Бесценное

      — Снова ты вынуждаешь искать себя по всему городу Сумеру! — немного обиженный голос раздаётся за спиной вместе с гневным топотом.       Аль-Хайтам дёргается в комфортабельном мягком кресле, откладывая книгу, которую уже практически дочитал. Не то чтобы он не слышал шажков, просто секретарь не знал, что напасть надвигается прямо на него. Обычно к нему никто старается не подходить, за исключением Кавеха, конечно, который ором устроит переполох во всём Доме даэны, и… Тигнари. От него аль-Хайтам точно не хотел прятаться.       — И тебе добрый день.       Аль-Хайтам стягивает наушники, когда лесной страж подходит ближе и с агрессивной живостью роняет себя в кресло рядом. В мгновение весь мир непривычно заполняется разными трещащими, шумящими и гудящими звуками, доселе не слышимыми секретарём сквозь плотный материал наушников. Теперь ему неуютно из-за обострения органов чувств в таком огромном помещении, резкая стрекотня за соседним столиком почти физически режет слух. А Тигнари живёт с этим всё время. Нужно проявить солидарность.       — Серьёзно? — обиженно продолжает он. Почему-то Тигнари нетипично злится сегодня, а аль-Хайтам даже не успел натворить ничего противоправного ни в лесу, ни в отношениях. Он буквально продрал глаза час назад, заварил себе крепкий кофе и сразу пошёл читать. Даже при сильном желании кому-то насолить он бы не сделал этого — слишком был разморён книгой и тишиной. Даже чуть не задремал.       — В чём я виноват? — смягчается аль-Хайтам под натиском жалобно больших и сверкающих в свете ламп глаз-блюдцев.       На них никто не обращает внимания, конечно, студенты Академии рьяно гоняют материал, перечитывая кипы книг днём и ночью, а такие же вымотанные суетой релаксаторы, как и аль-Хайтам, спокойно уткнулись в какой-нибудь безбожный лёгкий роман и носа не высунут до вечера. Аль-Хайтам тянет руку к взбаломошенному личику Тигнари, и осторожно обнимает ладонью его щёку. Тот закрывает глаза поддаваясь временной слабости, и аль-Хайтам успевает нежно погладить большим пальцем усталые веки. Тигнари сладко жмурится, заставляя секретаря Академии чувствовать себя почти странно — он не может привыкнуть к подобной реакции людей на себя. Раньше встречался со скепсисом и презрительностью, превозмогаемой дрожью отвращения на чужих лицах, его избегали, обходили любыми дорогами, когда он просто шёл в свой укромный кабинет, а теперь вот, кто-то вдруг не реагирует на него так. Кто-то просит дополнительно погладить себя, приласкать, сказать что-нибудь в тишине или улыбнуться без причины, потому что «Мне нравится твоя улыбка».       Раздражённый и злой Тигнари больше походил на хайтамовскую рутину, но теперь из яростного тигра ришболанда, благодаря одному лишь касанию, он снова становится ручным крошечным лисёнком.       — Почему ты не пришёл к нам? — почти шёпотом спрашивает черноволосый, едва контролируя понурые ушки. — Я приготовил вкусный обед, чтобы отпраздновать по-человечески, а ты даже забыл о своём обещании, да? Почему я должен бегать за тобой верным псом, как будто это всё важно и нужно только мне?       Тигнари привык отчитывать других и давно уже поставил себе тот самый наставнический сердитый голос, о котором с опаской отзывались маленькие, однажды заблудившиеся в лесу дети. Но теперь он жалобно подрагивает, выдавая уязвимость стража, стыд, боль, обиду и всё-всё, что может испытывать обычный человек своим всеобъемлющим сердцем. А аль-Хайтам правда забыл. Отсеял информацию о собственном дне рождении, заменив её более важными научными открытиями из старого толстого томика. А вместе с этим и про обещание справить вместе забыл.       — Извини, Нари, — начинает аль-Хайтам, попутно подбирая нужные слова. О, он так не силён в этом, однако ради этого маленького комочка он будет стараться всегда и стараться до победного. — Я не хотел подобным образом начинать твой день. И уж тем более не хотел ненароком сделать тебе неприятно.       Аль-Хайтам тянет съёжившуюся фигурку на себя, заключая в кривые, но крепкие и тёплые объятия. Ему тихо смеются в воротник, щекочат открытую шею, а потом целуют туда же, заставляя вздрогнуть.       — Ты же знаешь, что в последний раз я справлял день рождение в десять лет? Эта дата для меня давно ничего не значит. Дело не в тебе. Прости меня.       Аль-Хайтам прославлен гордецом, упрямцем и вообще невыносимым человеком, и услышать от него извинения хоть однажды — уже совершенно невероятно. Но Тигнари слышит дважды в промежутке нескольких минут и оскорблённое сердечко по тихому тает ото льдов безразличия, которые он напридумывал сам себе, пока искал своего «невыносимого».       Тигнари льнёт к нему нежно, устраивается удобнее, вплотную, почти постыдно для общественного места, но совершенно невинно для самого лесного стража. Пусть увидят, если уж так сложится. Пусть увидят и поймут, что слухи о бесчувственной бессердечности Великого секретаря Академии, о его равнодушии и холодности ко всему живому — остаются всего лишь слухами. И Тигнари знает это прекрасно, хочет опровергнуть мнение большинства если не словами, так действиями, но он слишком уважает комфортную конфиденциальность аль-Хайтама.       — Надеюсь от подарка ты не откажешься… — спустя пару минут фырчит фенек, снимает облегчённый походный рюкзак, в котором болтались лишь небольшой свёрток и бутылка с потеплевшей водой.       — Он уже сидит на моих коленях.       — Милостивые Архонты…       Тигнари закатывает глаза, принимаясь распечатывать завёрнутые в берензет плотные, ещё укутанные тонкой плёнкой книги. Найти эти два экземпляра было достаточно трудно, а на сумерском языке их и подавно ещё не выпустили, но Тигнари очень повезло с хорошими связями в Мондштадте. Благо, аль-Хайтам был сведущ чуть ли не во всех языках Тейвата из-за особенности даршана и пытливого ума. Мягкие пружинистые обложки, похожие на одну из любимейших книжек аль-Хайтама, приятно проминаются под пальцами, когда Тигнари немного застенчиво передаёт подарок секретарю. Он хотел бы слезть и подарить нормально, но крепкая хватка на бедре остановила его красноречивей всяких слов.       — Надеюсь, тебе понравится и ты не проглотишь их за полтора часа, как нудную учебную литературу, а будешь читать в уютной атмосфере с тёплым кофе, будто это слащавые романы прямиком из Инадзумы. Это единственное моё желание.       — Не стоило так заморачиваться, — поражённо качает головой аль-Хайтам, разглядывая книги. Он слышал про этот выпуск от хорошего знакомого из Ли Юэ, но и подумать не мог, что сокровище само свалится на него. К тому же… их цена. — Сколько я тебе должен?       — Поцелуй. И «спасибо».       Аль-Хайтам без слов наклоняется к лесному стражу, прижимается своими губами к его, ладонью зарываясь в прямые волосы. Книжки качуют на широкий библиотечный стол, дабы пепельноволосый мог по-хорошему отблагодарить свою любовь. Они целуются, жмутся друг к другу, пальцами цепляясь за плечи и спину, как за спасательный круг. Не замечают как встревоженная студентка первого курса ненароком обронила на них свой взгляд и, распознав в фигуре секретаря Академии, вся раскрасневшаяся быстро смылась на другой конец библиотеки.       Тигнари отстраняется, напоследок мягко целуя в бледную щёку.       — Спасибо тебе. Правда, спасибо. Но они не стоили твоих денег, серьёзно… Даже я раздумывал — так ли они мне нужны? И пришёл к выводу, что, вероятно, нет… Нари, это дорого.       — Ты для меня дороже, прекрати говорить о ценниках, мелочный придурок!       — Я… Хорошо. Спасибо. Они бесценны. И ты тоже. Я поверить не могу. — аль-Хайтам опускает голову, лбом прижимаясь к груди Тигнари. Слышит гулкое сердцебиение, наслаждается им, как никогда раньше. Это первый его подарок за много-много лет, и он от самого дорогого человека.       — Я рад вызвать у тебя такие эмоции. — улыбчиво мурлычет тот, поглаживая меж серебряных прядей. — А теперь нам пора в Гандхарву. Там ждёт ещё один сюрприз, и я надеюсь он обрадует тебя не меньше, даже если ты и не признаешься в этом. Собрать всех было достаточно проблематично, знаешь ли! У Сайно вообще было задание в далёкой пустыне Хадрамавет! И Кавех ради тебя приехал прямиком из Фонтейна, бросив проект на время. Пойдём, пожалуйста. Пора вернуть традицию справлять дни рождения!