shining stars on your wrists

Кенма начал чувствовать дискомфорт в области правого запястья. Ощущалось так, будто его сковали железными цепями, тянут вниз на самое дно. Опустошение, застрявшее камнем в грудной клетке, когда ему исполнилось восемнадцать. Когда ещë вся жизнь впереди, когда он только начал свободно заниматься любимым делом и столько ещë недостигнутых целей. Он снимал небольшую студию на окраине города только потому, что это был единственный вариант. В ней были однотонные темно-серые шторы и большая кровать, для которой он купил новое постельное черного цвета. Как ему казалось, эти два критерия самые важные. Недалеко от кровати лежал волейбольный мяч, среди бесконечного количества гаджето и игровых дисков, которые он купил уже давно, но так ещë ни одну игру не прошел. У него все стабильно, разложено по полочкам, а в голове и ежедневнике планы расписаны на несколько месяцев вперед — это как кость в горле, которая не дает свободно наполнить легкие свежим воздухом. Утром, когда он проснулся, кожа на запястье воспаленная и красная, будто расцарапанная канцелярским ножом, а над тонкими переплетениями вен, которые слишком видно из-за его худого телосложения, он замечает неясное очертание россыпи звезд, на которое из окна падают солнечные лучи. У людей звезды — это бесчисленные маяки вселенной, которые появляются, когда родственная душа целует другого. И неважно, встретились вы или нет, а после десятой человек умирает. У Кенмы она только одна, въевшаяся еле заметным черным цветом, словно покрытая полупрозрачной пленкой. Парень сначала даже пытался стереть, отмыть её. Думал, сто это просто краска осталась, но нет. Осознание происходящего пришло не сразу, но он уже готов был умереть, провалиться под землю. Да что угодно, лишь бы вернуться в те дни, когда он не был во все это втянут. Козуме прекрасно делает вид, что ему все равно, что ничего особенного не происходит, привычно носит подаренные Хинатой на день рождение часы, скрывая позорное клеймо под широкой пластиной метала. Все так же покупает в любимом кафе яблочный пирог по вечерам и пытается пройти очередной уровень, разговаривает с Хинатой по телефону до самой поздней ночи. Все так же перед сном смотрит на ночное небо и грустно улыбается. Люди умирают из-за десяти звезд, которые безжалостно разрушают души и тела, топя их в бесконечном море огней боли. А Кенма все еще старается игнорировать, думает: «может, повезет», заклеивает правое запястье синими пластырямии и с любопытством рассматривает нелепые рисунки на них, но улыбается уже с нотками отчаяния. Кожа сильно раздражала и белела из-за постоянного отсутствия свежего воздуха и света, размягчалась и больше уже была похожа на что-то мерзкое. Блондин старательно делает вид, еще больше убеждает себя, что ему плевать, только вот сердце невольно ускоряется в груди, а по пальцам пробегает нервная дрожь. Это как отчет бомбы, которая взорвется через несколько секунд — страшно, но знаешь чего ожидать. —Ты раньше часы носил на левой, — замечает Хината, доедая свое клубничное пирожное с приторно-сладким вкусом. Кенма знает, пробовал. Если бы словами можно было убивать, то Шое только что пустил пулю прямо в голову с расстояния вытянутой руки. Кенма только скомкано улыбается, но ничего не говорит, внутри него одна сплошная сияющая звезда, точно такая же как на запястье. Хината замечает усталость в чужих глазах и странное напряжение, которое легко читается во всех действиях блондина. Он видит, как тот теряется, медленно травит самого себя, но ничего не говорит, и вселенная в этот момент совершает кульбит. За окном небо окрашивается в баклажанновый, и мелкий, как водяная пыль, дождь монотонно постукивает по стеклу, покрывая поверхность тонкой паутиной капель. Козуме удобнее устраивается на диване, кутается в теплый шерстяной плед и медленно тонет во всем происходящем. По стенкам прозрачного бокала бордовым пятном медленно стекает жидкость внутрь, а на телевизоре французская версия «Ромео и Джульетта», а потом он включит еще несколько душераздирающих мелодрам, совсем не задумываясь, что его история будет такой же несчастливой. — Я не собираюсь из-за тебя умирать, — говорит он, когда неприятный запах и гранатовые капельки крови просачиваются сквозь белую рубаху. На его запястье медленно, словно насмехаясь, вырисовывается вторая, еще меньше и аккуратнее, чем первая, звезда. Только эта более