Анормальные

— Слушай, без обид, но ты немножко дурачок, — Чанбин делает глоток своего омерзительно горького капучино, от которого Джисон, наученный таким же горьким опытом, отказывается чуть ли не с порога вежливым «нет, спасибо, я выпил дома чаю». — Ты бы на моем месте… — Я бы на твоем месте давно перестал яйца мять и сказал бы все, как есть. Если да — зашибись, если нет — двигаемся дальше. — Вот в этом-то и затык! — Джисон активно машет руками, сносит висящее у кухонной двери полотенце на пол, резким движением его поднимает и продолжает жестикулировать — еще активнее. — Я боюсь, что все пойдет по второму пути и мы буквально двинемся дальше — но только друг от друга. — Да с чего ты вообще так решил? — Чанбин вздыхает. Смотрит на Джисона так, словно тот неразумное дитя, которое бегает по комнате, тарахтит и приговаривает, что он паровозик. — Хочешь сказать, если бы я сейчас признался тебе в любви, ты бы не убежал с криками ужаса? — Мне бы это польстило! Я бы еще первое время специально вилки на пол ронял, чтобы наклоняться и мучить твое израненное сердце, — Чанбин хохочет, явно упиваясь смущением Джисона. — Чем, своими ляхами? — И ими в том числе! Джисон кривится, как будто ему на тарелку положили дохлого слизня. Спасибо большое Чанбину за чарующую визуализацию. Джисон решает умолчать, что никакие ляхи в принципе не способны вызвать трепет в его сердце — или где-нибудь в других, более прозаических местах. Джисон не против шутливого флирта с друзьями, потому что все всегда понимают — это не серьезно, но с Чанбином как-то язык не поворачивается. Он ему и старший брат, и отец, и мать, и старая ворчливая бабушка в одном флаконе. Не по-божески как-то. Но, возможно, Чанбин прав. Возможно, это не конец света, жизни и его дружбы с Минхо. Возможно, он не совсем спятил и не напридумывал себе долгие внимательные взгляды, тиктоки с котами вместо «доброго утра» и вечный «камень» Минхо, хотя Джисон всегда показывает «бумагу», когда они решают, кто будет платить. Эта игра уже больше для вида, о чем оба прекрасно знают. Может быть, это распространяется и на их чувства тоже. Если они правда есть. Если Джисон не спятил. Если не напридумывал себе всякого. Но даже если и не, у них все равно нет никакого будущего, потому что… — Жалкое зрелище, — констатирует Чанбин и засовывает в рот крекер. Джисон бросает в него свой самый пугающий взгляд, но даже сам чувствует, что выглядит не страшнее розового мультяшного медвежонка на картонной упаковке из-под печенья. — Иногда я жалею, что мы с ним познакомились слишком рано. Он же мне еще в самом начале сказал, мол, соррян, только с парнем расстался, отношений не ищу. А мне надо было пиздануть, что я вообще не вижу смысла в отношениях, я птица свободная, а вот настоящих друзей и правда не хватает. — Так ты сам на свой вопрос и ответил, — Чанбин размахивает крекером; от такой экспрессивности крошки сыпятся на скатерть. — Вам просто надо нормально поговорить и выяснить, изменилось ли что-нибудь. А оно ведь наверняка изменилось за четыре гребанных года. Люди меняются и вся такая хуйня. — Ты очень мудрый, Бинни. Напомни мне, почему все еще одинок? — Тренеры не играют, — Чанбин, ни капли не расстроенный замечанием, подмигивает и встает из-за стола. Дает понять, что посидеть было, конечно, приятно, но пора и честь знать, а то от Джисонова нытья скоро завянут стоящие на подоконнике цветы. Искусственные. Если быть совсем честным, Джисон даже немного завидует Чанбину. Он, если бы захотел, мог бы просто выйти на улицу и махнуть рукой, демонстрируя свой огромный бицепс. На такое слетелись бы и девчонки, и парни, и, возможно, несколько голубей, подумав, что Аполлону зачем-то поставили памятник во дворе жилого дома. Впрочем, у Чанбина внушителен не только внешний вид, но и то, что скрывается за этим массивным корпусом. А именно: острый ум, отменное чувство юмора и способность не только выслушать, но и дать дельный совет. Короче говоря, если бы Чанбину действительно захотелось найти себе избранницу (или избранника), то он мог бы сделать это на раз-два. Но Чанбину не хочется. Одно время Джисон и сам кичился, что отношения — это для дураков, а он умный, вот, смотрите, даже сам поступил в университет и не вылетел после первой сессии. Он был так убедителен в своей приверженности одиночеству, что в