...и всегда быть рядом
11 февраля 2023 г., 16:13
Когда императора сражает приступ, это каждый раз так страшно. Когда император воет от боли, вскрывая когтями дорогую отделку тронного зала, Хантеру кажется, у него внутри что-то сжимается и умирает. Это не его грызёт изо дня в день проклятие, но Хантеру нечеловечески больно даже просто смотреть. Его руки чуть дрожат, когда он помогает дяде, после приступа вялому, словно сонному, снять разбитую маску. Лицо его императора ровное и тихое, и от этого стократ больнее.
Сколько он борется с этим проклятием? И всегда в одиночку.
— Вы в порядке?
Он спрашивает это каждый раз.
— Да, — каждый раз врёт ему дядя.
Этот приступ прошёл тяжело. Император никогда не падает на колени, но в этот раз ноги будто подломились под ним, отказались держать. Хантер едва успел подхватить тяжёлое тело дяди под локти. Император долго приходит в себя, цепляется за плечи Хантера, чтобы не упасть на пол совсем.
Хантер трепетно удерживает священные мгновения, что дядя напряжённо замер в его руках, сотрясаемый крупной дрожью. Дядя делает глубокий вдох, который наконец уже не похож на судорожный всхлип, и отстраняет его от себя. Хантер послушно быстро разжимает руки, которые сами собой сложились у него в объятие. Они сидят рядом недолгое время, сидят на полу, как бывало, Хантеру так кажется, в его глубоком детстве. Дядя смотрит в сторону, чуть опустив веки. В полумраке тронного зала его лицо усталое даже больше, чем обычно.
Кажется, не может быть в глазах даже самого старого человека столько усталости.
— Я в порядке, — повторяет он зачем-то, словно кроме Хантера ему нужно убедить и самого себя.
И запахивается в свой белоснежный плащ, словно в нагретом огнём факелов и сердцем Титана зале ему вдруг стало холодно.
Хантер тянется к нему снова, и император снова отстраняется. Хантер замирает на месте, чувствуя, как стучит внутри горькое желание хоть как-то облегчить чужие страдания.
— Император, вы позволите… могу ли я что-то сделать для вас?
Дядя думает недолго, склонив чуть голову. Прядь его выцвеченных усталостью волос падает на лоб. Хантер думает, что эта прядь у них двоих общая. Семейная.
— Просто будь рядом, — просит дядя. Это не приказ императора. И так безнадёжно и просто просят лишь достать луну с неба.
— Я буду, — обещает Хантер. Он своему обещанию верит.
Дядя едва заметно, и почему-то грустно, улыбается.
— Но я говорил о проклятии. Могу ли я что-то сделать?
Дядя вздыхает и смотрит в потолок. Словно говорит, о, Титан! Что мне делать с этим неугомонным ребёнком (Хантер настойчиво задаёт этот вопрос из раза в раз).
— Что ты, по-твоему, можешь сделать? — дядя, вопреки обыкновению, задаёт вопрос в ответ. Глаза его снова где-то мимо Хантера, где-то на следах когтей на стенах и полу.
— О, я слышал… ведь любое проклятие исцеляет любовь, так говорят?
Дядя его поднимает вдруг глаза, смотрит удивлённо мгновение, и на лицо его ложится улыбка.
— Да, мой мальчик. Есть такая легенда.
И Хантер берёт руку, закованную золотой перчаткой, в свои ладони.
— Я хочу сделать всё, чтобы снять с вас проклятие.
Губами Хантер касается холодного металла, под блёклым, без выражения, взглядом.
— Любовь, — слышит он задумчивое. Недоверчивое.
Ему даже обидно, что дядя словно бы сомневается в способности Хантера любить его. Если бы он чувствовал, что чувствует Хантер… О, он должно быть чувствует нечто подобное лишь когда его перекручивает, ломает, подчиняет это жуткое проклятие. О, он ведь точно должен уже был узнать, за всю свою долгую жизнь, как ощущается, когда его так сильно любят, разве нет?
Рука дяди выворачивается из его хватки, как делает всегда, после того как позволит лишь недолго дотронуться до себя, и Хантер отчаянно, со страхом, хватается за неё.
— Я клянусь! Если только любовь разрушает злые чары, моя уничтожит их!
Всё то зло, что выжирает его дядю изнутри. Всю ту тяжёлую тянущую пустоту.
Если чьей-то любви, до него, не хватило, чтобы спасти дядю от этого кошмара.
Пальцы дяди вплетаются в его, жёстко сжимают.
— Нельзя обещать подобное столь беспечно, — шепчет дядя страшным шёпотом.
Глаза его, его золотом отлитая рука, вцепляются в руку Хантера.
— Нельзя обещать безусловной любви вот так просто. Ты не знаешь, о чём говоришь.
Дядя стискивает его руку, как спасительную соломинку. Дядя кривится, как от боли, словно снова отдаётся в груди его приступом проклятие, на которое у кого-то, кто был до Хантера, не хватило любви. Хантеру почти больно, но он руку не вырывает. Только гладит слегка тяжёлую золотую перчатку под прожигающим взглядом императора. Он готов падать на колени и целовать холодный металл, если это всё выражение любви, что сможет допустить его дядя. Он глядит в чуть мерцающие, как огни на болотах синие, глаза. Ему только нужно дозволение. Он так истосковался по возможности дядю любить.
— Пожалуйста, дядя… Дайте мне шанс.
Хантер смотрит умоляюще. Он верит, что любовь безусловная ему по силам. Он, кажется, готов ко всему.
И дядя с какой-то отчаянной решимостью прижимается к нему. И Хантеру кажется, будто он обнимает одинокого брошенного ребёнка. И Хантер боится обнять слишком крепко или недообнимать, как это, наверное, сделали до него. Боится, что дядя, словно змея, вновь вывернется и отвернётся, и его лицо превратится в маску, выражающую меньше, чем осыпавшаяся с его лица на пол золотыми осколками. Но дядя позволяет себе почти расслабиться.
Голова дяди тяжелеет на плече заполнившей её усталостью. Дядя позволяет себе закрыть глаза. На мгновение поверить Хантеру и силе его любви.
Хантер касается его волос несмело. И слышит, как дядя называет его чужим именем, которое он, кажется, повторяет очень редко, но повторяет из раза в раз, словно молитву.
Дядя засыпает у него на коленях, вцепившись в его руку, а Хантер ещё какое-то время тихо напевает старую колыбельную, которую, ему так кажется (хотя он не помнит точно), слышал по ночам в детстве, и гладить дядю по волосам.
