When I'm with you.

13-14 лет. Восемь вечера, зима. На улице уже совсем темно, снег сыпет уже третий час подряд. На окраине города старая пятиэтажка без отопления и с мигающим светом. В ней холодно, но им тепло. — Ну вот и я ему потом в нос, так, БАМ! И он мне в скулу метит, прямо по глазам вижу, и точно! А я наклоняюсь, так, что этот верзила даже сообразить не успевает, и ему прямо между ног! — Скарамучча вскакивает с холодных ступенек, размахивая руками, имитируя удары. Он в очередной подрался с каким-то богатеньким ублюдком за то, что тот назвал их с Кадзухой крашенными выряженными девчонками. «Только девчонки красят ногти и делают макияж!» — тот кривлялся, пытаясь изобразить женский голос. — Скажите ещё, что вы из «этих»! — не унимался тот парень. Ну и Скарамучча терпеть не стал, и не важно, что он такой дохленький, совсем худенький — драки он любил, очень любил, особенно он любил, когда Кадзуха потом нежно обрабатывал его новые синяки. Это были самые лучшие моменты, ради которых, он, собственно, и дрался. — И ты не стал терпеть? — Кадзуха по-теплому улыбается, смотря на младшего друга. Тот с новым фингалом под глазом, но такой довольный. — Почему бы не просто проигнорировать, как я учил? — Да не мог я! — Скарамучча возмущённо сопит, поворачиваясь к тому лицом. — Он потом оскорбил тебя, назвав шлюхой просто потому, что у тебя крашенные волосы и подведенные глаза! — И ты поэтому избил его до потери сознания? Из-за меня? — У Кадзухи смягчается голос и теплеют глаза. Он раскрывает руки, приглашая того в объятия. — А как иначе, — Скарамучча недовольно буркает, но к чужому телу прижимается. С любовью. — Я же знаю, что ты никакая не шлюха и не подстилка. И волосы у тебя очень краси.. — он запинается, чувствуя, как краснеют щеки. — К-красивые, — тихо, буквально себе под нос. Но Кадзуха все равно слышит, и улыбается тепло-тепло. Кадзуха знает, что Скарамучча чувствует. Кадзуха хочет дать Скарамучче ещё чуть времени разобраться в себе. — Поехали ко мне, — Он шепчет это буквально в чужую макушку, гладит его спину. — У меня дома никого, родители снова в отъезде, я не знаю, насколько. — Поехали, — Скарамучча согласно кивает, вылезая из объятий первый, первым же выбегает из подъезда. Он без шапки и без куртки — его мать особо не заботит, что происходит с её сыном, поэтому на нем кадзуховский шарф и шапка, тёплая кофта и варежки. Скарамучча за это Кадзуху очень сильно любит. Когда старший выходит из подъезда вторым, в него летит снежок. Сразу, сходу. Скарамучча смеётся очень громко, открыто и искренне, и это не вяжется с его болезненным видом, огромными синяками под глазами и на теле, с торчащими рёбрами и худыми руками. Кадзуха думает, что Скарамучча очень сильный. Скарамучча Кадзухе очень доверяет. Скарамучче тринадцать, когда он, кажется, влюбляется в мягкий голос и тёплую заботу. Кадзухе четырнадцать, когда он твёрдо решает вытянуть Скарамуччу из дерьма, которое топит его, заставляя захлебываться. 16-17. — Послушай, Кадзуха… У Скарамуччи трясутся руки и слезятся глаза, дрожит нижняя губа и он еле стоит. Кадзуха улыбается как всегда — так тепло, поддерживающе, и он сразу чувствует себя в безопасности. Они в том самом доме на тех же ступенях первого этажа, только встретились. Потому что Скарамуччи на уроках не было, а рядом с ним лежит небольшой рюкзак. Кадзуха начинает догадываться, что случилось. Он накидывает на тонкие плечи свою куртку и притягивает парня к себе, позволяя тому беззвучно плакать. На улице завывает метель. — Кадзуха, она выгнала меня. Сказала, что я достаточно взрослый, чтобы жить и заботиться о себе самостоятельно, она даже вещи не дала мне собрать. Ни денег, ни одежды, ни еды, ни даже учебников, — и Скарамучча рыдает в чужой тёплый свитер. Ему только шестнадцать. За что она так с ним? — Мне некуда идти, меня даже на работу не возьмут, а если возьмут — мне очевидно не хватит на полноценную жизнь. Почему, Кадзуха? Каэдахара устало выдыхает, приподнимая чужую голову, сцеловывает слезы с чужого лица. Кому угодно за такое Скарамучча бы разбил лицо, но у Кадзухи губы совсем