Плесень

Ханма с трудом открыл глаза. Солнечный свет настойчиво пробивался в окно и слепил, Шуджи поморщился и отвернулся, встретившись с серой холодной стеной. Пахло сыростью, в Токио уже несколько недель беспробудно льют дожди, оттого в теле не пропадала жуткая тяжесть. На коже будто оседали влажные микроскопические капельки влаги, Ханма одновременно чувствовал зной и холод. Он не мог подняться. Капли эти придавливали его к постели. Ханма попытался пошевелить челюстью, но даже это удавалось с трудом, ощущение было такое, словно его тело отсырело, как бревно в лесу, и распухло. Отвратительно, подумал он. Ханма все же поднялся и даже оказался в ванной. Порой он видел в зеркале чудище из сказок, которые сам читал в детстве. Но чудище это вызывало скорее отвращение и жалость, чем страх. Оно было серым, и только под глазами образовались зелено-синие воронки. Из недр воронок выглядывали его янтарные глаза, в них еще остался блеск, и Ханме подумалось, что он «вроде как еще не до конца сдох». От чудища воняло сигаретами и помойкой, от чудища воняло дохлой крысой, застрявшей в щели дома без возможности ее вытащить, отравляющей всем жизнь. Ханма сложил себя пополам и залез в ванну, заливая тело водой. Ему даже почудилось, что он не понимает, какой температуры вода. Гель для душа ничем не пах, хотя Ханма мог бы поклясться, что раньше он чувствовал этот запах. Шуджи ненавидел японские квартиры, потому что эти низкие потолки создавали ощущение сужающегося пространства. В них он чувствовал себя слишком большим, неуместным, странным и несуразным. Как Алиса, когда выпила зелье и едва ли вместилась в комнату. Ханма даже не совсем понимал, что заставило его подняться — невыносимая ли вонь дома, пустота в желудке или липкое тело. Тело его собственное немного опротивело, когда он мылся, оно было большим и длинным, и мыть его сплошная мука — слишком долго и уныло. И волосы стали длиннее, из-за чего пришлось потратить больше сил и времени. Дома было влажно, но пришлось открыть окна. Пусть он и впускал больше влаги, из-за чего казалось, что собственный дом его вскоре покроется плесенью и поглотит самого Ханму, но в квартире пахло, и стоило бы запустить хоть немного свежего воздуха. Ханма ненавидел все это. Сегодня — особенно. Ну, все эти… дни. Они были длинные и бесконечно скучные, каждый раз Земля будто медленней крутилась вокруг своей оси, только ему досаждая. Тяжелый труд не помогал, помогали случайные встречи с людьми, которые, впрочем, вскоре ему тоже становились скучными. В холодильнике все действительно покрылось плесенью, и он собрал большой пакет остатков, выкинув его на помойку. И все же придется идти в магазин, к тому же сигареты заканчивались. Он раскрыл зонт, укрывая себя от надоедливого дождя. Вода заливала цветочные клумбы и газон, смывала грязь и формировала огромные бензиновые лужи. Дождь то заканчивался, расступались тучи, и солнце, дотягиваясь лучами до земли, испаряло всю воду, то вновь начинался, когда солнце скрывалось, нагромождаясь тучами. У Ханмы были сигареты, пара банок газировки и сэндвич в одноразовом контейнере. Домой идти было незачем, оставался лишь огромный соблазн вновь лечь на кровать и больше сегодня не подняться, и тогда все попытки привести себя в порядок вновь будут только зазря. Поэтому он отправился бесцельно шататься по городу. Не было возможности описать, что он ощущал. Он ощущал буквально «ничего», то самое «ничего», которое хуже даже «плохо». Лучше бы было плохо, чем то, что он не мог описать и не мог рассказать. Иногда ему хотелось совершить что-то ужасное, чтобы его закинули прямиком к психиатру, и, может быть, он дал бы Ханме хоть какие-то ответы. Шуджи