Лампа.

      Джон сжимал в руках керосиновую лампу, которую как-то утром принëс со дна реки во время их совместной рыбалки Лавкрафт. Старая, медная, она казалась пригодной для работы, если хорошенько постараться и починить, да только с тех самых пор, как она поднялась из глубин, никто её так и не зажëг.       На небе вспыхивали первые звëзды, и сидеть, ловя распахнутым воротом рубахи холодный морской ветер, становилось неприятно. Вдали, почти на горизонте, на волнах покачивалась маленькая белая точка — яхта или мелкий парусник, зачем-то забредший поздней осенью в эти воды с круизом. Джон медленно провожал его взглядом, цепляясь пальцами за медные скользкие края лампы. Та твëрдо держалась на месте, но создавалось впечатление, будто она вот-вот соскочит с колен и упадëт вниз, куда-то далеко под землю, и на этот раз еë никто не подберёт.       Мысли Джона утекали сквозь пальцы почти ощутимо. Хвататься за них не хотелось, да и думать хоть о чëм-то тоже. Всë человеческое он оставил на солнце, а сейчас, когда оно скрылось из виду, фигура на грузовике, издали напоминающая Джона, вовсе теряла свои очертания. Виной внезапной бессонницы он оказался затянут в ловушку собственного разума, но не мог догадаться, что внутри всë окажется настолько смутным.       Пожухлые коричневые кукурузные стебли за спиной сухо шуршали и шевелили мёртвыми листьями. Этим летом они, снесённые внезапным ураганом, погребли под собой урожай и мелких полевых животных, и теперь лишь призрачно шептали свои горестные извинения в сгнившие окостенелые уши. Было темно, и всë в пейзаже оставалось хрупко-неизменным. Завораживающим, сказал бы Джон, если был бы способен говорить.       Там, далеко южнее, его семья наверняка уже давно спала, утомлëнная тяжёлым днëм. Год выдался скупым на летние грозы и погубил многие семьи, лишая их единственного источника еды и заработка — кукурузы. Не одну ночь просидели отцы семейств на крыльце своих домов, размышляя, как же быть дальше. Благо за свою семью Джон мог не волноваться — босс исправно отправляет жалованье, а значит сëстры могут ходить в новых башмаках и есть белый хлеб, запивать его сладким чаем. Джон обожал думать об этом и ненавидел одновременно.       С каждым днём его связь с семьёй обрывалась всë больше, и он ощущал это как никто другой. Каждый день приносил в его жизнь очередной грех убийства, и Джон понимал — вернуться к чистому, доброму, большому семейству он больше не сможет. Теперь Джон был убийцей, а не добрым старшим братом, но если его грехи приносят семье благополучие, он готов на жертвы. Возможно, однажды он проедет мимо своего родного дома и увидит, как самая младшая сестрица валяется в придомовой пыли, играя с деревенскими щенками, а старшая наблюдает за ней с покосившегося крыльца и посмеивается в кулак. Девочки его не узнают — Джон спрячет лицо за широкополой шляпой, сгорбится, возьмëт в зубы сигару и лишь немного притормозит, вслушиваясь в родной звук курятника и полушутливой утренней перепалки на кухне. Поедет дальше, погрузится в свой мир преследований и погонь за целями, доставок важных документов и слежки за подконтрольными организации точками. Прекращать нельзя, ради родных, ради той дорогой сердцу идиллии, в которую он больше не попадёт. — Джон?       