температура плавления золота

      — Как тебе? — раздаётся отрывисто, на выдохе, с лёгким подскоком голоса, как всегда, когда Кавех взбудоражен до сверкающих глаз и взъерошенности, и аль-Хайтам ожидает увидеть развёрнутое полотнище запутанного чертежа, гордо выставленный на вытянутых руках макет или даже образцы плитки, отличие между которыми — в тончайшем полуоттенке, уловимом только при определённом угле падения света, так что не спешит оборачиваться и сперва доводит до последнего крючка слово в заполняемом месячном отчёте, после впечатывая в бумагу точку во всех смыслах.       Когда, наконец, оборачивается, то во рту пересыхает, а язык отнимается, накрепко прилипнув к нёбу, и аль-Хайтам не может выдавить из себя ни слова, хотя он и не пытается, потому что мысли разом лопаются и исчезают, не оставляя за собой и следов, чтобы суметь нащупать очертания и по ним восстановить способность соображать и говорить. Кавех вздрагивает губами, дёргая уголки в слабой улыбке, и переступает с ноги на ногу, мельком потирая ступню о лодыжку — воздух наполняется тихим позвякиванием, при звуке которого аль-Хайтама прошивает судорогой через всё тело, а дыхание сбивается.       — Не говори, что ты совершил нападение на шкаф Нилу, — бездумно произносится на рефлексе, заполняя повисшую паузу, и собственный голос он слышит как со стороны, пока взгляд ведёт по Кавеху вверх и вниз, через расстояние оглаживая от макушки со вплетёнными между прядей золотистыми круглыми пластинками, звенящими при каждом движении, до босых ступней с поджатыми, словно бы зябко, пальцами.       Кавех с шорохом резко выдыхает — в этот момент взгляд аль-Хайтама задерживается на его втянувшемся обнажённом животе — и скрещивает руки на груди, сгорбив плечи, точно прикрываясь — вновь раздаётся позвякивание, на этот раз от пластинок, в несколько рядов увешивающих ярко-красный полупрозрачный топ. Несмотря на сведённые брови и сомкнувшиеся в тонкую линию губы, по щекам у него мажет бледными пятнами румянец, и при виде этого у аль-Хайтама становится тесно в груди, как невидимые тиски зажимают со всех сторон рёбра и с бесконечной настойчивостью давят до гула и предупреждающего — фантомного — скрипа.       — Разумеется нет, — фыркает Кавех, смотря в сторону, и, через паузу, проведя кончиком языка по верхней губе, на несколько тонов ниже прибавляет: — Она просто помогла выбрать.       — О да, Нилу любит помогать, — звучит на грани со смешком, и щёки взаправду сводит от рвущейся на лицо улыбки, но мышцы лица у аль-Хайтама настолько не привыкшие к подобному, что он едва позволяет ей обозначиться — всё равно, что игра света и тени в комнате, и в точности не понять, улыбается он или нет. Этого оказывается достаточно для Кавеха, чтобы опустить плечи и расслабить руки, теперь скорее приобнимая самого себя — всё ещё как будто ему зябко, хотя с большей вероятностью он весь горит изнутри от смущения, потому что при всей своей громкости, открытости и любви к тому, чтобы упереть руки в бока и выкатить аль-Хайтаму список из своих недовольств и возмущений, во всём, что касается их непосредственно романтических взаимоотношений, Кавех зачастую съёживается и двигается осторожно, как на ощупь по хрупкому подвесному мосту. — Ты решил оставить архитектуру и податься в театральную труппу?       — Ты не ответил на вопрос, — пропустив ехидный комментарий мимо, напоминает Кавех и делает полшага вперёд, в сторону аль-Хайтама, звеня теперь весь — и пластинками в волосах, и на поясе, обёрнутом вокруг бёдер поверх просторных широких штанов, туго обхватывающих самые лодыжки, и на топе, оказывающемся, если присмотреться, платком, обвязанным вокруг груди и держащемся на одном честном слове узла на спине, чуть съехавшего на бок, точно пришлось крутиться вокруг своей оси, заломив руки, пока удалось завязать.       