Ya amar

***

      Ясмин,       Я не мастер слагать письма. Читать мне всегда давалось легче, чем выводить все эти витиеватые символы на листе пожелтевшей от времени бумаги. Но с тех пор, как ты появилась в моей жизни, слишком многое изменилось. Например, то, что я, по совету отца, теперь пишу намного больше и заметно чаще.       Как раз сейчас над пустынями Марокко, проделав утомительный путь длиною в день, медленно, чертя совершенную дугу, опускается расплавленное солнце. Пески на барханах, подхватываемые и гонимые суровыми ветрами, дымятся, грозя однажды перерасти в пыльную бурю. Каждая песчинка бронзой, золотом и платиной отливает в закатных лучах, создавая пейзаж, который не способен оставить равнодушным ни одного живого человека. Я и сам мог бы оказаться в числе таковых, но вынужден признать, что с затаенной надеждой ожидаю наступления ночи. Времени, когда все погрузится в умиротворяющую тьму, над головами засияют первые бриллианты звезд, а путь кочевникам и горожанам осветит серебристо-белоснежная Луна. Спутник не только Земли, но и мой собственный. «Ya amar», — неизменно шепчут губы всякий раз, когда та, озаряя бледным молочным светом, появляется на иссиня-черном небосводе. — Моя луна.       Сегодняшняя ночь одновременно похожа и не похожа на предыдущие. Сегодня я вернулся туда, откуда ушел давным-давно. Понятия не имею, как именно это произошло — не иначе шайтан лично заманил меня сюда. А может, я и сам жаждал вернуться. Как бы там ни было, я вновь здесь. В Сефере.       Памятуя о твоем природном любопытстве, спешу сообщить: в городе, что долго служил тебе домом, все по-прежнему. Как и много лет назад, он представляет собой запутанный лабиринт из извилистых улочек и пестрых крытых прилавков. Тут все так же витают ароматы мятного чая, восточных сладостей и специй, и все так же невозможно протолкнуться, особенно в разгар базарного дня. Словом, все именно так, как ты привыкла.       Твой риад стоит на том же месте, и ему все еще не нашлось равных. Украшенный декоративной плиткой, изящной лепниной и диковинной резьбой на окнах, он с порога заявляет, насколько влиятельной семье принадлежит. Пусть ты окажешься со мной не согласна, но я по сей день считаю, что все это — своеобразный натиск глумливой простоты и вульгарной яркости. Да, всегда существовали вещи, с которыми мы с тобой были не согласны.       В данную секунду, словно подтверждая слова, на балкон выходит осмотреть владения бессменный хозяин — Кадир. Знаю, в глубине души ты бы хотела, чтобы я с ним хотя бы поздоровался, но и ты, и я прекрасно понимаем, что ни к чему хорошему это не приведет. Как-никак, твой отец всегда меня недолюбливал. И пусть нам с ним уже нечего делить, я сомневаюсь, что что-то поменялось с момента нашей последней встречи.       Впрочем, кого я обманываю? Поменялось, и во всем. Разница на первый взгляд кажется ничтожной, ничего не значащей, надуманной и смехотворной, но это не так.       И я знаю, где кроется причина.       Из этого дома, по которому, я уверен, привычно разносится ворчание Зулейки, из этого города, в котором до сих пор не умолкают политические страсти, и из этой страны, в которой денно и нощно воздаются почести Аллаху, исчезла сама их суть, их сердце и душа.       Из них исчезла ты, Ясмин.       Можно подумать, что я обвиняю тебя, но, поверь, это не так. Ты приняла единственно правильное решение. Разорвала последние нити, насильно удерживающие тебя в золотой клетке. Тебе хватило мужества пойти против воли Кадира и навсегда проститься с семьей, родными и близкими. И чтобы проститься со мной.       Удивительно. Прошло столько времени, а сердце до сих пор тянет, отдаваясь ноющей болью в венах, стоит только вспомнить тот роковой день. Мне пришлось буквально наступить себе на горло, чтобы сделать то, что я сделал. Но, вероятно, именно это было необходимо. Я попытался сделать все возможное, чтобы ты смогла отпустить меня и наконец совершить задуманное. Так, одной черствой фразой, я своею собственной рукой разрушил последние оковы, тянущие тебя на дно Сефера. — Я не люблю тебя, — сказал я тогда.       Пусть для тебя это станет неожиданностью, но в ту ночь разбились оба сердца, и лишь Луна стала немой свидетельницей моей отвратительной лжи во спасение.       Но сама посуди. Какой у меня оставался выбор? Обречь тебя на бесконечные скитания по засушливым пустыням или подарить тебе совершенный мир, о котором ты мечтала с детства? Как бы моя эгоистичная душа ни искушала выбрать первое, я отдал предпочтение второму.       Боюсь представить, каким я предстал перед тобой в ту отравленную ядом предательства секунду. Холодным, поверхностным, безразличным? Надеюсь, что так. Никогда не думал, что до этого дойдет, но мне было необходимо, чтобы ты злилась. Порой нужнее злиться, а не оплакивать то, что остается позади. И моя цель была достигнута, но цену этого успеха я называть не буду.       Знай, ты поступила правильно. Выбрала другой путь, другой мир и другого человека, который, я надеюсь, всегда подставит плечо и окажет посильную поддержку в любом твоем начинании. В качестве друга, соратника или даже мужа — не имеет значения. Джек показал себя хорошим парнем, и это единственное, что приносит мне подобие утешения в моменты, когда я не схожу с ума от ревности и бессилия, размышляя об этом.       В часы, когда твой образ, терзая чувством вины и непреодолимой тоски, вновь предстает в моих мыслях или миражем появляется во снах — с гладкими как шелк волосами, с раскосыми и подведенными сурьмой изумрудными глазами — я ищу спасения в Луне. Бесшумно выхожу из шатра, поднимаю на нее затуманенный тяжелыми грезами взор и представляю, что и ты, находясь на другом конце земного шара, смотришь на нее вместе со мной. «Моя Луна», — обращаюсь я вовсе не к ней, а к тебе, Ясмин, тайно и неосознанно желая, чтобы эти слова долетели до тебя даже через океан.       Что ж, теперь ты знаешь мой секрет. То, что я не рассказывал никому, даже своему отцу. Но, пожалуй, достаточно. Более я не собираюсь обременять тебя своей меланхолией, но перед этим раскрою еще одну тайну.       В тот день, когда ты покинула Марокко навсегда, я дал себе обещание, которое и впредь нарушать не намерен. Это письмо тебе не суждено увидеть, как и все предыдущие. Не буду говорить, сколько их уже. Достаточно, чтобы понять, что именно я чувствую на самом деле.       Если ты хочешь знать, почему они все остаются неотправленными, я скажу. Причина проста до невозможности — я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Пусть в чужой стране. Пусть не со мной. Но счастлива. Пускай ты и дальше остаешься в неведении, что на твоей родине живет человек, который беззаветно любит и никогда не переставал любить, даже если сквозь зубы утверждал обратное.       В очередной раз завершаю письмо с мечтой о том, что в следующей жизни я все же произнесу для тебя заветное «Ya amar». Кажется, на языке, на котором ты говоришь теперь, оно означает «моя самая прекрасная», верно? Да, похоже, что так.       Моя Луна, но не моя Ясмин.       Люблю и всегда любил.       Навечно твой,       Адиль