Больше не стоит бояться часов

      Быть Хранителем Времени — быть Серым Домом. Это не такая уж прозрачная легкость. Это забвение, поочередно новые круги без конца и начала, люди, которых предстоит встретить и отпустить. Место, где я появился на свет, не было чем-то знакомым. Я вообще не помню, кем был до того, как в один из отпущенных сроков круга меня нечто, похожее на сгусток тикающих стрелок, нарекло сначала Индейцем, затем — Оком Павлина, Вонючкой и Шакалом Табаки. Кто-то бесконечно давал мне имена. В Доме нарекающих прозвали крестными.       Я боялся времени не потому, что часы, окаймленные ли в кожу, золото, полотно шелкопряда, невольно, точно заключённые под страхом смерти, отбивали минуты. Меня пугала бесконечность. Если ты обречён на вечность, то твоё тело становится узником расставаний. Хранителем Времени я пробыл в Сером Доме ровным счётом три выпуска. Многое видел, слышал. Всякое новое рождение приковывало меня к этим стенам, и каждый раз одно и то же: я помнил всё, что было, и знал, что уготовлено судьбой на следующий день.       Горе, запечатанное внутри, между рёбер, было известно только одному. — Я знаю, малыш, знаю, — сипел Бледный, водя сухой рукой по лицам спящих свою последнюю ночь перед выпуском состайников, которые решили уйти в Лес, — так он навсегда вводил их неподвижные ноги и больные кости в оцепенение. Тело больше не было нужно, ведь там, в пропахшем горькой травой Лесу, будет душа. Только душа и здоровое «тело» из неведомой материи. — Давай попробуем ещё раз? Нужно торопиться, Горбач уже совсем «там», — продолжил Слепой. Горбач был одним из сложных случаев, его Вожак выводил дольше всех.       Я приподнял перед носом подвеску из шестеренок, терзающую шею на одном дыхании. Железки лохматили шерстяную нитку, некогда обслюнявленную и завязанную в узелок. Мне, наверное, хотелось плакать. Третий раз. Три круга расставаний. Три круга без родительских объятий. Три забытия ушедших в Могильник с последней болью. Три цикла разбивающихся моими руками стрелок и цифр. — Всё нормально, старина, — похлюпываю я, — давай-ка сам торопись. Со мной не выйдет, сам уже понимаешь. — Да что будет с тобой тогда? День-два, и от Дома и следа не останется! Ты это можешь понять? Скажи мне, ты отдаёшь вообще отчёт этому?       Да, пожалуй. Я устал. В Лес мне не уйти. И семьи не обрести. Не обнять любимых, не любить и любимым не быть. Я снова исчезну на рассвете. На третьем круговом восхождении солнца. А утром Акула найдёт кучку холодных тел «в трансе» и пустое пятно от Шакала Табаки. Кому-то кличка давалась с высокой ценностью. Мои же именные буковки из круга в круг эту цену теряли с победным успехом. — И я тоже был рад, что мы оказались в одной стае, — мурлыкнул я, повесив голову на плечо стоячей от грязи кофты Слепого. — Дом снесут. И я уйду. Теперь. Может, наконец, обрету покой или пойму, что я такое. Одному же Времени понятно всё это. Мы-то ему кто? Кучка людишек. А ты смотри за всеми, смотри на Лес, дыши в него, пой в небо и вспоминай. Хорошо, дружище?       Слепой не выдавал эмоций. Но эти его пальцы-ветки вишни в снегу крепко прижали меня. Я не знал, что такое — быть таким нужным. И был несказанно счастлив хоть раз в жизни подобное ощутить. Я плакал — и Лес рыдал навзрыд. Разряжался грозами и ветрами. Ёжился в колючих ресницах Бледного Вожака, плыл и выл так громко, что оставшийся в теле и духе Сфинкс шевельнулся на своей кровати. Я вынырнул макушкой из рук состайника и подполз к распластавшемуся на полу Лорду.       