нежные, такие тёплые и успокаивающие, и он подставляет лицо, вцепляясь руками в чужой свитер. И плачет сильнее, потому у него, кроме Кадзухи и синяков по всему телу с плохой репутацией в подарок не осталось совсем ничего. Его жизнь вот так вот взяли и оборвали. — Поехали ко мне, — И голос Кадзухи совсем спокоен, нежен, так, словно весеннее солнышко светит, мягко согревая своими лучами. — На моей новой квартире хватит места обоим, ты же знаешь. — Не могу, — Скарамучча сжимает чужой свитер до скрипа ткани, и Кадзуха всерьёз беспокоится. За Скарамуччу, на свитер плевать совершенно. — Мне совесть не позволяет. Ты столько сделал для меня, заботился, кормил, одевал, и твои родители всегда были добры ко мне, я не могу… — Можешь, — Кадзуха гладит его голову, еле касаясь, успокаивая, даря защиту. Скарамучче с ним спокойно. — Поехали, я приготовлю нам поесть. Скарамучча в шестнадцать теряет дом, но вдруг понимает, слишком ярко и очевидно — любит. Кадзуху он любит. Не по-дружески, и на сердце так тепло становится, и слезы идут из глаз сильнее, когда он ест приготовленный Кадзухой мисо-суп в его квартире — родители подарили на семнадцать лет. Он не завидует — нет, он рад за него. До щемящего сердца любит. Кадзуха в семнадцать видит в чужом взгляде — разобрался, и наконец он может дать волю собственным чувствам, которые топят, погребая под нежностью и желанием защитить. Он берет Скарамуччу за руку, и видит, как сияют чужие глаза. 18-19. Они ссорятся. Впервые за все время. У Скарамуччи было сломано два ребра и вывихнута левая лодыжка, выбит зуб и разбиты скулы. Это первая драка с настолько серьёзными для него последствиями — и из-за чего? Из-за того, что очередная шайка очередных придурков решили, что оскорбить Кадзуху в его присутствии ничем не покарается. Они ошиблись — двоих увезли на скорой без сознания, ещё двое до больницы добрели сами. Но все четверо — парни крепкие, рослые, восстановятся быстро. А Скарамучча так и остался метр шестьдесят пять да весом в пятьдесят пять килограмм — Кадзуха его талию обхватить руками полностью может. Маленький и худенький. И организм у него слабый, ввиду очень херового детства и отсутствием элементарного нормального питания. Ребро срослось криво, и скорее всего, для нормального дыхания и отсутствия проблем в будущем придётся делать операцию. Дорогущую операцию. У Скарамуччи денег нет, а Кадзуха, имеющий достаточно богатых и влиятельных родителей готов заплатить. Но Скарамучча отказывается. Отнекивается всеми силами, говорит, что не надо, что тот итак сделал для него слишком много, и ему за всю жизнь не расплатиться за всю доброту. И Кадзуха впервые на него кричит. Его глаза полыхают злостью — и голос на Скарамуччу он повышает впервые, заставляя того испуганно замолчать, смотря снизу вверх неверяще. Кадзуха кричит на него. Громко и зло. — Ты не понимаешь, как я волновался! — Щурит глаза, сжимая кулаки. — Когда мы ехали в больницу, ты улыбался, лёжа без сознания! А если бы тебя не вытащили?! Множество гематом, ран, кровоподтеков! А если бы..! — Он не договаривает, делая судорожный вздох, чувствуя, как мокнут глаза. А Скарамучча молчит. Ему нечего сказать. Стыд накрывает, и он поджимает губы, чувствуя, как в груди что-то болит. В голове уже мысли о том, что стоит свалить с чужой квартиры куда подальше, сказав тому «спасибо» и не раздражать больше. Хотя, выживать дальше будет проблемно — он так, хоть и получил начальное образование, ни в какой колледж или университет не поступил, начав работать, как только заселился к Кадзухе. Денег еле хватало для того, чтобы покупать себе одежду и оплачивать половину от счетов за коммунальные услуги. И найти себе сейчас хотя бы какую-нибудь холодную студию будет проблемой, но кто он такой, чтобы жаловаться? Решать проблемы его не научили — научили от них убегать и избавляться. Вот и сейчас так — он старается как можно незаметнее уйти в свою комнату, дабы не мозолить Кадзухе глаза. Однако, стоит сделать ему шаг, как сзади раздаётся крик: — Стоять! — И Скарамучча замирает, готовясь к новой порции обвинений. Когда слышит шаги, ещё