сел на сырую скамейку, море было в десятке метров. Над ним стоял густой туман, вода бесконечно медленно испарялась, волны прибивали к берегу пену. Он закурил. Через несколько секунд Ханма понял, почему что-то в нем заставило его подняться сегодня. — С ума сойти, — послышалось позади. Этот голос был ему знаком, но по всей видимости особо не запомнился и не был особенным. Ханма понял, кто это, только повернувшись. — Тебя ищут, но ты просто разгуливаешь по Токио. Ханма усмехнулся: — Полиция Японии вообще штука бесполезная, — он постучал ладонью по скамейке. — Садись. Ну, если не будешь сдавать меня. А если будешь, то я сейчас от тебя убегу. Когда Ханма разговаривал с людьми, улыбка сама натягивалась на его лицо. Он ничего не мог с этим поделать, это даже раздражало. Ханма широко улыбнулся. Он наблюдал за Чифую. Ханма давно не разговаривал с людьми и вновь забыл, какие они маленькие. Чифую был очень маленьким по сравнению с ним, он был маленький даже по меркам пацанов его возраста, скорее его стоило бы сравнивать с девчонками. Ханма наблюдал. Чифую достал из рюкзака сухие салфетки, вытер сырую скамейку и сел только потом. — Ну, как ты? — спросил Чифую. Кисаки умер, и Ханме пришлось исчезнуть. Ханма испарился, и любые поиски, любые допросы не приводили к результатам, он ни с кем не связывался и не поддерживал контакт. — Стараюсь просто существовать и желательно отсутствовать в жизнях знакомых людей. — А чего меня не испугался? — Мне почему-то показалось, что нам суждено было сегодня встретиться. — Почему? — Чифую поглядел на него заинтересованно, нахмурив брови. Ханма смотрел на него: Мацуно всегда казался ему привлекательным. Маленькое аккуратное лицо, глаза голубые лагуны, осветленные пряди, спадающие на лоб. Колкий взгляд, который, впрочем, порой смягчался, девчачья улыбка, потому что губы такие пухлые и розовые. Так скучно. Привлекательный, но совсем не во вкусе Ханмы. — Ну, знаешь, я сегодня смог подняться с кровати. Чифую, кажется, так и не понял. Ханма не осуждал его и не возмущался, очень многие не понимали, о чем он вообще говорит. Он промычал что-то вроде «ну-у, ладно» и поглядел на море. Это было бесполезное занятие — красоту его заволокла плотная дымка. Вновь стоял зной. — Хочешь? — Ханма указал пальцем на газировку в пакете, Чифую кивнул и открыл ее, раздался характерный звук. Шуджи последовал его примеру и принялся пить газировку, единственное, что освежало его в этот дерьмовый жаркий день. — Какуче жив, — сказал Чифую. Ханма не удивился, потому что до него все же доносились слухи об этом, пусть и неподтвержденные. — Все… хорошо. — Говоришь это так, будто сам себе не веришь, — улыбнулся Ханма. Сигарета тлела меж его пальцев. — Ну да, так и есть. Все хорошо. Все. Хорошо, — повторил он, словно пытаясь распробовать эти слова и понять свою реакцию. — Я усердно работаю, веду переписку с Торой. Мы стараемся перестать друг друга ненавидеть. Ханма засмеялся: — Зачем ты себя заставляешь? — Любое свое действие я пропускаю через особый фильтр. Не подумай, что у меня нет своих принципов и правил, просто принципы и правила Баджи-сана кажутся мне самыми разумными. Если смотреть на это с его точки зрения, то, окажись он в такой же ситуации, не бросил бы друга. Вот и я. Не бросил. Ханма молчал. Его голова впервые была наполнена множеством мыслей, они ворочались и толкались, ощущение было, что голова его распухала. Вот так, находясь в изоляции и стараясь как можно реже «отсвечивать», он совершенно перестал получать информацию из того мира, внешнего, мира людей. Был только его собственный, абсолютно серый и промозглый. В нем было очень сыро и не очень уютно. Ханма молчал, но потом все же