Мой маленький принц. То ли человек, то ли дракон. Существо из сказок, не из этого мира. Всё волшебное обязано остаться в мифической реальности, иначе будет обречено на безвременное страдание здесь.       Его ангельские глаза трепетали под пылинками. Я свернулся рядом с эльфом. Если и уходить, то рядом с ним. Слепой вдохнул запах с нашей стороны и понял, чем закончится час до рассвета. Я знал, он видел, как плавятся мои ноги: палец за пальцем, сосуд — за сосудом. Стало страшно. Я зажмурился, стиснул зубы. Сжались мышцы на шее — мне не хотелось терять чувствительность и пропадать под розовеющими облаками раннего утра. Чьи-то окоченевшие кости хрустнули. Напоследок распахнул глаза: передо мной лежала всё та же медовая поляна из волос Лорда, смятых-разломанных на его свитере. А хрустели у моего кукольного мальчика пальцы. Указательный и мизинец задели мне живот. Уязвимо и с любовью. — Таба… — выдали леденеющие губы. — В руинах… дракон.       И Лорд замер навечно. Я могу забыть времена года, названия вещей и стихий, рябь выкриков дворовых кличек. Но я запомню. Запомню последний звук из замерзшего тела, некие руины с драконом, последний страх и опаляющие лучи из окна. ***       Энергия не может стать испариной на Земной орбите, озоновой дырой или бог знает, какими ещё страстями. Энергия не уходит в гробницы фараонов, не сбегает через нефтяные скважины в недры обители. И я остался. Как осталась забытая Атлантида — то ли миф, то ли несчастная история. Вырванная из ежедневника страница.       Дом сносили долго. Прицепы, похожие на чугунные оковы, со всей мощи били по стенам. Рвались по готовым задолго трещинкам и морщинкам подоконники, потолки, двери и плитки. Я смотрел на это и дивился: это место не было не нужным. Его любили. Время, проведённое здесь, любили. Иначе не стояла бы в воздухе разноцветная взвесь из осыпавшейся с настенных рисунков краски. Я пошаркал руками среди густого тумана из оттенков, улёгся на разбитые картинки, сваленные воедино. И у каждой был свой автор. В ладонь до шипения кольнуло — это был маленький кубик краски странного цвета. Ни белая, ни красная не подбирались близко, чтобы описать это чудо. Цвет выпавшего на твою грудь кусочка неба.       Волосы склеились в колтуны, и теперь нельзя было догадаться: клоки ли это кошачьей шерсти или пыльная пряжа, которой Спица вязала свитер своему ранимому принцу.       По утру в развалинах стелил свою простынь туман. Такой молочный, что ни о каких видимых домах Расчески не могло быть и речи. Я сидел на расковырянной доске — остатке пола первого этажа — и смотрел на розовеющее небо. Что произошло и сколько прошло дней или месяцев, я совсем не помню. Стоило снести Серый Дом, попавший под такую участь, и меня выдернуло из некого обволакивающего мира без телесной материи. Там не было ни лица моего, ни туловища, ни мертвых ног. И по сей день мне приходится сидеть, прикованным к стенам, их обломкам, которые похожи на зубы мудрости — сколотые, розоватые от кровоточащих дёсен.       Кто бы остановил мое время… Я отмеряю его по смене дня и ночи, обхожусь без еды и воды, и не могу шагнуть дальше территории обломков. Ноги не ходят — валяются, зацепленные за туловище как две ленточки.       Во снах я вспоминаю ушедших со Слепым товарищей. Обрели ли они покой и любовь? Да, так было всегда. Неразумные стали разумными. Неходячие начали бегать и прыгать впридачу. Если бы Сфинкс не остался в нашей скромной реальности, в другой обрёл бы руки. Руками можно любить без боязни потерять. Руки — механизм для объятий и ласки.       