Полубесформенная масса щупалец и присосок втекла на крышу, покачнув грузовик, и устроила какую-то свою часть на коленях Джона. Тот вздрогнул от неожиданности и навалившегося на него веса, но тут же пришёл в себя. — Почему ещё не спишь, Джон? — А ты? Тебя же разбудить невозможно, чего сейчас подорвался? — Ты слишком громко думал.       Джон совсем забыл. В мире новом, без семьи и друзей, был этот странный тип. Лавкрафт не подходил ни под один ярлычок, которые можно было навесить на остальных, а оттого казался нереальным. Но вот он здесь, под боком, одновременно сонно пытается отрастить голову и заползти щупальцами под ладони. Ластится, чтоб его, и в ус не дует.       Нет, Говард не выбивался из общей картины. Он всë ещё мозжил головы врагов парой движений и выходил целым из любой передряги, временами страшно хрустел сломанной шеей и смотрел пустыми рыбьими глазами, вынуждая отвернуться в непонятном порыве. Он идеально вписывался в новый мир Джона и в то же время был из него ярким исключением. Лавкрафт казался ядром, и спорить с этим оказалось бесполезно. Единственный вроде-как-коллега, с которым Джон может попытаться пообщаться по душам, поэтому и такой ценный.       Говард таки принял человеческий облик, только чтобы смазано ткнуться носом куда-то в висок Джона. Вдохнул-выдохнул, поднимая в воздух тонкие боковые пряди волос, да так и остался в этом положении. Жутко неудобном, но когда это кого-то волновало? — Пошли спать, Джон. Хватит с тебя ночных разговоров.       Стейнбек развернулся, рукой отодвигая лицо напарника, второй тем временем ставя лампу на крышу грузовика. — Так и быть. В следующий раз сразу говори, если я тебе помешаю.       Лавкрафт не ответил, внимательно разглядывая что-то за спиной Джона. — Эта безделушка? Зачем ты хранишь её у себя, мог бы попросить что-то более ценное. На дне лежит золото, серебро и платина, люди любят такие вещи. Я могу принести тебе всë это. — Не стоит, — Стейнбек улыбнулся, снова хватая лампу с собой. — Она меня более чем устраивает.       Ночь понемногу серела, в последних предрассветных муках сжигая сумеречные тени кукурузного поля. Парусник пропал с горизонта, и ветер стих, готовясь к следующему ноябрьскому дню

***

      За столом в их с Лавкрафтом номере было почти терпимо светло и вполне удобно для второго. Джон писал семье письмо, стараясь выводить буквы, как выводила их госпожа Маргарет или босс собственной персоной, когда сам он входил в кабинет с очередным отчётом. Хотелось так много спросить, а рассказывать было нечего — и Стейнбек продолжал задавать вопросы, мысленно представляя, как его матушка на них ответит. Если он спросит, как там самая младшенькая, она точно улыбнётся по-особенному, по-матерински, и кликнет сестрицу, говоря, мол, старший брат о тебе спрашивает, хорошо ли себя ведëшь? И сестра раздуётся от гордости, задерёт курносый нос вверх и закивает, уперев руки в бока. А если спросит, как поживает отец, то точно получит в свой адрес ответное «чего это мной интересуешься, неужто у самого дела хуже пошли?» Конечно, это дружеская шутка, на которые они с отцом стали способны в письмах после отъезда Джона, и будет очень здорово, если он услышит её ещë раз. — Зачем ты пишешь эти письма снова и снова?       Стейнбек повернулся в сторону выползшего из-под их кровати Лавкрафта и сонно махнул рукой в качестве приветствия. — Не знаю, Говард. Может, когда у них будет меньше дел, они прочитают всë сразу и будут долго хохотать над моим упорством.       