сказал: — Какой ты правильный. Прямо хочется тебя испортить. Чифую посмотрел на него с упреком: — Странный вывод из моих слов. И как же ты собираешься это сделать? Ханма наклонился и выпустил сигаретный дым прямо в лицо собеседнику. Чифую поморщился: — Ну вот, теперь от тебя совсем не пахнет этим дурацким парфюмом и порошком для стирки, — Ханма нагнулся еще ниже и потянулся к его губам, но не решился поцеловать — Чифую бы непременно полез с кулаками, а защищаться было попросту лень. — Слушай, хочешь провести со мной время? Мацуно искривил губы в ухмылке: — Даже не могу догадаться, каким же образом. Хотелось сказать. Хотелось это сказать. Ханма выпрямился и докурил сигарету, смяв окурок о доску скамейки. Словами этими он хотел обидеть Чифую, задеть, он не хотел, чтобы Чифую уходил, но желал непременно сделать его грязным. — Совсем соскучился по мужским ручкам, а? — Да пошел ты, — выплюнул Чифую. — Ты мне совсем не нравишься. Ты вообще мало кому можешь понравиться. — Ничего страшного, совсем необидно. Из твоих уст — особенно. У тебя все, кто не Баджи-сан, те некрасивые и никому не нравятся. Чифую молчал. У Ханмы сложилось впечатление, что несмотря на их препирания, они друг друга понимали. Он понял, что Ханма имел ввиду. И Чифую не спешил оправдываться. — Знаешь, у меня дома ты бы прекрасно смотрелся в постели, — Ханма широко улыбнулся, бесстыже глядя на Чифую. — У тебя там наверняка так грязно, что никакая шлюха не согласится с тобой спать. — Ну что ты. У меня там так сыро, что вскоре ты вместе со мной покроешься плесенью. А ты пойдешь вместе со мной, Чифую. Ты пойдешь. Мацуно хотел мужской ласки. Это казалось ему отвратительным, он отторгал это чувство в себе. В его сердце действительно не было места для другого человека, и дело было вовсе не в слепой и глупой преданности до гроба. Дело было в другом. Баджи-сан был не просто любимым мужчиной, он был родственной душой. Порой Чифую просто чувствовал себя счастливым, осознавая свое везение. Многие одинокие души всю жизнь скитаются в поисках недостающего счастья, а его счастье попалось ему так быстро. Так же быстро у него это счастье и отняли. Мацуно просто хотел мужской ласки, не любви. «Твое нежное тело так привыкло к ней», — говорил похабно Ханма. Чифую понимал, что это такое. Его ломало изнутри. Он хотел мужской ласки, но чем больше бы он получал ее от почти случайного Ханмы, тем больше ему бы хотелось. Потому что это все не до конца удовлетворяет. Это как подсесть на наркотики, которые со временем дают тебе все меньше удовольствия, энергии и счастья, и приходится увеличивать дозу. Руки Ханмы были не такие. Не такие. Неправильные. Они сидели на кровати, предварительно Чифую заставил Ханму поменять постельное белье. На самом деле в съемной квартире было все не так плохо, наверняка только лишь стараниями хозяев, а никак не стараниями Ханмы. Шуджи не ленивый, он просто жить не хочет. Вот и все. Чифую почти понимал, что он тогда имел ввиду. На стенах не было плесени, но Чифую казалось, что он ею покрывается. Руки Ханмы были огромными, его пальцы были длинными и невероятно тонкими. У него даже подушечки пальцев не такие, у Баджи-сана они приплюснутые, мозолистые. Ханма обнял его со спины, Чифую сидел на краю кровати. Он не стеснялся, просто пытался смириться с тем, что он делает прямо сейчас. Он поддается низменному желанию заполучить ласку без любви. — Совсем не так, как Баджи, да? — говорил Ханма на ухо. Руки его горячие скользнули к груди Чифую, двигаясь с нажимом и в конце концов проникли под футболку, больно-приятно хватая голую кожу. — А ты попробуй представить, что он — это я. Понимаю, сложно, я скорее на старшего Хайтани похож, чем