Они позвякивают ровно также, как и самообладание аль-Хайтама, не могущего оторвать взгляд. Задумываться о том, как будет выглядеть Кавех в танцевальном наряде, ему не приходилось, и, если судить по тому, что он видит перед собой, зря. С другой стороны, это оказывается оглушающей по затылку неожиданностью, от которой становится душно, и жар прокатывается по телу аль-Хайтама до кончиков пальцев, а дышать становится труднее — на самом деле, дыхание и вовсе становится поверхностным и учащённым, нисколько не ощущающимся проникающимся в грудь.       Кавех редко открывает руки, рельефные после дисциплинированно каждодневных занятий с двуручным мечом, да и остальное тело — тоже. Ему гораздо больше нравятся поддразнивающие вырезы на одежде, за которые взгляд цепляется по чистой случайности, а потом не может оторваться и возвращается к ним раз за разом, проскальзывая, пока в груди перекручивает от желания прикоснуться самыми подушечками пальцами, огладить и повести в сторону, пробираясь под края выреза и нащупывая кожу, кажущуюся особенно горячей только от того, что скрыта под одеждой.       Сейчас же у Кавеха целиком и полностью открыты руки и шея с ключицами, а ещё живот, бока и спина, вплоть до поясницы, и ослепительный красный цвет его наряда подчёркивает бронзу тронутой загаром кожи — не настолько тёмной, как типично для жителей Сумеру.       Шумно втянув носом воздух, аль-Хайтам прикрывает глаза только для того, чтобы согнать с тела оцепенение и заставить себя подняться из-за стола, потому что Кавех, шатко ступающий ему навстречу то на самых носочках в тщетном старании соблюсти бесшумность — во имя Архонтов, он весь в звенящих пластинках, — то заваливаясь на внешнюю сторону ступней, выглядит по-настоящему гипнотически и завораживающе. Если раньше аль-Хайтам не находил ни малейшего смысла в том, что люди приходят посмотреть на выступления заклинателей змей, то теперь, глядя на Кавеха, каждый шаг которого заставляет воздух мелко вздрагивать, наполняясь звенящим шуршанием, он понимает. Взгляд застывает, и даже моргнуть кажется невозможным из страха потерять секунду любования.       Он останавливается, когда аль-Хайтам встаёт и, сделав несколько шагов навстречу, упирает одну руку в бок, а вторую прижимает к губам, прикрывая ладонью рот — улыбка всё-таки оттягивает губы, потому что Кавех одурительно красив, и кончики пальцев сводит, чтобы дотронуться, пробежавшись перебором вверх по боку, от каёмки пояса к краю топа, неплотно прилегающего к коже, чтобы потом, вернувшись к талии, стиснуть и потянуть на себя, прижимая втесную, каждой линией тела Кавеха к своему.       — Тебе идёт, — наконец, находится со словами аль-Хайтам и мысленно морщится — ему не обязательно видеть, как вытягивается и затем тускнеет лицо Кавеха, чтобы осознать, насколько скудно звучит такой ответ. Выдохнув, он тянется и самыми кончиками пальцев касается сперва обнажённого плеча, в моменте видя, как Кавех вздрагивает и покрывается мурашками, но не отклоняется. Пальцы ведут дальше, не отрываясь, и перебираются к шее, плавно поднимаясь по ней — и Кавех уже мелко подрагивает, прикрыв глаза и чуть наклонив голову, подставляя шею, а пальцы собирает в кулаки, комкая в них ткань штанов и исключительно позволяя аль-Хайтаму прикасаться, но не потягиваясь сам, и это интригует, потому что сколько бы Кавех не был осторожен, начиная ластиться, стоит ему почувствовать отлик — и не отлипает, жадно отхватывая тактильности. — Значит, Нилу всё-таки позвала тебя к себе в труппу? — снова интересуется аль-Хайтам, склонив голову, когда его пальцы доходят до подбородка, после чего Кавех прикрывает глаза и вытягивает, наконец, шею, точь-в-точь отзывчивый кот, позволяя — или даже безмолвно умоляя — погладить и почесать под челюстью.       — Нет. Нет, я просто… — тот делает глубокий вдох и задерживает его, замирая с расширившейся грудью, а потом постепенно, по чуть-чуть, выдыхает и открывает глаза, заглядывая аль-Хайтаму в лицо — распахнутый взгляд из-за густых длинных ресниц, топлёный и обволакивающий, так что у того подводит и оттягивает густой вязкой тяжестью низ живота. — Я просто пропустил твой день рождения, пока был на съезде архитекторов, но сделать подарок всё равно хотел, — выдыхает он и опускает взгляд, не выдерживая смотреть глаза в глаза.       Пластинки снова шелестят звоном друг о друга, когда аль-Хайтам, не переставая в действительности поглаживать его подушечками пальцев под подбородком, укладывает вторую руку Кавеху на талию, ощущая отчётливый контраст между его разгорячённой кожей и своими прохладными руками, и стискивает — ровно так, как и представлял, ловя шумный выдох. Ладони Кавеха укладываются ему на грудь то ли рефлексом, то ли в действительности пытаясь сохранить хотя бы небольшое расстояние между ними, в то время как аль-Хайтама ведёт — и это незаконно, что в мире существует Кавех, о которого каждый раз запинаются его мысли, поднимая изнутри горячность и дрожь, похожие на приступ болезненной лихорадки.       — Ты знаешь, что я не придаю этому дню такое значение, — бормочет аль-Хайтам и, наклонив голову, вопреки выставленным между ними рукам, касается кончиком носа основания шеи Кавеха, чья кожа пахнет тепло, как солнце, и сладко, словно тягучая карамель — проскакивает предположение, что он мог специально натереться ароматическим маслом, и воображение, достаточно красочное насчёт Кавеха, услужливо очерчивает множеством штрихов эту картину: льющееся густое масло, его глянцевый блеск на коже, пока ладони скользят по телу, размазывая его многократностью движений, пока не впитается, становясь матовым вкрадчивым переливом.       — Мне пойти переодеться? — в ту же секунду ощетинивается Кавех, но не отталкивает — только с нерешительной заминкой, как колеблясь, опускает руки вдоль туловища, позволяя теперь прижимать себя всем телом, и громко вздыхает аль-Хайтаму прямо на ухо, после прикусывая за шею, хотя его внимание больше сосредотачивается на влажном и жарком прикосновении раскрытого рта.       День рождения и правда не имеет никакого значения, что о нём вспоминают со всей кипой поздравлений, что нет, но Кавех — имеет. Его значение всепоглощающее и всезанимающее, и аль-Хайтам, чувствуя его ускоренное гулкое сердцебиение себе в грудь, не может отказать ни ему, ни себе — и ведёт ладонями с жадно растопыренными пальцами по бокам и спине Кавеха, вжимая руки в кожу и оглаживая, вынуждая прогибаться и льнуть самому, снова громко вздыхая и щекоча дыханием кожу. Запах его кожи, вне зависимости от того, натёрся ароматическим маслом или нет, похож на запах дома в том смысле, что каждый раз, когда аль-Хайтам его чувствует, то вся скованность исчезает из тела, точно по щелчку пальцев, и остаётся только сплошная моллюсковая мягкость вместо мышц.       Кажется, такой и должна быть доверчивая расслабленность.       