Лавкрафт склонил голову к плечу и промолчал, вместо этого уставившись на старую лампу, которая стояла без дела на столе и с которой Джон таскался везде, где только можно. Он подошёл и медленно провёл пальцем по её гладкой поверхности; шлейфом за порванными полами плаща потянулась по полу дорожка из лужиц воды. — Давай починим это. Она будет куда полезнее, если сможет светить. — Если ты хочешь, — легко согласился Стейнбек. Почему-то вслух вспоминать, что чинить ничего не желал, он не захотел. По неизвестным причинам так и оставляя лампу кривоватой, ржавой, нерабочей, Джон и забыл, что она подлежит реставрации.       Несмотря на предложение вместе поработать над старым предметом обихода, работал в привычном понимании только Стейнбек. Но Говард тоже пригодился — ему было приказано держать все необходимые инструменты в щупальцах, вовремя подавать нужный. Пока он разбирался, какой именно Джону нужен, тот уже сам со вздохом вынимал его из шевелящихся колец. Щупальце гневно тянулось следом, оплетая запястье в попытке отобрать: «Я ещё не разобрался, что к чему, прошу, Джон, дай мне время», — но покорно опадало, когда по нему наспех хлопали ладонью. Лавкрафт скучал, наблюдая за однотонной работой, и то и дело крепко засыпал, наклонив голову вбок под каким-то невообразимым углом. Стейнбек только вздыхал, глядя на напарника и продолжая отбиваться от щупалец, пока хватал инструменты. Козёл читал мысли, досадовал Джон, а потому ему не составляло труда даже во сне следить за продвижением дела.       Как бы то ни было, а последние технические неполадки были устранены, на место заржавевших деталей привинчены новые, по очищенной поверхности уже прошлась губка с пастой металлического цвета. Теперь лампа казалась совершенно новой, и блики от света в комнате отражались от её очищенного прозрачного стекла. Лавкрафт дёрнулся и проснулся, подполз, опëр подбородок о чужое плечо, разглядывая результат. — Красиво.       Стейнбек хмыкнул: — Ну спасибо, сам вижу. — От неё свет такой… — Говард щупальцами зажёг спичку и поднёс её к заправленной лампе, поджигая фитиль. — Жёлтый, как канарейки, — он повернул голову в сторону напарника, с его плеча разглядывая глаз со светлыми ресницами, скулу и немного вздëрнутый нос. — Или как ты. Глаза болят.       И в доказательство позитивного настроя своих слов (в коем Джон успел разувериться, подозрительно-удивлëнно глядя на него) Лавкрафт широко зевнул и переполз разваливающимся в непонятную гору телом под руки Стейнбеку, распластываясь и занимая почти весь пол. Зевнул ещё раз, подбираясь к лампе и теперь смотря на неё в упор, пока головой лежал уже на чужом колене. — От света болят, — запоздало пояснил он, не отрывая взгляда от лампы. — Так зачем смотришь тогда? — рассмеялся Джон и потрепал забравшееся по плечу к шее щупальце. — Это как на тебя смотреть. Больно, раздражает, интересно.       Говард перевернулся на спину, не изменяя положения нижней части туловища, превратившегося в массу бледно-зеленых конечностей, и глядел теперь на Стейнбека. Не пробирающим до костей взглядом, не бездонными чёрными глазницами, а вполне по-человечески. Джон глядел в ответ и давил внутри грохочущие волны тепла, появившиеся то ли от света лампы, то ли чëрт его знает откуда.