и к порции ударов, может быть, хоть и знает, что Кадзуха на него руку никогда не поднимет — страшно все равно. — Я с тобой ещё не закончил, — звучит грубо и резко, совсем рядом, и Скарамучча напрягается, когда его хватают за плечи, разворачивая. А потом целуют. Не нежно и мягко, как обычно, а грубо, кусая — Скарамучча всхлипывает прямо в поцелуй, когда чувствует, как его губу прокусывают. Тёплый язык проходится по новой ране, слизывая кровь, и он буквально чувствует чужую довольную улыбку. Воздуха начинает не хватать; сильные руки гладит бока, опускаясь на талию и прижимая к себе. Кадзуха слабым никогда не был, скорее, слишком спокойным, чтобы эту силу применять. Скарамучча, однако, никогда не был против, и такой Кадзуха — напирающий, руководящий, ведущий — возбуждает. До дрожи в сбитых коленках, остаётся только цепляться за крепкие плечи, сжимая их. — Не заставляй меня так больше волноваться, — Оторвавшись, Кадзуха шепчет в самые губы. — Я же люблю тебя, а ты вот так вот со мной. Ай-ай-ай, — Кадзуха качает головой, гладит спину, как любил это делать. Целует синюю макушку. Скарамучча только кивает, утыкается носом в чужую шею. У самого слезы на глазах собираются. Кадзухе девятнадцать — Скарамуччу он любит больше жизни, прижимает к сердцу, нежно целует и надеется, что тот больше не будет подвергать себя такой опасности. Скарамучче восемнадцать — он цепляется за крепкие кадзухины плечи, сжимает его ладонь и нежится в его объятиях, доверяя себя и свое сердце. Кадзуха сейчас единственная причина, по которой он продолжает улыбаться. 24-25. Скарамучча стонет, откидывает голову на подушки, весь выгибается, беспомощно дергая скрепленными и прицепленными к кровати специальными наручниками руками. Глаза закатываются — очередной толчок внутри него, проходящийся по чувствительной точке. Скарамучча Кадзуху сейчас не видит, но прекрасно знает — тот сейчас гадко улыбается, по-лисьи щурится, двигается медленно, изводя. Доводит до крайности ласками, а кончить не даёт, пережимая член у основания. Кто ж знал, что Кадзуха — тот ещё садист? Так ещё и гораздо больший, чем вечно дравшийся Скарамучча. Да и честно, он совсем не против — если это Кадзуха, то он будет только за, если его тело будут использовать так, как только захотят. Кадзухе в целом Скарамучча готов позволять гораздо больше, чем возможно представить. И вот они здесь — Кадзуха касается уже распухших от поцелуев-укусов губ, ведёт по ним языком, слизывая чужой немой крик. Ласкает измученную шею, руками сжимает его бока достаточно сильно, оставляя красные следы в виде ладоней. Улыбается. Это тело принадлежит ему. Скарамучча принадлежит ему. Он тоже принадлежит Скарамучче. У Кадзухи перехватывает дыхание, когда Скарамучча кончает третий раз за ночь, безмолвно содрогаясь всем тело. Дыхание его напрочь сбито, а из глаз снова льются слезы — удовольствия. Его слишком много, и он не выдерживает больше, тонет в нем, закатывает глаза и почти что задыхается. — Всё нормально? — Кадзуха спрашивает, уверенный, что все хорошо — у них есть стоп-слово, которое Скарамучча поклялся использовать, как только дело начнёт переходить границы. Но нотки беспокойства в голосе все равно скользят — мало ли что могло случится. Скарамучча просто хрипит, в полной мере ощущая, насколько громко он сегодня кричал. Кажись, завтра придётся ходить молча. — Не могу больше, — Слышно еле-еле, и Кадзуха понимает сразу, что действительно пора заканчивать. Выходит из чужого тела, и смотрит со всей нежностью и любовью, что у него есть. — Додрочи мне хоть, — Каэдахара усмехается, бросает в шутку после того, как расстегивает наручники. — Я то не закончил ещё, эх. Бросишь меня на полпути? — Он фыркает, смотря на чужое, ставшее недовольным от этих слов лицо. — Завтра носишь меня на руках. Весь день, — Скарамучча шуточно надувается, сворачивается калачиком, поджимая колени к груди и остро ощущая, как ноет тело. Да уж, Кадзуха сегодня очень постарался, и он мог бы продолжить дальше, судя по прерывистым вздохам в скарамучинну шею и звукам, с которыми обычно водят рукой по члену. Тёплая улыбка