Я не плачу, это просто слёзы

Отчётливо чувствовался запах спирта. Николай Павлович понуро сидел за столом, болтая алкоголь в прозрачном стакане. Над бровью была запёкшаяся ранка, губа треснута, а на сломанной переносице белела повязка. Он смерил Дементьеву взглядом исподлобья: — Почему в гражданской одежде? — он взялся за рукав лётной куртки, но тут же отдёрнул руку, увидев на своих пальцах кровь. — ??? — Небольшие трудности с анархистами. Но я вас уверяю, сейчас всё в порядке. — капитан посчитала нужным ответить на немой вопрос полковника, пока тот брезгливо вытирал кисть о штанину. Он ничего на это не ответил, а только состроил будто бы обиженное лицо и залпом осушил стакан, не сводя пристального взгляда с Дементьевой, после чего поморщился и потёр переносицу. Было видно, что он недоволен и раздосадован сложившейся ситуацией, но разговор начинать не хочет, хотя знает, что надо. Ещё более удивителен тот факт, что он где-то смог достать спиртное, хотя во время Мироярской ЧС спецслужбам ни алкоголя, ни сигарет не полагается. Для «Цербера» даже в уставе чётко прописан запрет на подобные вещества. Тем не менее, на замечание об этом Николай Палыч ответил: «Это вам всем нельзя, а мне можно». — У тебя большие проблемы. Ещё немного, — он многозначительно указал на своё лицо — И тебя бы без вопросов отдали под военный трибунал. Но я обещаю, ты там ещё побываешь. — Николай Павлович, — ноль реакции. — Товарищ полковник. Я понимаю, нос болит, голова болит, но разве вас не интересуют подробности только что проведённой операции? — На куртке у тебя уже все подробности… Некролог я и сам могу посмотреть. — полковник морщится. — Докладывай. — В восточных окрестностях района в оцепление была взята основная часть анархистов, после чего 50 человек доставили в подконтрольный Церберу изолятор. Юстиция частично взята под контроль. — Дементьева сцепила руки в замке и на пару секунд замолчала, обдумывая свои слова. — Я вас могу, конечно, пригласить участвовать в допросе, но если вы будете так же остро реагировать… Полковник стукнул по столу. — Секунду! Во-первых, не надо мне ставить условия, а во-вторых — поздравляю, операция удачная, но при чём здесь моё разбитое лицо? — и будто, чтобы убедиться, что это всё ещё так, потрогал кровавую корку над бровью. — Потому что не надо мне портить операцию. — ДА ЧТОБ ТЕБЯ ЧЕРТИ ВЫЕ- — Николай Павлович осекается и закрывает голову руками, приговаривая «Тихо, тихо…», ибо нос всё ещё болит. К счастью, Дементьева никаких действий не предпринимает. Помедлив, полковник наливает себе ещё. По телу постепенно начинает разливаться приятное тепло, которого так не хватало. Он делает несколько маленьких глотков, и постепенно голова его освобождается от навязчивых мыслей, тело расслабляется. — Так что там насчёт допроса? – его глаза блеснули, и он подался вперёд, подперев подбородок рукой. — Ничего особенного. Это конечно не дело первой необходимости, но в целях безопасности лучше вытащить из тех ребят всё, что могло не выйти за пределы клана. — она рассказывает медленно, разглядывая при этом внезапно разгладившееся лицо полковника. — Но к Вадиму мы вас вряд ли пустим, опыт показывает, что вам нельзя рядом находиться. — Я что, неуравновешенный по-твоему? — Есть такое. Знаете, меры предосторожности лишними не бывают. — Что ж вы, спецназовцы, так с этими бандитами носитесь? То Чёрного достали, вылечили, у себя придержали, ты вон его, тц, защищаешь, — он заметно скривился. — А теперь насобирали аж четыреста человек, так ещё и допрашивать планируете. На кой хер? — Стратегия, Николай Павлович. Сами смотрите: Чёрный погибает — анархисты становятся ещё более неконтролируемыми и непредсказуемыми. Чёрному плохо, или он упирается — проблемы с транспортировкой. Он покалечен в день операции — не будет хорошей приманки для его соклановцев. Не будет приманки — никто не придёт с опущенным оружием, Юстицию накрыть не выйдет. Всё просто. — Дементьева улыбается и разводит