***

      Семья так и не ответила ни на одно письмо, и Джон заволновался. Сам не свой ходил уже вторую неделю, не спал и не ел по-человечески, всë думал. Когда он перестал смотреть в глаза Говарда в ответ по вечерам, Лавкрафт решил, что пора что-то с этим делать.       Спросить, где напарник жил раньше, было не трудно. Труднее было встать с утра пораньше и идти на ковëр к Фицджеральду за отгулом. Тот удивился настолько, что Лавкрафт даже почувствовал, что пришёл невовремя, но выходные Джону утвердили. Таща тяжёлые ноги обратно в квартиру, Говарду думалось, что неспроста люди такие чувствительные — им ведь нужно беспокоиться о своих мирских вещах: семье или деньгах, или о том и другом одновременно. Босс переживает, что два сильных бойца не смогут помочь ему в расправе над предателями Гильдии несколько дней, Джон боится за отца, мать и сестëр. У Говарда здесь не было ни денег, ни предков, и он запоздало понял, что и там, на глубине, этого тоже не нашлось бы. В вечном сне на дне океана такие вещи теряют своё значение, и важен лишь дрейф вместе с сородичами по бесконечным пространствам Вселенной. Некоторые Древние отреклись от их участи, решая участвовать в людской суете, и остальные не осуждали их за это. Лавкрафт не мог полагать, что когда-то с тех давних пор задержится на твёрдой земле надолго, словно эти незадачливые отступники.       Джон дремал, накрывшись одеялом по самый нос, и ему не снилось ничего. Во сне он нервно дёргался и всхрапывал время от времени, поэтому Говард только подоткнул теплую шерстяную ткань под бока напарника и пошёл на кухню. Оставалось загадкой, как правильно воспользоваться всеми этими странными предметами, чтобы приготовить что-то съедобное для прямоходящего примата. Кажется, в начале своего пути людям, точнее тогда ещё обезьянам, нравилось поедать мясо с корнеплодами. Лавкрафт усердно постоял у плиты ещё несколько минут, сверля её взглядом, и отправился делать заказ в интернете. Что ж, один-один, человеческие непонятные машины.       Помучавшись с сайтом ресторана, он всë-таки заказал какой-то вкусной на вид еды, и в качестве награды расплылся в кресле в кучу щупалец. Вперил взгляд в спину Джона, лежащего лицом к стене, что-то усиленно обдумал и вздохнул. Мыслить становилось тяжко, больше всего хотелось уснуть на пару суток после такой мозговой активности без помощи напарника. Лавкрафт сполз с кресла и забрался на кровать в другом конце комнаты; чужие руки привычно притянули к себе гору щупалец, и Говард наконец выдохнул спокойно.

***

— Это вас зовут… Кт… Ктр… Простите, я не могу прочитать ваше имя. Я курьер, привёз вам ваш заказ.       Говард снисходительно посмотрел на стоящего перед ним и забрал пакет с едой. Прочитал в голове человека странную фразу: «Он что, головой об клавиатуру приложился, пока писал?» — и ничего не понял. Возможно, использовать древние языки для заполнения формы было не очень хорошей идеей.       Осталось положить пищу в греющую коробку и подождать пару минут. Лавкрафт сделал всë, как обычно делал его напарник и отправился будить Джона. — Джон, проснись.       В ответ что-то сонно промычали. — Джон, нам нужно ехать.       Стейнбек привстал, растирая глаза. — Не припомню, чтобы ты хоть раз просил меня поехать куда-то кроме ларька с мороженым, а оно у нас в холодильнике лежит, возьми оттуда. — Я уже всë съел, — обиженно-утомлëнно проворчал Говард и вздохнул, вспоминая, что ушёл от темы. — Не за мороженым надо. К семье. — У тебя есть семья? — К твоей семье, Джон.       От услышанного Стейнбек сразу выпрямился, просыпаясь окончательно. — С ними что-то случилось? Босс доложил?       Резкая перемена в настроении вызывала непонимание у Лавкрафта. То сонный, то удивлëнный, зачем так быстро? Он поворочал превратившейся в щупальце рукой и обвил ею предплечье напарника. — Нет, что-то случилось с тобой. Ты грустный, это плохо. Надо навестить твоих сородичей, — подумал, что можно добавить, и развернулся, отправляясь на кухню. — Я взял еды, пошли обедать.       Джон удивлëнно жевал кусок отбивной и старался понять, что спровоцировало такой скачок самостоятельности у Говарда. Когда осознал, что это из-за его самочувствия, захотелось от души ударить рукой по лицу. Даже такой, как Лавкрафт заметил, ну и позор.       Ему действительно стало хуже после очередного оставленного без ответа письма. Невероятно страшно было думать о том, что могло произойти, но босс ничего не говорил, а значит всë должно быть в порядке. Идея съездить и проверить самим, хотя бы издалека, казалась замечательной, но что делать с работой? Навряд ли их так просто отпустят. — Подожди, Говард, ты же говорил, что разогревал еду? — внезапно отбивная обрела вкус и температуру, и Джон вынырнул из мыслей. — Ну, я ставил еë в ту коробку, — Лавкрафт повернул голову в сторону микроволновки. — И подождал какое-то время. — Подождал он! А кнопку включения кто нажимать будет?       Лавкрафт обиженно покосился на друга, который тут же разразился хохотом. Пусть так, пусть смеëтся, смертный.

