Считай до четырёх

Приморский тяжело вздохнул. Вслед за своим другом, он выходит из местного автозака уже пятый раз, за неделю. Лёня и сегодня упорно молчал до самого дома, обернувшись у самой двери, только что бы вопросительно посмотреть на Вову. Это, как бы, значило «остаёшься, нет?» и у того два варианта: переночевать у Амурского, или вернуться в свою уютную квартирку, переодеться в Лёнину футболку, которую тайком у него стащил и под очередную девчачью песню будет грустить под сериальчики, ибо писать на стеночке некультурно. И Вова конечно остаётся, понимая, что стоит ему уехать, опять начнётся по новой. А ещё Лёня лучше, чем пахнущая им вещь. Да и мысль о том, что она взята без спроса часто не давала покоя. И что надо остаться, Приморский снова понимал уже ступив в мрачную ауру хабаровской квартиры. Ей богу, если Вове скажут, что-то здесь кто то умер, ему начнут мерещится тени в углах, и на улице не погуляешь. Мороз, Лёнин взгляд, будто прожигающий делал хуже- тридцать градусов мороза, но для Вовы то минус сто сорок, ужас. Лёня не курит, но ему нравится смотреть на небо, по этому, на балконе торчит, наверное, чаще, чем Татищев. Вот Приморский заходит в комнату, дверь открыта, из неё разит холодом, за ней Амурский. Вова кутается посильнее в плед и заходит туда же. Облака покрывали небо, сквозь них выглядывал тонкий месяц. Недавно, Вова говорил с Александром Петровичем. Тот отметил, что глаза у Вовы ясные ясные, как многие описывают луну. Тогда то, Приморский и вспомнил про своеобразное признание, из излюбленного японского фольклора. Правда, с этими намёками на признание и тупым как пробка Лёней, он уже замучился. Терпение кончается, считай до четырёх… Раз. — Луна сегодня красивая? — Инстинктивно вырвалось у черноволосого, правда спокойствие его лица не покинуло. Ясно дело- Лёня о всяком таком не слышал. — На столько, что умереть можно.— Первые слова, сказанные Лёней за вечер, заставили Вову вспыхнуть. Два. — Вован, ну ты чего такой понурый то? Брось ты свои мультики, там весна на улице! — Тут, между прочим, тоже весна.— Буркнуло одеяло, не желавшее отрываться от аниме. — Эх ты, Вовка. Куда ты проебал свой оптимизм? — Туда, куда меня послала моя аллергия. — Тск. Я тогда в магаз сгоняю, тебе чего? — Зефирок мне купи! — Понял, принял.— И Лёня купил. Зефирки, шампанское, вернулся по ночь. — И где ж ты был, Амурский? — Встретил друга недовольный взгляд приморского. — Я гулял, Вов. Правда просто воздухом дышал, вот твои зефирки. — Хоть не забыл обо мне, спасибо. Как там на улице, кстати? — Ой, дружище, кайф. Воздух свежий, сиренью пахнет, на небе ни облачка… Луна. Красивая.— Вова усмехнулся. — Насколько? — Хахахах, пока в её «прекрасном свете» дорогу разглядеть пытался, чуть не умер. — Да прям. — Отвечаю! Три. Лёня изменился. Вове страшно- Амурский будто с ума сошел. Приморский со слезами смотрел, как его скручивает ОМОН и среди других протестантов он один. Его сторонятся, разбитый нос кровоточит, на лице то ли сочувствие, то ли отвращение, дикий хохот, будто крик бесовской, сорванный голос. Проходя мимо Вовы он на секунду притих. — Ну что, луна всё ещё красивая? — Спросил он с оскалом. — На столько… Что умереть можно.— В миг, Лёнины глаза перестали морозить, на лице застыло истинное удивление. — Встретимся в участке, Лёнь.— Тот как-то поник. — Ага, если не «умрёшь».— Стало стыдно. Вова не досчитал до четырёх. С того момента, Амурский много много молчит рядом с ним. —Сегодня нет луны.— Усталые глаза протестанта остановились собеседнике. — Всё равно, настолько, что умереть можно.