какой-то момент чуть было и сам в это не поверил. Чанбин, каким бы общительным и открытым ни был, спокойно сходит в кино один, если давно ждал фильм, а потом вернется домой и ляжет спать. Джисон же задолбает всех знакомых еще задолго до, будет неимоверно страдать, если никто не сможет составить ему компанию, а если все-таки переломит себя и сходит один, то умрет от невозможности поделиться впечатлениями. Джисону нужны люди. Джисону нужна дружба. Джисону нужна любовь. Без этого он растает, иссохнет, погаснет, как фея Динь-Динь, в которую перестали верить. Джисону понадобилась куча времени, чтобы дойти до этого осознания и признаться хотя бы самому себе в этой слабости (Чанбин бы мудро осек его, что нуждаться в социуме — это не слабость, а нормальная человеческая потребность, но шел бы он лесом со своей мудростью, уже даже токсично подумать о самом себе нельзя). А еще Джисону нужны отношения и совсем не нужен секс. Если он расскажет об этом кому-нибудь, то этот кто-нибудь обязательно покрутит пальцем у виска. С таким же успехом можно прийти в обувной магазин и сказать, что ему нужен левый ботинок, но не нужен правый. — Минхо, кстати, только вечером вернется, — мимоходом бросает Чанбин, как бы еще раз жирно намекая, что Джисон засиделся. — Я знаю, — отвечает так, словно это что-то само собой разумеющееся — знать наизусть чужое расписание. — Я к тебе пришел, со всей душой и открытым сердцем, между прочим. — Мусор выкинешь? А то стремно в дырявой майке на улицу выходить, — Чанбин предпочитает проигнорировать драматические излияния Джисона. Не от природной черствости: просто знает, что за ними не стоит ничего действительно серьезного. Джисон поноет минуту, а потом забудет, с чего это все вообще началось. — Кому ты тут сдался? — бурчит Джисон. Но пакеты и две пустые пластиковые бутылки все же берет — хотя бы в знак благодарности за то, что его нытье терпели так героически долго. Когда Джисон проходит по коридору мимо закрытой двери в комнату Минхо, физиономия невольно расплывается в глупой влюбленной улыбке (напротив двери висит зеркало и жестоко его обличает). И вот так всегда: любое, даже малейшее напоминание о Минхо вызывает улыбку, а напоминает о Минхо примерно все. Кажется, если бы Чанбин знал еще и это, замучил бы его подколами до смерти. Интересно, а если бы Минхо знал? А может, он и так догадывается. Ну конечно он догадывается! У Джисона разве что на лбу не написано, как сильно он вляпался. Может быть, Минхо не замечает, а может — намеренно не хочет замечать. Его и так все устраивает. Зачем ломать крепкую дружбу ради хрупкой надежды на отношения? Отношения все изменят. А еще они распадаются: чуть ли не каждый день интернет ошарашивает очередное расставание парочки, которая, казалось бы, создана друг для друга. Отношения труднее удержать, но гораздо легче испортить, чем дружбу. Перейти из друзей в возлюбленных — возможно, а вот вернуться обратно? У скольких такое получалось? На ум не приходит ни один пример из жизни. Может, тогда, ну его вообще? Вселенная столкнула их в неудачное время. Эта мысль царапается об сердце, как палец об уголок бумаги. Они могли бы встретиться позже: Джисон с самого начала более явно демонстрировал бы свою симпатию и рассказал о своей асексуальности. Если бы Минхо не принял это, было бы больно, но не смертельно. Он бы еще не успел привязаться к нему настолько сильно. Или наоборот — им бы встретиться намного раньше, чтобы пройти друг с другом этап неловких, ни к чему не обязывающих школьных отношений — с держаниями за ручку, поцелуями украдкой в подъезде и дешевыми шоколадками на праздники. Без обязательств, планов на будущее и необходимости секса. У Джисона всего этого не было, и если раньше он плевать на это хотел, то теперь порой тоскует по упущенной простоте подростковых влюбленностей. Сейчас так — при всем желании — уже не получится. Да и нет сил: растрачивать себя на такие мелкие авантюры. Джисон завидует тем, у кого эти силы есть. Джисон в принципе завидует тем, кто справляется с этой сферой лучше, чем он (то есть — практически всем). Он всегда ощущал себя немножко сломанным: может, отсюда когда-то выросли эти нелепые попытки доказать всему миру, что ему не нужны никакие отношения. Проще убедить себя, что он сам этого не хочет, чем столкнуться с тем, что не хотят его.