***

      Лампа постукивала блестящими боками по стене грузовика, пока напарники ехали по бездорожью. Заканчивалась ночь, и на горизонте уже показалось ярко-жёлтое рассветное солнце; шумели далеко сзади деревья, но их шум заглушался рëвом мотора. Сухой ветер обдувал корпус справа и слева, колыша молодые кукурузные побеги, ещё не успевшие высохнуть. Свежая зелень расстилалась на километры вокруг, да так трепетно и красочно, что Джон невольно приоткрыл окно. Резко пахну́ло в салон пылью, придорожной землëй, и стало на душе до одури жарко-приятно. — Ты часто так делаешь, я заметил. Почему?       Лавкрафт расположил верхнюю часть туловища на сидении рядом с водительским, а остальные отростки свалил куда-то назад. В последнее время он стал принимать полностью человеческий облик только при крайней необходимости, но Стейнбек не жаловался, Стейнбеку было, впрочем, всë равно. — Почему же не узнаешь это сам из моей головы? — Не хочется. Скажи своим голосом, по-человечески.       Джон вздохнул. — Так и быть. Здорово на душе становится, когда видишь голубое небо, родные поля и едешь домой после тяжëлой работы. Навряд ли ты поймëшь.       Говард склонил голову немного набок, не отрывая взгляда от лобового стекла. За ним действительно простиралось бесконечное пространство, ограждëнное только облаками да придорожными заборами. — И не один едешь. — Что? — Стейнбек повернулся к напарнику. В непонимании глянул на него и развернулся обратно, покрепче перехватывая руль. Помолчал, слушая молчание в ответ, и вдруг ахнул. — Так вот ты о чëм!       Лавкрафт прищурился и зевнул, выражая этим жестом подтверждение стейнбековых слов. Машина свернула с основной землистой дороги, и Джон заглушил мотор. Дальше на колëсах не проехать, придётся добираться пешком, чтобы не задеть побеги.       Семья Стейнбека, как и многие арендаторы северной части страны, переживала серьёзные кризисы поколение за поколением, но отказалась покидать родовое гнездо. Многие их соседи ещё в пятидесятых уехали далеко на юг, в Калифорнию, однако упëртость предков не позволила им сняться с места с остальными. Так и жили в ужасном голоде из-за неурожая, потесняемые то тракторами, то лично их нанимателями. Сейчас всë изменилось — с теми деньгами, что старший сын отправляет родителям, они точно могут жить в спокойствии и достатке.       Дом уже смутно показался вдалеке. Старый, но прочный, он служил не первый десяток лет, постоянно подвергался достройкам, так что чем-то напоминал заплатанную тряпичную куклу. С того угла, с которого напарники шли к зданию, видна была лишь одна его стена. — Что-то странно они решили расширить территорию, — Джон вгляделся в окружающее дом пространство, сложив ладонь козырьком над глазами. — Зачем им лишняя пара соток засеянной земли, неужто настолько мало урожая стало?       Лавкрафт промолчал, и они пошли дальше. Дом становился ближе и ближе, а где-то в душе Стейнбека всë активнее возился червь подозрения. Наконец, метрах в пятидесяти они смогли увидеть полную картину; не сдерживая себя, Джон понëсся сквозь ряды растений прямо к калитке.       Стена, которую напарники видели издалека, оказалась единственной уцелевшей полностью; остальные вместе с фундаментом и крышей снесены были почти подчистую. Как такового двора не осталось — повсюду, как и в поле, проходили толстые борозды вспаханной земли. Колодец, из которого семья долгие годы брала воду, пересох. Повсюду царило запустение, а взошедшее на самую верхушку неба солнце опаляло полуденным зноем потрескавшиеся деревянные остатки строений.       