на Баджи, — он шептал в ухо. — Но все же попробуй. Представь. Чифую закрыл глаза. Длинные волосы Баджи не щекотали его голую кожу, волосы не пахли его любимым кондиционером для волос. У Баджи на шее всегда висел какой-нибудь кулон, чаще всего в виде волчьего клыка, который постоянно царапал кожу Мацуно. Сейчас этого не оказалось. Чифую, к сожалению, до сих пор слишком ярко помнил моменты интимной близости с первым и единственным любимым в его дерьмовой жизни. — А ты тогда Кисаки представляешь? Ханма тихонько засмеялся. — Нет, никогда. Я даже о таком не думал. Он был слишком мелкий для меня, чтобы я позволил себе думать о сексе с ним. — Я думал, ты его любишь. — Я до сих пор его люблю. Чифую молчал. Он никак не мог представить Баджи. Ханма снял с него футболку и принялся целовать белое угловатое плечо. — Я так его любил, что даже не мог представить в своих фантазиях, как причиняю ему боль. Я его только один раз потрогал. — Как? — Чифую было несильно интересно. Этот вопрос только лишь для поддержания глупого откровенного разговора. — Вот так, — и Ханма потянул его за плечи к себе, укладывая на подушку. Чифую лежал на спине, Ханма лег рядом. Он притронулся своей тонкой длинной рукой к груди Мацуно и стал медленно двигать ею. Рука путешествовала по грудной клетке, по белоснежному плечу, по впалому животу. Чифую почти ничего не чувствовал, только внизу стянуло узлом. Сердце не трепыхалось бешено. Когда Баджи-сан нежно к нему притрагивался, Чифую выгибался как кот, он не знал, куда себя деть и как преодолеть это жуткое желание стать с ним одним целым. — Он лежал как бревно и голову отвернул от меня. Я сделал вот так, — Ханма заставил Чифую повернуть голову к нему, взяв его за подбородок. — И наслаждался тем, как он краснеет и прямо не знает, куда себя деть. Больше я его никогда не трогал. Я знал, что он меня не любит, да и мне самому противно было бы трогать Кисаки, который младше меня. Если бы он меня любил и если бы он был жив, я бы непременно дождался, пока он повзрослеет и сам решит, стоит ли мне его трогать. Вот так я его любил, вот настолько. Чифую молчал. Он знал, каково это, он знал это. Но слезы давно иссушились в его глазах, и он не мог плакать. — Я даже тебе завидую. — Почему? — Ханма продолжал путешествовать своей рукой по его телу, и затем спустился к паху. Чифую вздрогнул и чуть поддался вперед по направлению к ласке. Там все ныло. Там все ныло, и невыносимо хотелось уже подрочить. — Знаешь, как говорят? Один любит, а другой позволяет любить. Если бы Киса остался жив, то он бы позволял себя любить. Но разве кто-то из вас позволял? — Никогда в жизни. — Угу. Вот поэтому я завидую черной завистью. Так завидую, что придушил бы вас обоих, а потом к камню бы привязал и пустил на дно. Вы же так хотели быть вместе, — и тогда Ханма резко сжал пах Чифую. Щеки Мацуно вспыхнули, он заныл. — Побыстрее принимайся. — Поцелуешь меня? Ханма навис над ним как огромный паук. Его волосы с момента последней встречи сильно отросли, но недостаточно сильно, чтобы быть похожими на прическу Баджи, да и эта светлая прядь только все портила. Они поцеловались. Чифую так изголодался по горячим поцелуям, что с силой засосал нижнюю губу Ханмы и вцепился в нее зубами. Ханма грубо взял его за талию и выгнулся, притираясь вставшим членом. Чифую настойчиво выгнулся в ответ. Было это похоже вовсе не на прелюдию двух до беспамятства влюбленных друг в друга людей, а людей, у которых совсем ничего не осталось, кроме ласки почти случайного человека. Ханма стянул с него штаны. — Ты такой милый. Признавайся, Баджи наряжал тебя в школьную юбку и тельняшку? — шептал Ханма. Чифую почти не соображал, перед глазами все