руками, причём делает это с таким выражением лица, будто объяснила очевидную вещь. — Ну да... А меня, как обычно, ты и не спрашивала. Тьфу ты, мобилизуют всяких ментов, возись ещё с ними... — Пугачёв старается смотреть на капитана максимально обвиняющим взглядом (насколько позволяет припухшее нижнее веко). — А, так вот в чём проблема. Не окажете ли вы нам честь своим присутствием на завтрашних допросах? Вас все очень ждут. — Хотя бы так. Но можно было и поуважительнее. — Ну что? Мне же не на одно колено сейчас вставать? — Прекращай ёрничать! Кто бы знал, что ты себя так ведёшь. А то Беляев жалуется, "не смеётся и не шутит" говорит. — полковник сосредоточенно смотрит в стакан, допивает пару капель со дна и прячет бутылку в стол. — Вот что ты за человек такой... Сначала мне нос ломаешь, потом ещё и издеваешься... Вообще с тобой дел никаких иметь после такого не хочется... — Беляев и так часто жалуется, что тут поделаешь. — капитан наблюдает, как лицо Николая Павловича становится всё более мрачным, а глаза начинают грустно поблёскивать. — Вы обижаться только не думайте. Сейчас из—за выпитого он почти по—детски дуется. Это забавно, но зная его мстительную натуру сложно не догадаться, что будет дальше — если он и правда затаил обиду, дальше будет только хуже. — Товарищ полковник? Товарищ полковник упорно молчит. — Придёте же? А то некрасиво получится. Да и по правилам вы там быть обязаны. — То то ты правила всегда соблюдаешь. Давай начистоту, в чём подвох? — Никаких подвохов. — Да ну, не может такого быть. Я же тебе все операции "порчу", — он изображает кавычки пальцами. — А тут сама приглашаешь? Да? Так и в чём секрет? — Какие секреты? Какие подвохи? Как человек вы может и конфликтный, а вот работу свою выполняете хорошо, здесь уважаю. Так давайте без этих унизительных подозрений. — О-о-о... Вот как... Можешь же, когда хочешь... — Предупреждаю заранее, без радикальных мер. Допрос тоже по уставу, без рукоприкладства. — Ехехех, по уставу... Не узнаю тебя. — полковник отвернулся и глупо захихикал, прикрывая рот ладонью. — И что, даже пытать никого не собираешься? — Так нельзя же. — Дементьева прищуривается. — Или разрешаете? — Это сейчас контроль за этим бешеный, чуть что — понижение в звании. Нельзя пытать старыми методами. Хотя... Так эффективнее было. На Кавказе мы с пацанами этим грешили. — он откидывается на спинку стула. — Вот, к примеру, паяльник прикладывается и держится, пока человек что—нибудь не скажет. Уже гарью пахнет, а его всё равно держат. Знаешь, как больно? — К сожалению, да. — капитан поправляет воротник водолазки, скрывающий тонкие белёсые ожоги на шее. После пары рюмок полковника потянуло на разговоры, причём какие. Едва ли он в любой другой раз так легко и открыто говорил бы о себе, своей жизни. Видимо он один из тех, кому алкоголь развязывает язык. — Я сначала переживал, боялся, мол, как так, что за садистские методы... Тьфу, гуманизм. А когда они моего товарища по стенке размазали, — Николай Павлович на минуту замолкает, хмурится и цепляется ногтями за столешницу. — Я втянулся. Это не люди, и жалеть я их смысла не вижу. Как у них пальцы хрустели, как они орали... Вот сейчас, — он закрывает глаза и поднимает указательный палец. — Прямо в голове слышу. Дементьева усмехается. — И это мне вы угрожаете военным трибуналом? — Эй! Ты меня с собой не сравнивай. Смотри, получишь, тогда не захочется больше пререкаться. — поджимает губы. По нему видно, что он сердится. — И тем более руки распускать. Николай Павлович явно всё ещё недоволен тем фактом, что кто—то из подчинённых разбил ему лицо на людях. Хоть он и был настроен серьёзно, Дементьева больше опасалась обвинений в неподчинении и геноциде, тем более основания были. Будет ли вся эта длительная кампания по ликвидации заражения признана военным преступлением или вынужденной мерой, зависит от исхода эпидемии. До инцидента с лицом ещё можно было полагаться на полковника, который стал нейтрально относиться