чёткая и давит изнутри, пульсирует,бьет электрическими зарядами по стенкам кожи. На часах первый час ночи, в округе город давно спит, а Кенма мерзнет, выгибается от боли, когда все внутри соприкасается со звездами, принизывая тело острой болью. Он задыхается, когда через несколько дней появляется третья, и собственные мысли разъедают изнутри, режут по и так потрёпанным нервам. У него джойстик выпадает из рук, бьется о пол и единственное, о чем Кенма думает, так это чтобы он не разбился. Ему тошно, он не помнит когда последний раз нормально ел, все трещит по швам, руку саднит до горящих комет перед глазами. Он впервые рвет на себе одежду и покидает квартиру с истерическим криком, разрывает глотку, когда злость начинает течь по телу вместе с кровью, кричит в небо и просит остановить все это. Во рту отвратительная горечь, а звёзды всë так же разливаются на его запястье, блестят и кровоточат. Козуме хочется сделать уже хоть что-нибудь, но он ничего не может. Он разбивает свою старую копилку, в которой собирался копить на новую компьютерную игру, чтобы купить нормальную пачку сигарет. Сегодня он, как и ввсегда, разбитый. Кенма снимает шелестящую плёнку и достаёт сигарету, зажимая её между губ, и проходится языком по фильтру, поднося огонь. Он впервые в жизни закуривает и сильнее кутается в тонкое кашемировое пальто, плотнее стягивая клетчатый шарф, будто удавку, на тонкой шее. Кенма выдыхает дым, что сразу начинает клубится в воздухе и чувствует, как металлический привкус оседает на кончике языка. Парень тушит приторно-мятную палочку о воспалённую кожу в надежде,что второму человеку будет так же больно, потому что он один терпеть это больше не может. Ветер сметает всё на своём пути: обрывки газет, выцветшие пятна листьев, оставляет лишь пустоту. Весь мир становится похожим на одно большое болото, где рано или поздно каждый утонет. На его руке вспыхивает очередная, пятая звезда, сразу на следующий день после появления четвертой, а его сердце болезненно ноет, он чувствует только ненависть ко всему миру — это сложнее, чем он думал. Беспомощность своего положения Кенма хорошо чувствует: оно идет рядом, говорит, что теперь будет всегда с ним, никогда не отпустит, сжимает его в свои объятия. Сегодня он пьёт горький кофе без сахара и молока, на столе привычно лежит кусок яблочного пирога, только вот в горло ничего не лезет, хочется выть от бессилия, а вселенная издевается, причиняет боль, которая неприятно растекается по всему телу. Он умирает во всех смыслах этого слова, когда видит шестую звезду, чувствует, как сердце теряет привычный ритм, начиная биться реже. Глубокие шрамы внутри и звёзды на запястье ноют, болят. Кажется, эта боль затрагивает даже кости, ломает изнутри. Бьётся штормовыми волнами о черепную коробку, а он ощущает себя разбитым, будто упавшая на пол фарфоровая чашка из маминого набора. Кенма крутится в кровати на черных простынях. Сон его беспокойный, больше напоминает полудремату и на утро он, как обычно, совсем не чувствует себя отдохнувшим и выспавшимся. За окном солнце медленно поднимается из-за горизонта, окрашивая небо в желтые цвета. И его маленькая галактика, ограниченная стенами, медленно погибает, как цветок без солнечного света. Дикое чувство. Этот вой, что рвётся из груди, чувствуется каждой клеткой тела. По коже пробегает табун мурашек, дышать на секунду становится тяжело, словно невидимый груз в один момент обрушивается на его плечи, придавливая к земле. Перед глазами полупрозрачная дымка, а мозг отчаянно пытается осознать всё происходящее. Его будто бьёт мелкими разрядами тока по всему телу. Секунды превращаются в минуты, минуты в часы, часы - в бесконечность. Кажется, что даже стрелка часов перестает двигаться, а занавески больше не беспокоит сквозняк, ранее проскальзывающий через приоткрытое окно. Парень уже с отросшими корнями волос, оседая на пол и прислоняясь лбом к поверхности деревянной кровати, кусает опухшие губы и глушит полу всхлип в укусе собственной ладони до крови. Он вообще слёзы терпеть не может, но сдерживаться уже нет сил. Он, кажется, практически приходит в норму, старается успокоиться и просто смириться с тем, что его конец неизбежен. На седьмую звезду Кенма почти никак не реагирует, не задыхается, а лишь нервно сглатывает. Будущее уже не представляет, потому что очень скоро он и настоящего лишиться и даже не заметит этого. Это словно хроническая