***

Они с Минхо не виделись вечность — неделю. Когда наконец наступают выходные Минхо, Джисон буквально за пару минут собирается на выход, на всех парах несется до остановки, пару раз запинаясь о собственные ноги, и чудом удерживается от того, чтобы не заорать водителю автобуса «поддай-ка газу». Дорога до квартиры, которую Чанбин и Минхо снимают вдвоем, тянется несколько бесконечностей. Дверь открывает Чанбин без футболки, щеголяя всем своим Чанбиновым великолепием. — Ужас-ужас, я сейчас ослепну, — страдальчески стонет Джисон, проходя внутрь и кривясь, словно пожевал лимона. — А вот если бы на моем месте был Минхо… — Чанбин хитро прищуривается и ведет бровью вверх. Джисон, еще даже не успевший стянуть ветровку, тычет его локтем в бок — словно ему возможно нанести хоть какой-то урон через броню таких мускулов, — и шипит, мол, совсем придурок, что ли, оставь тупые шуточки хотя бы до момента, когда Минхо не будет рядом. Чанбин усмехается и удаляется на кухню: судя по запаху, доедать куриную грудку. А Джисон, развязывая шнурки конверсов (подарок от Минхо на прошлый день рождения), погружается в размышления о том, что будь на месте Чанбина хоть Минхо, хоть Аня Форджер, хоть сам Господь Бог — разница была бы не принципиальной. За четыре года знакомства Джисон, разумеется, видел Минхо в самых разных обстоятельствах и состояниях — и без футболки в том числе. Да, возможно, ослепнуть от ужаса не хотелось, но и особого энтузиазма такой вид не вызывал, потому что… ну, это просто тело? Разве что обниматься без лишнего слоя ткани чуть приятнее и теплее. Из приоткрытой двери в комнату Минхо высовывается знакомая каштановая макушка: — Ого, как быстро. Ты на самолете прилетел, что ли? — На крыльях любви, милый, — Джисон посылает в его сторону воздушный поцелуй и слышит двойное фырканье: смущенное — от Минхо (который тут же ныряет обратно к себе в комнату) и насмешливое — от Чанбина. Когда руки помыты, а пирожные к чаю (Джисон не привык приходить в гости с пустыми руками, сколько бы ни возмущались Чанбин с Минхо) поставлены в холодильник, он направляется в комнату Минхо. Чанбин ехидно бросает ему вслед: — Только дверь не закрывайте! А то знаю я вас, молодежь… Джисон не оборачиваясь показывает ему за спиной средний палец. Минхо обнаруживается лежащим на кровати и уткнувшимся носом в подушку. На фоне играет последний альбом Arctic Monkeys, о котором Джисон прожужжал ему все уши еще две недели назад. Минхо частенько забывает слушать музыку, смотреть кино или видео, которые скидывает ему Джисон, а потом пытается нагнать все разом, забрасывая его сообщениями с первыми реакциями и впечатлениями. Еще и извиняется иногда, что долго откладывал. Джисон бесцеремонно ложится сверху, накрывая Минхо всем своим весом, но тот настолько устал, что реагирует только слабым кряхтением и даже не пытается стряхнуть его с себя. Джисон тыкает пальцем в бок, дует в ухо — ноль эмоций. Озорство сменяется беспокойством: Минхо и раньше отказывался функционировать в первый выходной и проводил весь день в обнимку с подушкой или Джисоном или сразу с обоими под какой-нибудь фильм на фоне, а потом засыпал на середине, пуская слюни — в этом случае, почему-то преимущественно на Джисона. Но таким обессиленным его уже давно не было видно. — Эй, ты чего такой мертвый? — Джисон скатывается с