Сфинкса я тоже не видел. Помню лишь его спящее лицо и нежно вздымающуюся грудь в выпускную ночь. Он спал как ребёнок. Слишком серьёзный и глотнувший дыма по самые альвеолы. Кузнечик силён духом, и уж за него, моего милого друга, я не волнуюсь. Этот парень станет солнцем, я чувствую это всеми жилами. Есть у Хранителей Времени черта — они видят смутно, но всё-таки видят пятном средь голубого неба образы людей, которые связаны с этой реальностью крепко-крепко. — Холодает, дорогуша. Надо бы укутаться, — бормочу я себе под нос. — Одному… даже Богу не известно, сколько я ещё проторчу здесь. Господи, и выплюнуло же меня в это «никуда» с этим самым «без всего».       Говорить самому с собой — тоже своего рода попытка не свихнуться. А это совершенно достижимо! Уж не знаю, с какой планеты мою хранительскую душонку вдели и зашили в тело запершегося в юношестве мальчишки, однако, даже обладая безвременным возрастом, эмоции я ощущаю ровно на тот возраст, в котором находится сосуд для моей души. И это не очень приятно.       Это больно и солено на вкус. Дух старика, познавшего несколько кругов, в полумертвом костлявом тельце мальчика, хватающего пуговицы на жилетке своими потрескавшимися пальцами, всхлипывающего от неимоверного страха ночи, растерянного и неуклюжего.       Звёзды повыскакивали на темнеющем небе. Белые осколки, как солнцем целованные лица в веснушках, украсили холодные щёки и виски ночи. На всякий случай, чтобы не забыть эту картинку, я прикрыл глаза, сфотографировав ими темноту в сахарной пудре. Прислонился к похолодевшей стенке. В лицо хлынуло пыльным ветром с каким-то обломками, крошками останков комнат и перламутровыми крупицами. Последние закружились в воздушном танце, и я видел, не совру, точно видел: из них разрастались, тут же осыпаясь и вновь нападая на ветер, острые верхушки и округлые концы.       Шелест творящегося в воздухе убаюкивал. И я дал волю слипающимся глазам, съеденному телу в мурашках, пыли, оседающей вокруг. Переливающиеся крупицы ощутимо касались кожи, скатывались по волоскам на руках и со звоном колокольчика бились о землю. Болезненный звук.       Угловатые жемчужинки становились тяжелее и острее. Я думал, усну под дождем мерцающих звёздочек, но они обернулись гремучим градом. С закрытыми глазами созерцать это жутко. И веки сами распахнулись. Угомонились, послушно замерли, точно их за складку тонкой кожи прикрепили ко лбу.       Передо мной среди дрожащего воздуха, раздолбанных в край стёкол и скорлупок от настенной живописи стояло нежное чудовище на четырёх лапах — все в чешуе, белоснежной, каменной, взъерошенной. На отлитой бензиновым разводом спинке теснились крылья: дракон отряхивал их от старых покровов. Глаза серые, точно опущенная в кружку с чаем кисть с чёрной краской. Блестят и смотрят на меня, переливаются бликами опала в серебре. — Лорд, — бросил в пустоту я, улыбнувшись светлым мыслям. Показалось, что всё вокруг — предсмертный бред. — Прости, малыш, у меня нет сил, чтобы подойти к тебе. Подойду — исчезнешь. Но должен признать, ты — самая романтичная галлюцинация, которую можно ощутить перед смертью.       Белый принц вытянул шею на звук моего голоса. Это определенно был он. Белокурый мой эльф с печальными глазами. Ни то мальчик, ни то сказка. Волшебным существам не место в мире людей.       Что-то соленое поплыло по вискам. — Я соскучился, — бредил дальше, — затосковал… Ты трогаешь за душу меня, Лорд. Всегда был уверен, что ты именно драконий потомок. Сказка. Не человек. Пламя, жемчуг, холодная любовь во плоти…       Закрыв глаза, я перечислял и улыбался. Оказывается, в полной темноте и калейдоскопе песчинок под веками можно увидеть гораздо больше. Невольно вспомнился Слепой. Думаю, мы все не до конца осознавались мудрость нашего Вожака, которая таилась в беспрерывном молчании, нечастых действиях и редких объятиях.       