к зачисткам, но теперь он скорее всего поспособствует выдвижению обвинений. — Тебе самой-то не стыдно? Ходите, больных этих выковыриваете, они прячутся, а вы всё равно ковыряете... а потом — БАХ! — Пугачёв крикнул, изображая выстрел, и потом сам же зачем-то закрыл уши. Капитан, глядя на это, только подумала, что совсем, наверное, деду крышу сорвало. Хотя, по правде говоря, таким он ей нравился куда больше — без надменного взгляда и командной интонации в голосе. — Боятся они тебя. Я, когда в 2010-м на рейде был, от меня тоже разбегались... Сначала наоборот догоняли, а когда я одному из них голову ногой раздавил, перепугались... Но эти-то бандиты, а тебя мирные шугаются... Дементьева слушала молча, изредка задумчиво перебирая пальцами короткий мех на вороте куртки. Вроде как ничего её здесь больше не держало, но с другой стороны было интересно, что полковник ещё понарассказывает. — Не помогло им это, теперь в земле гниют, уроды… Я же ради этого и шёл туда, с мыслью об их смерти из ямы с трупами выползал. Но не было никакого облегчения… — Николай Палыч замолчал и пару раз печально икнул. — Только казаться мне начало, что я в жизни что-то упустил. Хотя что, да мне и до сих пор так кажется… Сын террористом вырос, жена нервная, от каждого скрипа дёргается… Судя по мимике Пугачёва, несложно было догадаться, что в его голове вертелись тяжёлые мысли. — Я прямо смотрю, а у неё в глазах страх, даже обнять себя не всегда даёт… Вообще ко мне стала по-другому относиться. А я же люблю её, ну… Ну я извиняюсь же, если не так что сделал… извиняюсь же... А слушай, как там тебя по имени… Аня. Вот у тебя есть хоть кто-нибудь? — Это смотря о чём интересуетесь. — капитана вопрос насторожил. — Ну как… Любишь кого-то? Пока Николай Палыч повествовал о своей тяжёлой жизни, не особо обращая внимания, слушают ли его, Дементьеву всё устраивало. Но участвовать в диалоге с пьяным начальником она не собиралась, да и вопросы о личной жизни никогда ей не нравились. — На данный момент никого. Об остальном предпочту не распространяться. — и уже отвечает по привычке сухо, явно потеряв интерес к разговору. — Ну ты конечно даа… Напоминаешь мне друга, того самого, который подох к чертям. А вообще знаешь, мы бы с тобой и подружиться моглии... — Пугачёв начинает размытым взглядом смотреть в лицо капитану. — Если бы мне тебя прибить не хотелось… «Вы не первый» — промелькнуло в голове у Дементьевой, но пока она обдумывала, стоит это говорить вслух или нет, полковник вдруг тихо выругался. — Бля… Ну как так-то… Наговорил тебе тут всякого, не отстанешь же теперь, сволочь… — А может употреблять стоит поменьше? На посту особенно. — надо же, как быстро он осознал свои слова. И явно снова разочарован и сердит, но язык у него заплетается, так что разговаривает он не грозно, а даже как-то обиженно. — Говорят, болтун — находка для шпиона) — Ну тебя. Не знаешь ты ничего. Сижу, грустно так, выпил — хоба, весело… а потом опять грустно. А вообще… Знаешь почему я пью? Знаешь?! — Николай Палыч даже приподнялся со стула и наклонился к капитану, остановившись в нескольких сантиметрах от её лица. От него нехило тянуло спиртом и ещё слегка каким-то одеколоном. Повисев в таком положении на пару секунд, он в сердцах стукнул по столу и обессиленно опустился обратно в сидение. — Потому что дурак я. Его глаза покраснели. — А вы все издеваетесь ещё… особенно ты… Что, не нравлюсь тебе, даа?.. Не нравлюсь?.. Так и скажи… Сломай мне ещё что-нибудь… Нууу? — Товарищ полковник, вы, по-моему, перебрали. — Ну вот и иди… отсюда. Доста-али, видеть вас всех больше не могу… вымета-йся… — он одной рукой закрыл лицо, а другой стал дёргать Дементьеву за рукав. Так как дважды просить её не нужно, капитан, отцепив от себя обмякшую руку полковника, поднялась и стала отходить в сторону двери. Теперь она заметила причину, по которой Николай Палыч так поспешно её выгонял — в его пьяных глазах блестели слёзы, которые он сейчас так старательно прятал.