Минхо, укладывается сбоку и вглядывается в его не спрятанное подушкой лицо. Синяки под глазами, шелушащаяся кожа у крыльев носа — снова перестал мазаться кремами и сыворотками, которые ему подобрал Джисон, засаленные волосы — и все равно при взгляде на него хочется плакать от нежности. — Чонин на больничном, я всю неделю въебывал за двоих. — Хочешь чего-нибудь? Я там пирожные принес, но если нужно что-то еще, могу сбегать, мне не… — Хани, угомонись, — Минхо придвигается ближе, по-хозяйски перекидывает ногу через бедро Джисона и обнимает за талию обеими руками. — Полежим так немного? — А у меня есть выбор? — Джисон очень пытается хотя бы немного изобразить возмущение, но актер из него всегда был так себе. Единственная роль в жизни, которую ему доверили в постановке еще в начальной школе — роль петуха. Джисон иногда шутит, что постановка затянулась. — Нет, — Минхо подыгрывает, жмется, как замерзший котенок к маме, и облегченно выдыхает. Словно тоже только этого и ждал всю неделю. Словно тоже наслаждается чужим теплом. Словно тоже… В такие минуты Джисону думается, что он счастлив оставаться в своем нынешнем статусе. Он единственный может обнимать Минхо, спать с ним в одной кровати, таскать его вещи, делить с ним одну бутылку воды на двоих, когда они выбираются погулять, видеть его сонного, видеть его счастливого, видеть его разбитого. Конечно, было бы здорово добавить в этот список привилегий еще и поцелуи: в щеку при встрече, в вечно холодный нос, в легко краснеющие уши, в руки (вечно в цыпках даже летом) и в губы. Но последнее часто намекает на что-то большее. А Джисону этого большего не то чтобы очень хочется. — Последние альбомы Arctic Monkeys слишком нудные, — бубнит Минхо куда-то в район шеи Джисона, обдавая теплым дыханием. — Годятся, чтобы послушать на фоне, но совсем не запоминаются. Я иногда даже не понимаю, когда заканчивается одна песня и начинается другая. — Да? А мне наоборот позднее больше нравится, более вдумчиво, что ли. Не как в первых, где лишь бы посильнее лупить по барабанам. — Зато там больше жизни. — Ты и про Мьюз так же говоришь. Хотя тот же «Шоубиз» слушать невозможно, одно нытье. Минхо возмущенно фырчит и больно тычет Джисона пальцем в бок — Джисон не оставляет подобную провокацию без ответа и щипает за щеку. — Почему я все еще с тобой дружу? — Потому что я очаровательный, милый, заботливый, неотразимый… — И ужасно заносчивый, — перебивает Минхо. На фоне Алекс Тернер словно издевательски тянет «So predictable, I know what you're thinking». Спасибо, что они хотя бы не «AM» слушают: Джисон бы сломался где-то между «Do I wanna know» и «I wanna be yours». Они шутливо препираются еще какое-то время, но Минхо сегодня не в форме, поэтому быстро сдается, закрывает глаза, и остаток альбома они не произносят ни слова. Рука сама тянется к волосам Минхо (немытым — позже надо распихать его в ванную), отводит рассыпанные по щекам и лбу пряди, невесомо проводит кончиками пальцев по коже. Минхо довольно жмурится. Представить кого-то другого на его месте решительно не получается. Впрочем, вообразить, что и вместо Джисона кто-то мог бы позволить себе такие вольности, тоже не выходит. Минхо не приветствует вторжения в личное пространство, с трудом терпит объятия даже от близких друзей, но Джисону давно позволяется больше, чем всем