Ливень

– Где ты позавчера был? На простой вопрос ответа не последовало. На Райана лишь бросили прищуренный взгляд из-за плеча, говорящий только о желании сменить тему, с которой по логике все равно должен был начаться этот разговор. – Я весь вечер ждал. Беседа в пол-оборота становилась все более неудобной для обоих, учитывая, что она случайно состоялась на автобусной остановке у колледжа, в глубине городских трущоб. На столбах и заборах причудливо ложились брызги тусклого утреннего солнышка, но даже такое едва живописное освещение не сумело скрыть презрения и какой-то мимолетной холодной искры, промелькнувшей между ними в тот момент. – Ты не будешь со мной говорить? Майлз все так же молча сидел на красной скамье в пол-оборота, слегка покачиваясь, будто бы готовый уйти в любой момент, направляя взгляд куда-то левее глаз Райана. А Райан, произнося свою последнюю реплику, по привычке выдавил из себя смешок, пытаясь превратить своё постыдное положение в шутку. По-другому сохранить спокойствие в разговоре с этим человеком у него не получалось. Тут Майлз вдруг улыбнулся. – На этот раз я серьезно, Майлз. – Ты хочешь, чтобы я извинился? Райан только моргнул. Услышанное, кажется, никак в голове у него не укладывалось. Получается, что не явившийся на позавчерашнюю встречу Майлз игнорировал его два дня, а виноватым этот надменный тон заставляет чувствовать именно Райана, что не нашёл в голове ничего, чем можно было ответить, чтобы не выглядеть унизительно и обижено, и промолчал. – Прости меня, я поступил плохо по отношению к тебе, – вдруг сказал Майлз, и теперь его тон был на той тонкой грани между издевкой и искренностью, и, заведомо проигрышно заверив себя в последнем, Райан просто кивнул и инертно улыбнулся, негласно решив, что свой начальный вопрос проще замять. – Ты идешь? – Райан кивнул в сторону школы с надеждой в глазах. Он так устал от этого. – Ты иди, я опоздаю наверное. Райан сделал нервный вдох и спросил: – Ты кого-то ждешь? – Ну да, подругу, ты её знаешь, – Майлз в последний раз взглянул на Райана ни разу не выражавшими хоть какие-то чувства глазами и устремил взгляд вдаль приближавшемуся автобусу. Вечером того же дня Райан сидел на последней парте кабинета естествознания: было в районе шестого часа вечера, и парень остался в школе, чтобы, в первую очередь, как он себя убедил, начать писать исследовательскую по астрономии. Вместе с ним в классе отдыхал от занятий Мистер Браун, учитель физики, прозванный учениками Великим Слепым, смешно поправляющим свои толстенные очки. Там же сидела пара учениц, они иногда оборачивались на Райана и тихонько хихикали между собой, видимо, их так рассмешило параллактическое смещение небесных светил. Параллельно тому Райан посматривал в окно, выходящее на поле для крикета, чтобы ненароком, краем глаза заметить каштановую голову, по обычаю курящую после уроков на том месте, за жилым комплексом. Райан надеялся увидеть его одного, либо не увидеть вовсе. А поле было пустым. Карандаш вывалился из рук, Райан склонил голову ниже к парте. Мозг отказывался составлять мысли в предложения, а рука не собиралась записывать их на линованную бумагу. Кабинет опустел. Райану казалось, что во всем, из-за чего сейчас он переживает, на самом деле виноват он сам. В любом споре он всегда оказывался неправым, любая обида всегда заканчивалась признанием поражения. В какой момент все стало так плохо? Он знал, что искренне любит, но от недосказанности и назревающего чувства ревности у него появлялся горьких вкус во рту, даже не такой противный, как от тех отвратительных сигарет, которые Майлз крадет у матери. – Хоккинс, я уже собираюсь закрыть кабинет. Райан и не заметил, как свет в классе погас, а физик уже стоял в дверном проеме с папками и ключами в руках. – Я уже ухожу, Мистер Браун. Темнеющие школьные коридоры. От учеников и след простыл, на встречу двум уныло шагающим фигурам попадались лишь уставшие преподаватели, спешившие поскорее выбраться отсюда к своим семьям. По сравнению с ними Мистер Браун еле плелся, будто бы дома его никто и не ждал. Райан догадался об этом еще давно, подметив нездоровую худобу, помятый пиджак и голый безымянный палец правой руки. Ему стало жалко учителя. – Спасибо, что донесли документы. Мне нужно в учительскую, так что до завтра, Райан! Не забудьте показать мне свою работу до четверга. Ученик попрощался, выдавив из себя улыбку. – И скажите своему другу, что завтра его ждет серьезный разговор с работником по воспитанию. Райан напрягся: – Вы про Ма... Хайгейта? – Сегодня я поймал Мистера Хайгейта за спортивным полем вместе с одной из учениц помладше, мне она незнакома, уж простите, может, вы ее знаете. Райан сразу понял, о ком речь, и застыл. – Кажется мне, что раскуривание одной сигареты и беспринципные лобызания не входят в обязанности учеников нашей школы, как вы считаете? Ничего на этот счет говорить смысла уже не было. Начался ливень. Синие холщовые кеды потемнели от влаги, брюки намокли и неприятно прилипли к коленям. Наступающие сумерки и капли дождя сыграли свою роль камуфляжа и бережно скрыли следы слез на раскрасневшемся лице. Кто бы мог подумать, что все так и закончится. Последние месяцы Райан пребывал в постоянном ожидании "последующего разговора", после которого тем для обсуждений становилось все меньше, а вопросов друг к другу все больше, чаще – односторонних, и еще чаще – риторических. Пустота обволокла мысли изнутри. Он решил больше ничего не ждать: куда ему торопиться? Только если чтобы поскорее добраться до дома, проскользнуть вверх по лестнице мимо гостиной и улизнуть от всех вопросов родителей, по типу "как прошел день?" или "чего хочешь на ужин?", зарыться глубоко в постель, не видеть более света и не слышать более звука ближайшие двадцать лет. Лучше световых. Не дойдя до остановки, он замер, услышав оттуда отстраненное, слабое, но мягкое: – ...кис-кис, кошечка. Такая красивая. Чего ты тут бродишь одна?..