Четверо

            Их четверо было. Два брата и две сестры, родившихся не из света и тьмы, как все прочие, а из людских пороков, страданий и стенаний.              Четверо. Имена, предвещающие конец. Бешеные псы, вырывающиеся на свободу друг за другом. Непреклонные, неотвратимые. Друг за друга горой. Волки, санитары вселенной.              Мир цикличен, мир порочен, склонен умирать и возрождаться вновь. И даже Свет, порой, способен выпустить из клетки верных слуг, желая наказать детей своих.              И первой на сцену выходит та, чье имя вселяет отчаянье, пронизанное мольбами и плачем перед неотвратимой гибелью, ведь нет от неё лекарства.       Чума. Бледная и белокурая, живая и неистовая в своей ярости, в жажде обладания и покорения. Завоевательница, натягивающая тетиву своего лука с отравленными гангреной стрелами.              — Пуф, пуф, сегодня я ваш Купидон! Я херувим! Я Лерайе и Артемида! Бежать бессмысленно! — она хохочет, пуская стрелы одну за одной. Налетает волной, внезапно, неумолимо, непредсказуемо. Хищная, жаждущая страданий с горящими воспаленными глазами и острыми клыками. Веселится, танцует на костях взбалмошная дикарка. Не укрыться, не спрятаться, не вздохнуть. Чума — сам воздух, Чума всюду поет свою веселую песнь.       

«Если ты меня повстречаешь,       

И-а-о, и-а-о!      

Во мне уж души не чаешь!       

И-а-о, и-а-о!       

А мне идти по мирам,       

И-а-о, и-а-о!       

Как же приятна игра!      

И-а-о, и-а-о!».       

             — Иди и смотри, АхХах иди и смотри!                     Смотри, страдающий мир, погибающий от язв и сгорающий в лихорадке. Следом за Чумой приходит Война.              Могучий и жестокий, красивый в своей беспощадности верхом на кроваво-красном драконе, вооруженный проклятым мечом. Волосы цвета серебра, как у сестры, щеки пылают, как и яростные колкие очи, без ошибки улавливающие в душах гнев. Он ищейка, он нюхает и находит, а после распаляет с хитрой усмешкой садиста.                    Превращает гнев в ярость. Неприязнь в ненависть. Напряжение в насилие.        И льется кровь, и сталкиваются в битве целые народы, уже замученные Чумой, и звучат над землею предсмертные вопли, да летает воронье над грудами павших, мёртвых тел на вытоптанных полях.              Воссоединяется Война с Чумой, и вместе пьют они нектар из боли и мучений, из гнева и отчаянья, питаются, насыщаются. Вечные и прекрасные в своем ужасе, воспетые в песнях, обруганные в балладах. Рука об руку идут они по выжженным и вытоптанным полям, повелевая захваченным миром, и падают им под ноги свергнутые цари и властители уничтоженных империй и лижут им сапоги, моля о милости и пощаде.              А за братом и сестрой молчаливо шагает Глад. Верхом на вороном коне с гривой чернее самой темной ночи. Худой и жилистый с осунувшимся лицом и длинными тонкими пальцами. Мертвенно-бледный он хмуро взирает единственным глазом на спины Чумы и Войны, завидуя их напору и красоте, тому огню Ада, что пылает в их сердцах. Сама суть — живое Пламя. Голод же холоден, сер и безмолвен, но от этого ещё более жесток. Он убивает медленно, высасывает тела, калечит души, иссушает и выпивает все человеческие слабости. Всё, что вызывает людскую жажду, будь то власть, похоть или любовь, обжорство или гордыня. Любая зависимость, доведенная до апогея, без чувства насыщения, как бездонный колодец, в котором можно утонуть, так и не выплыв на поверхность.              И замыкает четверку страшная и самая могущественная сестра: Смерть. На бледном скакуне, простоволосая и элегантная. То девушка, то старуха. Древняя, как сама жизнь, могущественная и всепрощающая. Жестокая и милосердная. Пожинает она плоды своих братьев и сестры, беря их за руки, ведет за собой безмолвную армию мертвецов, лишённых боли… апатичных и покорных слуг.              За Смертью следует Ад.              Но разве пустошь перед нею можно назвать Раем?              

«Они стоят вчетвером на высокой горе,       

И ветер теребит белизну их волос.       

А мир, догорающий в алом огне       

Пожирает трехглавый неистовый пёс»