Джон не мог. Не мог сопоставить картину из своих воспоминаний с тем, что видел сейчас. Он тяжело осел на землю, снимая с макушки кепку и привычно, как отец и дядя, заламывая козырëк. Шептал что-то на грани слышимости, не отводил взгляда от руин. Лавкрафт заинтересованно наблюдал за картиной, при этом не желая вмешиваться до поры до времени. В его руке висела горящая лампа, которую он зачем-то взял с собой из машины. — Говард.       Стейнбек медленно оглянулся на стоящего позади человека. Тот без слов понял, подошёл ближе. — Ты знал? Что вообще здесь произошло? Босс тебе рассказывал? — Нет, — Лавкрафт качнул головой, наклоняясь вниз как-то неестественно и ставя лампу рядом с сидящим. — Я тоже смотрю на это в первый раз.       Он задумался и, будто выныривая из мыслей, сунул руку в карман плаща. — Когда я ходил просить у него выходной для тебя, он просил передать это письмо. Извини, я забыл. — Давай посмотрим.       Джон надавил на плечо напарника, усаживая его в пыльную землю рядом, и кинжалом разрезал конверт.       «Здравствуй, Джон.       Похоже, твоя семья не уведомила тебя обо всëм, что успело произойти за время твоего вступления в Гильдию, поэтому твоему боссу придëтся лично поведать тебе об их судьбе. Ничего страшного не произошло, никто не погиб и не заболел, поэтому сначала я и не думал рассказывать тебе правду, однако когда твой приятель Лавкрафт сам пришёл просить отпуск для вас обоих, я понял, что нет смысла всë скрывать.       Твои родные переехали со своего участка на второй месяц твоей службы здесь. Уже тогда отправленных им денег вместе с деньгами за проданную территорию хватило, чтобы перебраться в город. Возможно, в полях их держал только голод. Спустя какое-то время, судя по отчëтам моих специальных сотрудников, твоя семья раскололась на несколько частей. Старики стали жить отдельно, а родители развелись и разделили детей. Теперь каждый живёт отдельно, но они не чувствуют себя плохо. Такой образ жизни пошёл им на пользу, я бы сказал.       Никто из них не страдает. Я уверен, всем было куда хуже жить в голоде там, на прежнем участке. Сейчас все твои сëстры ходят в школу, а родители обеспечивают их за счёт своей новой работы и твоих средств. Они все нашли своë счастье, так что не расстраивайся там сильно и продолжай преданно служить мне, иначе всем, возможно, снова придётся несладко.       Продуктивной тебе работы!       Френсис Скотт Фицджеральд.»       Лавкрафт сидел смирно, ожидая реакции напарника. Мысли Джона бушевали, но на лице не проступило ни одной эмоции. Он пробежался глазами по письму ещё раз и ломано встал, надевая бесформенную теперь кепку обратно на голову. — Ну, теперь всë стало ясно! Пошли отсюда, Говард, делать здесь больше нечего. — Но ты же… — Будет тебе, дружище! Поехали, на обратном пути заедем за мороженым.       И Говард пошёл следом, не придавая значения тому, как яростно сплюнул Джон, отворачиваясь от руин дома, потому что все его размышления теперь были лишь о холодном десерте. Они убирались всë дальше, а Стейнбек всë ниже опускал сломанный козырëк кепки, изо всех сил сжимая на нëм руку. За их спинами бушевало пожаром жаркое солнце, в своих лучах сжигая и дом, и кукурузу, и оставленную тлеть на сухой земле лампу.