Я мечтал и мечтал, улыбался своему концу, пока мою щеку не провезло чем-то липким и тёплым. Странно, умирая, разве можно чувствовать прикосновение? А смерть ли это?       Тело пронзило крупной дрожью. Обреченное на холодок от влаги чего-то шершавого и липкого лицо сосредоточилось. Перед моим носом ютилась мордочка Белого Дракона. Он лизнул меня снова, обдав жаром печи из пасти, и ласково улыбнулся грозовыми глазами. Я обнял жемчужное чудовище, запутал пальцы в в чешуе острого гребня спины — там внутри, под драконьей кожей, билось крепкое сердце. Выходит, не смерть пришла ко мне. — И как же ты преодолел столько миров, чтобы вернуться, — слова лезли из меня сгустками не выплаканных эмоций, — а главное, зачем? Обратно вернуться самому тяжелее, ты знаешь?       Дракон вытянул к моему лицу потрескавшийся от огня нос. Я кое-как поцеловал его, нелепо сомкнув губы на кожице, розовеющей от слетевших чешуек. Кто бы сказал однажды, что мне доведётся увидеть сказку в реальности, — не поверил бы. Слишком туго затянуты порталы миров. — Я же сказал, чтобы ты ждал в руинах. В выпускную ночь, или ты не помнишь? — улыбнулся медововолосый мальчик, появившийся передо мной на опадающих осколках переливающейся чешуи. — Вот, как видишь, примчал за старым приятелем. — Помню, — отозвался я, и сухие драконьи губы слегка примяли мои, по-юношески неопытно задержав поцелуй. — Не выйдет, Лорд. — Это почему? — распахнулись белые драконьи ресницы. Бывший состайник покопался ладонью под воротом белой рубашки и достал бархатный мешочек, завязанный шелковой лентой. — Может, я эгоистично хочу просыпаться с тобой каждое утро, выслушивать твою душность, целовать и кусать тебя, плясать с тобой шаманские танцы, — Лорд покраснел, сжал в белоснежных пальцах свёрток и нащупал своими пальцами мои, лежащие на коленях. — Хочу убедиться, что все твои придуманные сказки — правда. Открой мешочек, ладно? Я сделался персиково-розовым. Пройдясь руками по запястьям Лорда, я ощутил идентичную человеку мягкость кожи, её драгоценную пластичность и уязвимость, выпирающие жилки связок под дней. Свёрток нёс внутри три огромных железки. С ладонь — не меньше. Глядя на них, я вжал голову в плечи и затрясся. Три тяжелые шестеренки, всадники механизма времени. Старинные, одна ржавее другой.       Лорд вжал меня в себя, со всей своей ядерной любовью стиснул в своих руках — горячих драконьих лапах. — Три твоих круга, — прошептал он, и я сцепил на его спине пальцы, — там, в Лесу, мне сказали, что три твоих круга — твоё заточение во времени. Теперь ты свободен. — Что ты сделал… Что ты отдал за них? — Охапку чешуй. — Не правда, за подобное просят больше! — А это важно? Это важнее того, что сейчас я сижу рядом с человеком, который мне дорог?       Наверное, мы оба улыбались. Воздух наполнился блеском и хвойным ароматом. Скулы Лорда стали медленно покрываться чешуей. А себя я не видел. Может, в Лесу мне суждено было быть медведем или енотом, да хоть бабочкой — главное, что с ним. Я уверен, что за три увесистые железки расплачиваются не только чешуей и словами. От этого свело в животе. Нужно уметь быть благодарным, и я буду стараться бесконечно. Принимать подарок с любовью, не трепыхаясь в ненужной неловкости. — Я скучал по тебе, Табаки, — улыбнулся Лорд. — Тебе больше не нужно бояться часов.