Believer

Хлопок двери эхом отдается от стен кабинета. Безмолвные фигуры, сидящие посередине, медленно поворачивают свои головы и смотрят на него. Силуэты — нечеткие, мутноватые, но он и не хочет получше вглядываться в каждого и читать на лицах разные концентрации скорби. Он еле заметно пошатывается, когда идет, чувствует боль в глазах из-за света тусклых ламп, не обращает внимания на свои сухие, обветренные губы. Открывает рот, поражаясь, что еще способен говорить. — Начинаем собрание. Даже не здоровается. Не видит смысла. Никто в ответ не говорит «добрый день», никто не улыбается, никто не упрекает за опоздание. Проходит мимо сидящих людей, и когда добирается до своего кресла, все внутренние силы концентрирует, чтобы голову не поднимать и не видеть стул справа. Кажется, что стоит только поддаться вперед и протянуть под руку — можно нащупать чужую теплую ладонь. Если постараться, он почувствует северную прохладу и речную свежесть с нотками недавно сваренного кофе. Но лучше не пробовать. Немножко продержаться, совсем чуть-чуть, сделать нужную работу, как робот, как внезапно оживая гипсовая статуя. — Новгород, как у вас? Новгород молчит около минуты. Никто его не торопит, все оглушены поражающим звоном тишины. Но потом Святослав говорит. Надо же. Говорит о перебоях с электричеством, о проблемах с поставками овощей. Что-то еще незначительное, даже по бумагам не читает, не сверяет. Похоже на скромное вступление, на вкрадчивый пролог в истории. Начало эпопеи-трагедии, где в конце ни у кого ничего не остается. Нет, остаются проблемы с электроэнергией, и с тем, что в Нижнем мало веток метро. Не всем места хватит, если прятаться. — Дальше? О чем-то отчитывается Ростов. Он не старается выделиться, не жестикулирует, не делает отступления в речи, дабы пересказать очередные криминальные сводки. Говорит о каких-то тысячах — это, оказывается, потерянные бойцы с их области; о том, что губернатор между строк предлагает объявить амнистию, и всех провинившихся записать в наемники. Набить поверх куполов въевшуюся в сознание букву английского алфавита и возможно еще что-то о том, что русские мученики в рай попадут, а они (кто?) просто сдохнут. Но, как жаль, мысли о рае не спасают никого. До него есть жизнь — здесь и сейчас, остальное — что-то эфемерное, далекое. Следом — Новосибирск. Тот официально встает с места на мгновение, но под чужими неживыми взглядами снова садиться. Цифры, проблемы, погибшие. На телефоне Москвы десятки сообщений. Среди должностных лиц мелькают и знакомые имена. Серьезное «позвони мне» от Смольного (Миша не звонит), беспокойное «как ты?» от Камалии (Миша не отвечает), лаконичное «тварь. тварь. тварь.» от Василисы Ярославовны (Миша согласен). И тут он допускает ошибку. Поднимает взгляд и все же смотрит на место рядом. И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит - чтоб обязательно была звезда! - клянется - не перенесет эту беззвездную муку! … Саша заваривал чай. Черный с мятой — говорил, не один же кофе пить заместо воды. Где же он только его берет? Кажется, специально заказывает. В Петербургской квартире чай всегда припасен в кухонном шкафчике в больших количествах, сцена с выбором вкуса как момент из «Скотта Пилигрима». У Москвы такого широкого ассортимента не имеется, и тут уже Романов берет дело в свои руки. Пробовал в доставке из Самоката — не оценил, теперь какой-то настоящий китайский высматривает на сайтах, и сам невзначай Московского на это подсадил. Миша и не против, организм от таурина отдыхает. На столе — брускетты, жаркое, несколько салатов. Прямо шеф-повар Александр Романов, хоть сейчас ресторан с мишленовской звездой открывай, заноси во все путеводители. Пар клубится над горячим, но Питер на ужин еще не зовет, просит подождать пару минут. Стеклянный чайничек падает из рук Романова. Осколки летят в разные стороны, Миша отрывается от смартфона и беспокойно смотрит на Петербург. Саша застыл на месте, а через пару секунд, не обращая внимания на битое стекло, сделал шаг куда-то в сторону и резко согнулся пополам. Москва моментально вскочил с места и бросился к Саше, не на шутку испугавшись. Саша