Чувствовать, как Кавех содрогается всем телом от того, как пальцы аль-Хайтама выписывают на его спине бездумные витиеватые узоры, заставляет жар разливаться под кожей, и губы точно также бездумно ведут по плечу и шее, после поднимаясь к виску и касаясь его, а дальше — скулы и уголка губ, и прежде, чем он успевает непосредственно поцеловать, Кавех издаёт протяжный и откровенно мученический стон, повернув голову и сам ухватив аль-Хайтама за губу, оттягивая и прикусывая — и руки замирают, улёгшись на лопатки Кавеха, прямиком под топом, ощущая тыльной стороной ладоней узел. Мысли разом утекают к нему и желанию его развязать и одновременно ни в коем случае этого не делать, потому что весь этот наряд на самом деле невероятно идёт Кавеху, даже если, произнесённые вслух, эти слова не выражают всю степено трепещущего по рёбам восхищения.       Желание поцеловать оказывается сильнее, так аль-Хайтам даёт принятию решения отсрочку, пока сосредотачиваясь на том, чтобы скользнуть языком между губ Кавеха, самым кончиком обводя их по контуру, а потом жмясь рот ко рту и находя его язык, чтобы касаться, скользить, отираться, посасывающе обхватывать губами и с причмоком отпускать, после снова невесомо, едва ощутимо касаясь его раскрытого рта своим и выдыхая — всё также ртом в рот, словно дыхание одно на двоих.       — Значит, ты вернулся со съезда и сразу же умчался прочь из дома не потому, что совершенно не соскучился по мне и хотел видеть ещё какое-то время? — с тихим смешком уточняет аль-Хайтам между поцелуями, когда Кавех начинает откровенно задыхаться и цепляться за его плечи, привставая на носочки и притираясь к нему всем телом и тут же громко, на грани с неприкрытым томным аханьем, вздыхая.       — Идиот, — сведя брови, беззлобно выпаливает тот и обводит языком свои припухшие и заметно порозовевшие губы, и от этого жеста — простого, неосознанного, мелькового — у аль-Хайтама сдавливает в горле, а в животе перетягивает тугим узлом. — Конечно же, я помчался в город, потому что, — Кавех толкает его в плечи, и аль-Хайтам послушно отшагивает назад, а потом ещё и ещё, пока бёдрами не врезается в край стола, так что отступать больше некуда, и Кавех теперь сам льнёт к нему, прихватывая губами за подбородок, — придумал этот подарок для тебя ещё за месяц до твоего дня рождения.       — И всё равно его пропустил, — цокает аль-Хайтам и укладывает ладони ему на бёдра — металл пластинок щекотно холодит ладони, а вновь раздающееся позвякивание, на этот раз вызванное им, ложится мёдом на слух. — Надеюсь, в качестве извинения ты выпросил у Нилу пару танцевальных уроков?       — Ты сам только что сказал, что не придаёшь ему значения! — поначалу округлив глаза и взвившись, затем фыркает Кавех и закатывает глаза: — Мечтай об этом в следующей жизни, — и немного тише, словно в сторону, добавляет: — Если хорошо попросишь.       Просить — то, чего аль-Хайтаму в жизни не приходилось делать, а Кавех абсолютно неприхотливый во всём, что касается получения от него внимания, безропотно и терпеливо принимая неумение в мимолётную ласку между делом, необходимость вечно самому шагать навстречу и пихать в бок, подбадривая, так что, вероятно, ему хватит всего лишь «пожалуйста», произнесённого аль-Хайтамом на одном решительном выдохе, и осознание этой минимальной достаточности себя для Кавеха отзывается почти всамделишным довольным урчанием за рёбрами.       — Не хочу снимать его с тебя, — признаётся вполголоса аль-Хайтам, проводя ладонью по его груди и заставляя пластинки зазвенеть, а потом замирает и озадаченно хмурится, когда улавливает под тонкой тканью выпирающую твёрдость, но сразу же прогоняет вопрос, всплывающий в голове, и укладывает обе руки немногим выше его живота, кончиками пальцев поддевая края топа и поглаживая особенно чувствительную на этом пограничье кожу. Дожидаться ответа не нужно, потому что Кавех в его руках — разнеженный и расплавленный, в буквальности всеприемлющий, когда опускает ладонь аль-Хайтаму на щёку, чтобы бегло погладить и дальше проскользнуть ему на загривок, зарываясь пальцами в волосы, сжимая и оттягивая с горячим выдохом прямиком в губы:       — Не хочешь — не снимай. Ты можешь взять свой подарок в любом виде, в каком захочешь.       Не обязательно быть исключительным гением, чтобы уловить игру слов, и не сказать, что аль-Хайтам не считает себя гением, но с языка так и рвётся, вытанцовывая на самом кончике, дурацкий, неприкрыто поддразнивающий вопрос, имеется ли в виду под подарком Кавех в наряде или только сам наряд — и удерживается он огромным усилием, больше берущимся из собственного чрезмерно вытомленного возбуждения, когда даже при всём желании сострить не хватает выдержки, и думается, что не существует ничего важнее и необходимее, чем добраться до удовлетворения пожирающего изнутри голода по жару, мягкости и гибкости чужого тела.       Руки ведут дальше, забираясь под топ, и задирают его — сердце сжимает, а внизу живота, прямиком в паху, становится ещё теснее от очередного позвякивания, теперь уже приходящегося искристым простреливанием, как от Электро, по нервам, натянутым, точь-в-точь перекрученные струны лиры, и оголённым до абсолютной чувствительности. Потом сдавливает горло, а аль-Хайтам застывает и не может отвести взгляд, в то время как Кавех отводит взгляд, а румянец стремительнее расползается по его лицу, покрывая щёки и скулы и переползая на уши и шею. Мгновения они оба молчат, и только сбитое свистящее дыхание заполняет паузу, а затем, облизнув губы, аль-Хайтам первым выдыхает тихое: «Вау».       Его действительно мало что способно удивить и тем более восхитить, так что с этой секунды Кавех заслуживает называться его личным чудом Тейвата, потому что лишает аль-Хайтама дара речи — напрочь и бесповоротно, что несколько секунд всерьёз мерещится, что он никогда больше не соберётся с мыслями, чтобы выдать что-то, помимо этого непроизвольно вырвавшегося «вау».       Через грудь у Кавеха тянется тонкая золотая цепочка — от одного соска до другого, прихваченных миниатюрными зажимами и заметно покрасневших.       И каждый момент, казавшийся непонятным, словно что-то не так, как обычно, становится на своё место: и скованность с косолапостью шагов, и крайняя чувствительность, словно Кавех с самого начала пришёл на взводе, отзываясь на каждое касание в гиперстепени, и выставленные перед собой руки, образующие между ними дистанцию в объятиях, и судорожные громкие вздохи, когда аль-Хайтам раскрошил её, напористо прижав его крепче к себе.       — А говорил, что не выносишь ждать и терпеть, — бормочет он и осторожно касается большим пальцем вершинки соска, прикусывая тут же губу, чтобы не застонать самому, когда Кавех в ту же секунду отзывается рваным и неожиданно — для них обоих — громким стоном, хотя прикосновение невесомое, едва ощутимое даже самим аль-Хайтамом.       — Я и не… — хрипло выдавливает Кавех и привстаёт на носочках, судорожно втягивая носом воздух и с хлопком резко опуская ладони на стол по обе стороны от аль-Хайтама, стоит тому погладить другой сосок. Считанные секунды он собирается с мыслями, опустив голову и сглатывая, а потом медленно, дыша через рот, продолжает: — Я и не могу… терпеть это. Так что тебе лучше поторопиться и… и… — он сбивается и путается в собственном языке, потому что теперь аль-Хайтам, подхватив его под спину и поддерживая, наклоняется, чтобы самым кончиком языка проскользнуть по напряжённым и обжигающе-горячим вершинкам — сам металл зажимов и накладки на их лапках тёплые, нагретые соприкосновением с телом, а руки Кавеха взлетают и укладываются аль-Хайтаму на плечи, стискивая с такой силой, словно ему всё равно, останутся ли глубокие полукружья следов от ногтей. Хотя, если судить то тому, какой дрожью переколачивает всё его тело и насколько твёрдо в паху, когда он вжимается в аль-Хайтама, ему и правда всё равно на всё, кроме мучительного, изводяще-долго возбуждения и зашкаливающей чувствительности собственных сосков, до которых продолжают дотрагиваются множеством коротких порхающих движений языком.       Обращаться с подобными вещами аль-Хайтаму прежде не доводилось, и он, отстранившись, бережно дует на увлажнённый сосок, который только что ласкал, берясь за зажим и снимая её единым быстрым движением — и Кавех стонет взахлёб, вышёптывая благодарственную полумолитву вперемешку с ругательствами и цепляясь за аль-Хайтама, точно собственные ноги отнимаются и перестают держать. Это может быть вполне близким к правде, потому что стоит соску перестать быть сжатым лапками зажима, как его сразу же накрывают ртом, и даже простого обхвата его мокрой жаркостью оказывается достаточно, чтобы Кавех совершенно растёкся в чужих руках, перестав даже судорожно хвататься за плечи в поисках подспорья. С причмоком отпустив сосок и тут же снова вобрав его в рот, аль-Хайтам на ощупь касается второго — волоски на загривке шевелятся и встают дыбом от звука очередного стона Кавеха, больше похожего на всхлип, хотя прикосновение старательно мягкое и осторожное — и снимает вдогонку зажим с него. Цепочка шелестит и звенит, падая на пол и сворачиваясь золотистой змеёй у ног, и теперь загривок аль-Хайтама оцарапывают вместе с громким выдохом и запрокидыванием головы — по открывшейся шее Кавеха моментально хочется провести языком, от ямочки между ключиц вверх, по горлу, обводя рельеф кадыка и добираясь до нежной кожи под подбородком. Однако аль-Хайтам удерживается от этого порыва, сам себе обещая, что лишь на время, и только перемещается ртом к другому соску, обласкивая его губами и языком, пока первый накрывает пальцами и перекатывает между, потирая и оттягивая.       Сжатые в кулаки, чуть подрагивающие руки Кавеха глухо ударяют его по спине, а прямиком на ухо раздаётся просвистывающий запинающийся шёпот:       — Если я согласился разрешить помучать меня сегодня, то это не значит, что надо делать это вечность!.. — от звучащего в его голосе прерывистого почти отчаяния в горле зарождается щекотный смешок, вырывающийся громким горячим выдохом прямо на сосок, от которого аль-Хайтам с причмоком отрывается, чтобы перехватить Кавеха за руку, уложить её себе на пояс штанов, крепко прижимая пальцы к самому краю, и с кривоватой, не успевшей раствориться с губ усмешкой выдохнуть ему в лицо, упиваясь не сходящим с него румянцем и распахнутостью глаз:       — Тогда помоги мне взять мой подарок.       И Кавех беспрекословен, когда с заминкой цепляет пальцами и развязывает пояс аль-Хайтама, только дёрнув уголком рта перед тем, как позволить тому опасть на пол и взяться за пуговицу на штанах, выталкивая её из петли. Наблюдать за движением его пальцев, едва гнущихся и плохо слушающихся, но вместе с тем исправно разбирающихся с ширинкой, пока Кавех с трудом дышит, раздувая ноздри и держа заметно припухшие губы разомкнутыми, завораживает и околдовывает. Он не любит остановки в сексе — всегда рвётся делать всё безотрывно, раздеваясь вслепую, одной ощупью одновременно с поцелуями, и кривится и брыкается, если аль-Хайтам останавливается и отстраняется, чтобы посмотреть на него — возбуждённого, гибкого, разгорячённого, распахнутого и податливого, немного угловатого в своих поспешных и жадных до ласк движениях, потому что такие замедления позволяют осмыслить, почувствовать всей кожей густоту воздуха, поймать мускусный запах вспотевшей кожи и уловить действительную жажду, граничащую с жизненной необходимостью.       