болезнь, которая не лечится лекарствами, антидепрессантами или другими людьми. Только одним единственным - главным убийцей. Хината предлагает ему увидеться спустя неделю, в их кафе, где один безумно любит яблочные пироги, а второй клубничный десерт. — Как давно? — Я не помню. Недели три, может больше. — пожимает плечами как-то равнодушно, опускает взгляд на уродливую тёмно-бордовую кляксу с растёкшимся кленовым листом. — Я не запомнил. Натягивать улыбку становится всё сложнее, но она всё ещё выглядит по-настоящему искренней. Хината сводит брови и недоверчиво закусывает губу. — Может, всё обойдётся? — Не похоже. — Мне так жаль,— говорит он. — Правда. — Мне тоже. У Козуме на запястье жжётся. Появляется девятая, чернеющая и горящая, вырванная из ночного неба звезда и это, кажется, практически конец, усмешка судьбы и конечная станция. И парню смешно от собственной никчёмности. Впервые в жизни он решается сходить в галерею, ведь Шое не раз звал, говорил как тут круто и то что они с Тобио каждую неделю подобные места посещают. Он хочет хотя бы раз сходить с ним туда. Кенма опаздывает, последнее время это уже вошло у него в привычку, стало традицией, так сказать. В помещении классическая мелодия разносится по коридорам, но Кенма упорно продолжает шагать вперёд, ничего вокруг не замечая. Прямо на выходе с лестницы едва заметно улыбается Хината, как подобает в высшем обществе, приветливо поднимает уголки губ. Кивает головой, чуть наклоняя её набок, присматриваясь. Словно как всегда, но как всегда не будет уже никогда. — Пунктуальность — явно не твоя сильная сторона, — не спрашивает, утверждает он, а Кенма улыбается привычно, развязывая шарф на шее. — Покажешь? — Конечно. В переплётах лабиринтов и светлых залах на стенах висят картины: от модернизма до самого классицизма, с пейзажами и бушующими океанами. Они застывают практически в самом центре, у колонны с парой маленьких картин, и когда Кенма переводит взгляд на прямоугольное изображение, он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, оставляя чёткие полумесяцы. Под рёбра будто вонзается тысяча иголок, и он нервно облизывает пересохшие губы и почти неслышно шепчет: — Красиво, — передним, на угольно-чёрном полотне - небо, усеянное тысячей звёзд и осколки Луны, целая Галактика. —Ты же хотел,если с играми ничего не получится, пойти учиться на художника, — начинает Хината, выдерживая многозначительную паузу. — Несбыточная мечта, — говорит и всё ещё смотрит. — Почему же? — Не думаю, что доживу, — сиплым шепотом отвечает он, думает всего несколько секунд, а Шое смеется, улыбается так, словно знает наперёд и говорит: — Доживешь. Кенма хмурится, втягивая воздух шумно, а сердце пропускает удар. Звёзды на его запястьях горят и разбиваются, и чужие голоса звучат гулом в голове, это как самая настоящая пощечина. Взять себя в руки получается, но с трудом, он зависает на долгие четыре минуты, отсчитывая до пятидесяти и обратно. Незнакомый парень идет лениво, на нём шёлковая чёрная рубашка, заправленная в классические штаны того же цвета и туфли, на которых бликами играет свет. Он зажмуривается, отсчитывая секунды, потому что когда родственная душа делает шаг навстречу, внимательно смотря из-под густой смоляной челки, на дне его глаз пляшут черти. Кенме хочется ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть, крепко зажать ладонями уши, он отказывается верить в происходящее, жмурится, ладонью трёт лицо, а что-то внутри замирает и летит вниз. Дома он захлёбывается слезами, он больше так не может, хочется собственноручно себя задушить, вскрыть вены, да что угодно, просто пусть станет легче. Он смотрит в телефон, на перекошенную копию картины «последний день Помпеи», которую сфотографировать успел, на засохшие лепестки роз, плавающие в вазе, и закрывает глаза. Кажется, это финиш, конец какого-то скучного дешевого романа, и в этой мелодраме он не останется счастливым, его медленно и мучительно убивает человек, который должен наоборот спасать. Внутри все переворачивается, а безбожный холод добирается до сердца. Кенма устаёт кутаться в теплые вещи, стараясь побороть насквозь пронизывающий холод самостоятельно. Он ощущает лишь одиночество, которое, не отпускает его из своих цепких лап. Сидя на кухне, когда за окном ночь, он все так же смотрит на небо, пьет кофе без каких-либо добавок, а звезды на небе почти такие же, как у него на запястье.