стремительно бледнел. Бледность начала перетекать в серость, и Миша, шокированный происходящим, стал Сашу хлопать по плечам, в истеричном состоянии спрашивать что с ним, что происходит. Саша издал неясный, не до конца человеческий звук. Что-то между стоном и всхлипом, а потом поднялся безумные, испуганные глаза на Москву. — Миша, больно. Миша не понимал. Почему? Надо куда-то звонить, пусть приезжают врачи, спасатели. Но какое-то мерзкое чувство, ощущение страшного предчувствия подсказывало, что никто не поможет. Потому что. Санкт-Петербург бился в конвульсиях. Много людей, более миллиона — там, и один родной, близкий, самый нужный — здесь. Саша только что стоял, что-то готовил, думал о планах на будущую неделю, а потом сник и начал рушиться, как скульптура недавнему брату-иностранцу, которая невольно в миг стала почему-то предателем. Миша не мог ничего остановить. Не мог ничего сделать. Он вцепился в Сашу руками, не отпускал, был готов поменяться местами, был готов страдать сам. Он хотел, чтобы Саша жил. Чтобы он жил еще сто лет, двести, чтобы стал бессмертным российским городом. Почему же так? Саша не двигался. А после ходит тревожный, но спокойный наружно. … Справа никого не было. Сидел за столом посередине Москва, а дальше — Новгород, Ростов, Екатеринбург, Новосибирск, Пятигорск, Владивосток. И нет рядом его. У Москвы пульсирует в голове. Все сильнее с каждой минутой — он не слушает, о чем там ему сообщает Николай. Михаил взирает на пустое, черное кресло, неправильное, невозможное. Чувствует на щеках влагу. Он пытался. Говорил себе продержаться, обещал, что сможет. Не смог. Николай оборвался на полуслове. Все присутствующие сквозь опущенные веки глядели на Михаила, которому уже, честно, наплевать на все доклады. Пульсация в голове смешалась с лихорадочной дрожью тела, и он понимал, что со стороны сейчас никакой не лидер, а пустая и зачем-то живая оболочка. Москва сжался, схватил голову руками, пытался скрыться от здешних городов. Жаль, что это так не работает. Кто-то встал. Михаил оказался в чужих объятиях. Сначала даже не понял кто это — без разницы, ему от этого ни тепло, ни холодно. Повис в чужих руках как кукла. — Нам всем сейчас очень тяжело. Екатеринбург. Странно, что не винит его, не пытается придушить, даже выражает какую-то поддержку. Они были сейчас так похожи, в это время. Общая глубокая боль сделала их похожими, выдала им почти одинаковые, разрывающие душу чувства; поставила свои неумолимые условия. Москва уже тысячу раз задался вопросом, почему так. Как они в ответ на ракетный удар по маленькому, незначительному штатику, покусились на сердце России. Как они посмели уничтожить сердце Московского? Да, она пришла. Его кара, его наказание за грехи, за надежды, за короткое счастье. В кабинете света почти не было. Бесцветное небесное одеяло накрыло столицу, не пропуская ни осадков, ни тепла. Земля перестала дышать. Испугалась, затихла, застыла. Люди где-то далеко рыдали, кричали, молились. Здесь — метались, звонили друг другу, придумывали срочные планы. Деловые костюмчики кричали что-то в уши Московскому, требовали решений, создавали новые совещания, выступления, извивались в угрозах. Михаил не слушал. Пальцами все еще чувствовал холодное тело. Серые, почти металлические глаза, ради которых он был готов гореть, сражаться, рвать — остановились сами, из-за политических, никому не нужных игр. Говорит кому-то: «Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да?!» *** Миша резко скинул одеяло. Сердце вырывалось из груди. Московский в панике начал оглядываться по сторонам — никого кроме кошки в спальне не обнаружилось. Нет, этого не может быть. — Ты чего проснулся? В комнату скользнула тень. Принесла знакомое тепло, солоноватый запах Невы. Миша рвано вздохнул, стараясь восстановить дыхание. — Кошмар приснился. Саша нежно провел по его растрепанным волосам, успокаивая. — Ложись, сейчас сон точно получше будет. Москва неопределённо кивнул. Прижался к Питеру поближе, захватывая в объятия. Романов на ласку прильнул в ответ, и уткнулся в район ключиц, опаляя кожу Московского своим дыханием. Михаил не допустит судного дня никогда.