Едва разобравшись с ширинкой, Кавех утыкается ему лбом в плечо и ныряет рукой в штаны, минуя бельё и сразу же обхватывая член — и стонут они с аль-Хайтамом, которого прошивает насквозь дрожью, в один голос.       — Честное слово, — шипит Кавех, вздрагивая плечами на каждом вдохе, и медленно, насколько позволяет теснота придавливающего белья, ведёт ладонью по члену, то сжимая, то отпуская, — если ты не возьмёшь меня сам прямо сейчас, то я снесу ко псам Бездны всё, что есть на твоём столе, и сделаю это сам! — последние слова он в буквальности рычит аль-Хайтаму в шею, жмясь к ней губами и прикусывая, а сам дёргано тянет вниз его штаны сразу вместе с бельём в старании стащить их.       — Сам усядешься мне на член? — насмешливо вырывается у того, и бульканье, которое издаёт Кавех в ответ, звучит восхитительно.       В следующую секунду он оказывается впечатанным спиной в стену и успевает только охнуть перед тем, как аль-Хайтам его разворачивает, поддержав под живот раскрытой ладонью и удерживая, пока руки Кавеха взлетают и готовно опираются о стену. Он податливо прогибается в пояснице и замирает, весь представляя из себя звенящее ожидание, так что аль-Хайтам прижимает к губам кулак и прямо-таки заставляет себя медленно выдохнуть, очерчивая взглядом покатую линию спины, выемку позвоночника и ямочки на самой пояснице — в самом деле танцевальное тело, так что без труда представляется, как он мог бы вести бёдрами из стороны в сторону или вскидывать руки, чтобы прокружиться по сцене.       Или не на сцене.       Ослабив узел позвякивающего — в возбуждённой лихорадке мерещится, что кокетливо — пояса, но не развязывая его, аль-Хайтам просовывает пальцы за края штанов Кавеха и тянет их вниз, спуская всего лишь до колен и млеюще цепенея всей внутренностью, когда обнаруживает, что бельё под ними отсутствует. Язык снова липнет к нёбу, а в горле собирается никак не проглатывающийся ком, и дальше аль-Хайтам спускает собственные штаны вместе с бельём, потому что теперь они давят на член до болезненности — осознание того, что Кавех настолько решительно настраивался на секс, будоражит с такой силой, что корпус тела сам по себе кренится, а лоб утыкается ему между лопаток вместе с шумным выдохом, от которого у Кавеха разом вся кожа покрывается мурашками.       — Я буду прав, если предположу, что ты и сам себя растянул? — у аль-Хайтама голос почти срывается на этом вопросе, потому что ладонь уже проскальзывает между его ягодиц, оглаживая самыми кончиками пальцев подрагивающий вход, и мысли сталкиваются друг с другом и перемешиваются, с трудом собираясь вокруг здравого ядра, что ему нужно оторваться от Кавеха всего на один наклон в сторону, чтобы добраться до выдвижного ящика стола и отыскать в нём смазку.       — А с каких пор ты сомневаешься в своей правоте? — через плечо огрызается Кавех и тут же давится воздухом, потому что аль-Хайтам, уже отклонившийся, дёрнувший ящик и без труда нашедший смазку на её обычном месте, возвращается и крепко придерживает его за бедро — зубы прихватывают колпачок пузырька и вытаскивают, вслепую роняя себе под ноги, после чего тот переворачивается, и смазка льётся Кавеху между ягодиц, а следом — толкаются пальцы, сразу два, податливо принимаемые действительно растянутыми мышцами. Слышно, как Кавех сипит, силясь выдавить из себя ещё что-то, но в итоге не раздаётся ни слова — он только мычит, уронив голову на грудь и опираясь о стену предплечьями.       