касается его губ, когда тот кончает на простыни с обрывистым стоном, и укладывается рядом, прижимая Скарамуччу к себе. Они в целом познавали все прелести секса вместе — их первый раз был до ужаса неловкий, забавный и нежно-искренний. Они до сих пор вместе иногда вспоминают это, посмеиваясь и улыбаясь друг другу. Это же надо было так влюбиться — кажется, раз, и на всю жизнь. Вот уже десять лет. Любят. Так аккуратно, тихо, целуясь трепетно, проводя тёплые вечера гуляя за руку, а холодные — кутаясь в объятиях друг друга, с кружкой горячего какао в руках. Скарамучче двадцать четыре, когда он прижимается к тёплой, сильной груди и внезапно осознает, насколько правильным был его выбор, насколько сильно — до безумия, до умопомрачения — он любит этого человека. Кадзухе двадцать пять, он перекидывает руку через тонкую талию, утыкается носом в шею и думает, что Скарамучча — самое ценное, что у него вообще когда-либо было, есть и будет. 29-30. — Официант! Налейте мне ещё красного вина, пожалуйста, — Скарамучча кивает головой, после тыкая в какое-то дорогое мясное блюдо в меню. — И вот это, пожалуйста, одну среднюю порцию. Кадзуха напротив него усмехается, с удовольствием наблюдая за своим уже официальным супругом. На безымянном пальце правой руки у обоих мужчин блестят кольца из золота, делавшиеся специально на заказ. Они сидят в ресторане в одном из небоскрёбов Токио, наслаждаясь красивым закатом из окна и вкуснейшими блюдами лучших поваров. На них красивые костюмы, дорогие часы, лёгкие улыбки на губах и бесконечные взгляды друг на друга. Даже сейчас их не оторвать — и хоть сидят они так не впервые, кажется, будто бы влюбляются друг в друга снова и снова. Даже после стольких лет отношений, после трех лет брака, им все равно друг другом не насытиться. Словно каждый раз человек перед тобою появляется снова, и каждый раз черты его лица идеальней, фигура слаженней, а одежда роскошней, хоть и совсем в них ничего не меняется. Как же можно любить друг друга настолько сильно? — Я плачу в этот раз, — Скарамучча кривит губы в полу-усмешке, пытаясь сделать вид уверенного человека. — На законных правах твоего законного мужа я собираюсь оплачивать все желания и требования своей жены, — Кадзуха чеканит уже заученную фразу и улыбается совершенно невинно. Скарамучче иногда очень хочется съездить по его самодовольной роже. Глаз дёргается. — Я тоже твоей муж! Никакая я не жена! И.. и вообще, — Он безбожно краснеет, надувается, обиженно фыркает и откидывается на спинку дивана, на котором он сидел. Кадзуха улыбается слишком нежно. Сравнивает его про себя с котиком — самым настоящим. Такой же прелестный, маленький, забавный и смешной. И как бы ему подошли ушки, и хвост… Кадзуха прокашливается, чувствуя, как мысли утекают не в ту сторону, и кидает взгляд на Скарамуччу — влюбленно-преданный, такой нежный и искренний, и тот понимает — злиться, когда на тебя смотрят так — просто невозможно. Скарамучча хихикает себе под нос, а потом смеётся в кулак, стараясь не привлекать много внимания. И улыбается в ответ. Преданно-нежно-влюбленно. Порция, что ему приносят — безумно вкусна. Мясо практически тает на языке, а гриль-овощи сочные, создающие идеальное сочетание вкусов в себе. Скарамучча довольно улыбается. — Хочешь попробовать? — Спасибо, дорогой, я наелся. Тебе будет полезнее, приятного аппетита. И оба улыбаются. Кадзухе тридцать, и у него собственный крупный бизнес, дорогущая машина, большая квартира в центре Токио и любимый — жена — муж, которого он зацеловывает по утрам, обнимает постоянно, и любит-любит-любит, готовый положить к его ногам весь мир — пусть только попросит. Скарамучче двадцать девять, и он ощущает себя самым счастливым, нужным, любимым. Он находит себя в писательстве и любом другом творчестве. И безоговорочно принадлежит одному человеку. И всегда будет — теперь, видимо, до конца своих дней из цепких объятий никуда не денется. Не то, чтобы он против. Они взрослые, состоявшиеся люди. Безумно друг друга любящие и ценящие — одним уже никуда нельзя, только вместе. С нежными поцелуями и тёплыми объятиями.