размывалось, но он не был пьян. Он сильно хотел покончить с этим зудящим чувством в паху и цеплялся за широкие плечи Ханмы. Он цеплялся в него ногтями так, будто хотел разорвать кожу. — Один… раз… — пролепетал Чифую. — Рёко нас чуть не спалила, мы затолкали форму под кровать, когда она пришла. — И что было потом? — Ханма вытащил его член и потер головку, она набухала. Чифую заныл. — Ной громче, пожалуйста. Ты так красиво ноешь. — Чифую ныл, как будто плакал и просил пощады. Чифую был синонимом нежной похоти. — Потом… потом я отстирывал ее от спермы. И сушил ее, когда мамы не было дома, иначе были бы вопросы. Но это моя любимая фантазия. — Что вы там делали? — Ханма нагнулся, широко лизнув влажную блестящую головку. Чифую ныл прямо как просил Шуджи, отчего у самого Ханмы член выпирал из штанов, и было это так жутко больно, приятно-больно. — Он поставил меня на четвереньки и задрал юбку. Потом уткнул лицом в подушку. И трахал меня. А я ныл как девчонка. Он меня тоже просил побольше стонать. — Конечно. Ты делаешь это восхитительно. Чифую был жутко красный, он нашел в себе силы чуть приподнять подушку и посмотреть вниз, где Ханма трогал его вставший член. Чифую глянул на пах Ханмы и потянулся за ширинкой. Член Ханмы был огромный, он был длинный, совсем не как у Баджи. У Баджи он был почти как у всех парней. Не зря ходили слухи, что все высокие и худые пацаны с огромными членами. Чифую хотел, чтобы Ханма ткнул его лицом в подушку и присунул, но уж точно не был готов к этой встрече сегодня, чтобы «все себе там хорошенько почистить». Может быть, как-нибудь в другой раз? Ха-ха, это просто сумасшествие. Рука Чифую обхватила его длинный, вставший колом член, Ханма закусил губу. — Тебе нравится? — шептал Ханма. Его голос был негромкий, хриплый, прокуренный. Сравнивать их между собой было бы совсем смешно. И все-таки Ханма никогда не станет таять от ласки Чифую, как Баджи от его ласки. Баджи делался прямо как совсем прирученный волк, просил погладиться и кусочек мяска, поддавался дрессировкам и бесконечно был предан, но вместе с тем не считался с хозяином, если хотел что-то сделать. Чифую заскулил и кончил на голый живот. Ханма все никак не кончал, и Чифую потянулся к нему, целуя распухшие губы, а потом заставил его придвинуться к лицу и взял в рот. Член совсем не вмещался во рту Чифую, и Ханме, должно быть, было смешно, что Мацуно заглотил только половину. Поэтому он пытался взять техникой и облизал по всей поверхности, прикрыв глаза, он водил головкой члена по своим губам так, будто красил помадой. Хватило пару ударов члена по губам, чтобы Ханма отпрянул и кончил Чифую на живот. Там их сперма смешалась, грязный, грязный живот, отвратительно сырой день и пугающая похоть. Грязные разговоры. Плесень в щелях квартиры. — Сегодня мне немного грустно, — сказал Ханма. Он не знал, как об этом говорить. О сам не знал, что это такое, когда не чувствуешь ничего, когда даже не хочется заполнить эту пустоту. Ханма знал, единственное, что могло бы помочь ему спастись от пустоты, это прыгнуть головой вниз навстречу асфальту. Ничего не спасало его от пустоты и скуки. Скука, скука, скука, его тошнило от нее, но безумная улыбка оставалась на лице, прибитая гвоздями. Игры с Чифую не делали его счастливым, но восполняли недостаток тепла и помогали на время избавиться от простого сексуального желания. Чифую был милым. Он был беленький, а не смуглый, у него крепкое телосложение, но угловатые, неразвитые плечи и девчачья талия. У Чифую были мешочки под глазами, как у щеночка, собственного щеночка Баджи. И глаза бирюзовые, и ресницы пушистые. Тошнило от этой скукоты. — Но ты помог мне побыстрее пережить этот день.