Несмотря на тот факт, что растягивать его не нужно, аль-Хайтам всё равно удерживает несколько мгновений пальцы внутри, размеренно двигая ими и упиваясь ощущением того, как раскалённые и скользкие стенки вздрагивают вокруг, и только после того, как с губ Кавеха срывается умоляющий шёпот, он убирает пальцы и толкается членом — мягко, неспешно, позволяя и себе, и ему прочувствовать каждую секунду, снова единомоментно простанывая голос в голос. Одна рука продолжает лежать у Кавеха на бедре, фиксируя, а другая упирается в стену сбоку от него — пальцы ложатся ровно на его руку, накрывая, пока аль-Хайтам начинает двигаться, плавно покачивая бёдрами и не столько толкаясь, сколько именно скользя, то почти выходя, оставаясь внутри самой головкой, то заново заполняя, до упора и бёдра в бёдра, так, что Кавех громко вздыхает, протяжно мычит и вздрагивает. Смотреть на него со спины во время секса — изумительно, потому что видно, как перекатываются мышцы под кожей, когда он выгибается и передёргивается всем телом при каждом новом толчке, и как до невозможности красиво выпирают лопатки и позвонки на загривке, к которым хочет прижаться, пересчитывая губами.       И аль-Хайтам позволяет себе это: касается раскрытым ртом загривка Кавеха, и сердце сладко сжимается при звуке издаваемого им скулежа и ощущении губами пробивающей его дрожи — крупной и прямо-таки сотрясающей.       — Ещё, — раздаётся тонко, на грани с писком, и эхом отдаётся у аль-Хайтама в ушах и пульсирует в висках, когда он послушно — желанно до кончиков ногтей — толкается снова и снова, утопая в громкости, горячести, гнутости и взмокшести Кавеха, у которого расплавленная смазка, хлюпая при каждом последующем толчке в него, течёт по бёдрам, а ещё слух раздразнивает продолжающееся позвязкивание пластинок такт в такт с каждым вздрагиванием тела. Сильнее, глубже, резче, быстрее — звуки и цвета смешиваются в сплошную совокупность, когда зубы смыкаются вокруг плеча Кавеха, прикусывая, и аль-Хайтам глухо протяжно стонет, даже не жмурясь, а, наоборот, распахивая глаза настолько, что теряется фокус, в момент оргазма.       Раньше, чем мозг успевает осмыслить порыв, он высовывает язык и плашмя проводит им по плечу Кавеха, зализывая глубокие полукружья, оставшиеся после зубов, и неосознанно улыбается, прикрыв глаза, когда откликом слышит громкий шуршащий вздох. Не поднимая головы и не оборачиваясь, Кавех заводит руку назад и накрывает ладонь аль-Хайтама, лежащую у него на бедре, своей, не позволяя её убрать — безмолвная просьба задержаться в мгновении, когда они в буквальности соединены, и не то чтобы аль-Хайтам собирался настолько быстро из него выходить, но этот порывистый, молчаливо-умоляющий жест заставляет сердце ёкнуть — и он застывает, вслушиваясь в каждый сантиметр собственного наливающегося послеоргазменной тяжестью тела и в ритм дыхания Кавеха, когда другая рука, до того упираемая в стену, переползает обратно к нему на живот, поддерживая и ощущая каждое вздрагивание вздохов.       — Понравилось? — севшим голосом с легко читаемой в нём усмешкой спрашивает Кавех, повернув голову в его сторону, и аль-Хайтам ловит его за подбородок, придерживая, чтобы мягко поцеловать в уголок губ, выдохнув:       — Мне всегда с тобой нравится, Кавех.