***

Он выходит ближе к вечеру, когда город вспыхивает чередой сияющих многоэтажек и нескончаемым количеством неоновых вывесок. Кенма идёт к выключенному фонтану в парке, присаживается на уже знакомую лавочку, закуривает, выдыхает дым рассеивающийся пеленой над лицом. — Любишь осень? — он почему-то сразу узнаёт голос, хотя слышит его впервые в жизни. — Даже не скажешь ничего? Блондин моргает несколько раз, шумно выдыхая, поворачивает голову и сталкивается с прямым взглядом. В какой-то момент незнакомец едва заметно улыбается, смотрит с тихой грустью в глазах, а у Козуме не хватает смелости улыбнуться в ответ, он проглатывает образовавшийся в горле ком и выдавливает из себя после секундной заминки: — Нет, никто не любит. Кенма смотрит на него, разглядывает до мельчайших подробностей, пытается наполниться им до самых краёв. — Куроо Тэцуро, — произносит, заставляя мурашки рассыпаться по коже и сжаться что-то внутри. Он понимает, что всё плохо, что всё просто летит к чертям, потому что не так должно быть, совсем не так. —Козуме Кенма, — шепчет он одними губами, заминается, молчит и делает вид, что ему ни капельки не больно. От собственной беспомощности Кенма хочет разрушить себя от самого основания. У него взгляд туманный, будто бы до сих пор он до конца не осознавал то, что происходит и поэтому просто смотрит, не отводя глаз, а сердце бьётся так, что крошит изнутри грудную клетку. Он говорит: — Ты меня чуть не убил. — Я знаю, прости, — сдавленно хрипит. Говорит, как ребёнок. — Ты мне противен, — выплёвывает слова ядом, забираясь пальцами в собственные волос, голос звенит напряженностью и переливами злости. Губы Кенмы трогает вымученная усмешка, он положительно качает головой и про себя повторяет «я знаю». Они не встретятся больше, Кенма знает это так же хорошо, как и сам Куроо. Он делает неловкий шаг назад, отрываясь, неустойчивая обувь немного скользит по земле и внимательно ведёт взглядом по умиротворённому лицу Куроо. Это был момент одновременно отравляющей и исцеляющей нежности. Только вот сама его родственная душа похожа на разбитое стекло, сквозь которое просвечивает реальность. Чувствовать чужое тепло рядом почти непривычно, для него этого слишком много, просто слишком-слишком-слишком. Козуме шмыгает носом, смаргивает первое проявление слёз, но на самом деле никаких слёз и нет совсем, он все выплакал за последние чёртовых полтора-два месяца. Внутри что-то набухает так сильно, что вот-вот порвёт его на части. — Всё в порядке. — Сделаем вид, что всё в порядке, — говорит Кенма, для убедительности кивает и голос у него хриплый, сломанный. Держаться на плаву в этом океане эмоций становится как никогда трудно. И Тэцуро знает, мягко улыбается, как бы говоря, что всё действительно хорошо, и в янтарных глазах читается: не иди за мной. Поэтому Кенма делает шаг назад.