             Так жили они, неразлучный квартет. Спали в спокойное время вечным непробудным сном, и восставали, чтобы наказать, усмирить, поработить. Покой не может длиться вечно. Мир требует крови, тяжелых времён. Ведь только тяжелые времена порождают поистине сильных людей — строителей нового Покоя. Но Покой развращает, расслабляет и порождает слабость. А слабые люди вновь создают тяжелые времена. Всё повторяется из века в век, всё циклично.              Чума и Война продолжали резвиться, упиваясь страхом и яростью, сталкивали марионеток лбами, пили их кровь и страдания из золотых и костяных кубков. Голод таскался за ними, как хвост. Но Смерть отдалялась всё больше. Милосердная, всё чаще спускалась она на землю, отвечая на призывы обреченных, молящих избавить их от мук, целовала и забирала с собой — в царство, где больше нет чувств. Пропускала через себя, очищала. Не поднимала больше орды мертвецов, не натравливала их на истерзанный мир, лишь успокаивала метущиеся души.       — Ты теряешь хватку, сестрица, — осмелился как-то заметить Война. Чума в откровенном желто-зеленом платье сидела на его коленях и кормила брата сырым мясом. Кровавый вязкий сок стекал по её и его губам, но пристальные глаза Войны были обращены к Смерти.       — Моё счастье не в бесконечном насилии, — спокойно и твёрдо ответила она, на что Чума нагло расхохоталась.       — А разве не для того мы существуем? Не потому ли мы ещё живы? За весной приходит лето, сестра, а за ним — зима. Таков порядок.       Смерть встретила её дерзкий опьяненный взгляд своим — тяжелым и равнодушным.       — Вы прикрываетесь работой, а на деле лишь самоутверждаетесь, мучая смертных. Забавляетесь, как дети. Бессмысленно.       Голод хмуро пригубил райского нектара, решив не вмешиваться. Чума хотела что-то возразить, уже скривила вульгарно-красные губы в улыбке, но тут Война резко скинул её с колен, переключая внимание. Перечить Смерти они боялись. Хоть и сестра, а существо на порядок выше. Их породили пороки людские, её же — само существование жизни. Они подчинялись законом своей вселенной и своих творцов. Она — одна на все возможные миры.       Смерть в полной мере осознавала собственное могущество, осознавали его и её родичи.       На следующий день она покинула их. Бестелесной дымкой пошла по мирам, рассекая время и пространство. Измерения, цивилизации, вращающиеся каждое на своей оси, и не подозревающие друг о друге. Похожие, но в то же время разные. Обласканные Светом и напуганные Тьмой. Грешные и праведные, добрые и злые. Люди? Эльфы? Орки? Маги? Какая разница? Все они рано или поздно встречаются с нею лично.       Смерть плыла меж облаков, оказавшись в одном из миров, за которым наблюдала. Временные рамки, близость гибели цивилизации, и всё же что-то привлекло её.                    Опустилась на землю, очутившись в большом шумном городе, в темной и грязной подворотне, где пахло мочой, мусором и кровью. Чьи-то тихие стоны доносились из-за мусорного контейнера. Обретя облик хрупкой беловолосой девушки, Смерть ступила в темноту, завернув за угол. И увидела его. Мужчина, молодой и полный сил, лежал на земле, зажимая ладонью огнестрельную рану в животе. Кровь обильно текла меж его пальцев, он почти потерял сознание.       Она села на корточки и оглядела свою находку: Силён. Импульс борьбы толчком энергии бросился к ней, и Смерть жадно вдохнула. Мужчина цеплялся за жизнь, боролся с нею, хоть и ощущал её ледяное дыхание.       — Тшш, — она пригладила его слипшиеся от пота волосы почти нежно, — боль скоро утихнет.       Мужчина чуть приоткрыл глаза — зелёные и отчаянные, посмотрел на неё в упор, и что-то кольнуло в каменном сердце Смерти. Он хотел жить, так сильно хотел, что готов был продать душу Тьме, лишь бы остаться в знакомом ему мире. Таких много, Смерть это не удивило. Но в этом мужчине чувствовалось нечто неуловимо особенное. И она… испугалась собственного порыва, и испуг этот вызвал искреннее удивление, за которым пришел чуть ли не детский восторг. Её тяжело удивить, и всё же…       Кто-то уже бежал к ним, неподалёку орала сирена, всё приближаясь. Услышав близящуюся помощь, мужчина закрыл глаза, а Смерть всё также стояла над ним в своей аномальной нерешительности.       — Ранение, кто стрелял? Это ваш родственник? Когда вы его нашли? — вопросы, вопросы сыпались со всех сторон. Кто-то светил фонариком ей в лицо, и тон становился требовательным и раздраженным. Она отвечала неохотно, уклончиво, играя необходимую роль. А когда мужчину забрала карета скорой помощи и под вой сирены повезла по улицам, Смерть отправилась следом, словно что-то её тянуло именно за ним, именно туда.       Его звали Джон. Обычное имя, ничем не примечательное. Распространенное во все века. Он работал в полиции, помогал людям, отчаянно бился за справедливость, отдавая всего себя. Смерть читала всю его судьбу, тяжелую судьбу, что пыталась сломать, но вместо этого только закалила. Как ледяная вода придаёт раскаленному металлу несокрушимую твердость.       Она сидела у больничной койки, когда Джон пришёл в себя. Посмотрел на неё, разлепил бледные сухие губы:       — Я помню Вас… как Вас зовут?       — Салин, — ответила она, пряча слабую улыбку.       — Спасибо тебе, Салин, — прошептал Джон, попытавшись коснуться её руки, но Смерть отдёрнула ладонь, не позволив. Слишком опасно. Любой, кто коснётся её, отправится в небытие, а этого мужчину она собственноручно оставила жить, взяла под своё покровительство.       Ещё не понимая, не осознавая постигшей её слабости. Только начавшего зарождаться осознания. Она будто взглянула другими глазами на все миры разом. В каждом из них есть что-то прекрасное, что-то чистое и до сих пор пронизанное светом. Разве же заслужили они расправы? Разве заслужили хохот Чумы? Жестокость Войны? Обреченность Голода?       Порядок и Хаос всегда идут рука об руку. И Свет, порою, более жесток, чем Тьма. Законы вселенной тверды и беспощадны, не дают лазеек. И когда какая-либо цивилизация достигает пика величия, сравнимого с богом, когда постигает тайные знания, хранящие в себе основы мироздания, она обречена на крах, на гибель, на апгрейд, на низменное возвращение к началу.       Смерть чувствовала приближение сестры и братьев. Их тени, нависшие над миром Джона и над ним самим. Но ничего не могла поделать. Только миг. Маленькая радость, чей жизненный цикл удручающе мал, но разве не мгновение счастья определяет вечность?