остальным. Наверное, это хороший знак? А может… В этом все равно нет никакого смысла. Минхо заслуживает полноценных отношений. Джисон не будет ему мешать и даст столько пространства, сколько потребуется, если он все-таки найдет кого-то… более подходящего. Но пока никого на горизонте не намечается, он будет ловить момент и наслаждаться тем, что имеет. Минхо засыпает, и Джисон мог бы лежать рядом и наблюдать, как подрагивают его ресницы и трогательно приоткрываются губы, но он тихонько выскальзывает из-под чужих цепких рук, всовывает вместо себя обнимательную мягкую игрушку в виде длиннющего кота, на которого Минхо уже давно с восторгом поглядывал и которого Джисон подарил ему на рождество. Минхо не чувствует особой разницы и прижимает к себе кота даже чуть ли не с большим энтузиазмом, чем Джисона мгновением ранее. По всей комнате разбросаны вещи, пыль не вытиралась, кажется, уже не первое тысячелетие, а одиноко стоящий кактус на подоконнике разве что не молит о том, чтобы его страдания закончили и выкинули наконец. Минхо обычно довольно аккуратный, но в последнее время из-за завалов на работе едва успевает нормально функционировать. Зато он — в отличие от Джисона — хотя бы живет не с мамой. У всего своя цена. Джисон, стараясь передвигаться как можно тише, немного прибирается: уносит раскиданную по полу одежду в стирку, разгребает кучи мелкого мусора на столе и даже зачем-то поливает кактус. Надежда умирает последней (сразу после кактуса). — Сколько я должен за клининговые услуги? — раздается над ухом Джисона. Он — сидящий на полу рядом с кроватью — вздрагивает и поворачивает голову в его сторону. Лицо Минхо оказывается гораздо ближе, чем ожидалось: можно, например, пересчитать его ресницы, рассмотреть мимические морщинки у глаз или провалиться под землю от смущения. Джисон щелкает его по носу и отворачивается. — Пожизненный запас чизкейков. — А можно что-то подешевле? — Тогда пожизненный доступ к обнимашкам. — Хочешь сказать, мои обнимашки дешевле чизкейков? — Это вопрос с подвохом, я отказываюсь на него отвечать, — твердо произносит Джисон и, чувствуя, что Минхо готов перейти от вербальных нападений к физическим, подрывается с пола и несется к двери. — Тебе повезло, что я обессилен, — жалобно скулит Минхо, падая обратно на подушку. — Иди в ванную, на тебя смотреть больно. А я пока соображу нам что-нибудь поесть. Как ни странно, возражений не следует. Иногда Джисону кажется, что Минхо — это зверь, о котором все твердят, что он не поддается дрессировке, а Джисон — единственный укротитель, который нашел к нему подход. Главное — не говорить об этом самому Минхо.

***

Благоухающий, аккуратно причесанный, одетый с иголочки Чанбин грациозно выплывает из ванной и заплывает на кухню, где лениво попивают чай Джисон и Минхо. За окном смеркается. — Куда это ты такой красивый намылился? — интересуется Минхо, дожевав пирожное. — А обычно я некрасивый, что ли? — Ну так, на троечку с плюсом потянешь. — Как ты его только терпишь? — Чанбин бросает взгляд на Джисона в поисках поддержки. — Просто он меня любит, поэтому не так часто оттачивает на мне свое остроумие, — довольно отзывается Джисон. И даже не получает никакого опровержения своим словам. Тон разговора, конечно, шутливый, но все равно приятно. — Вы такие противные, — Чанбин морщится. — Хорошо, что сегодня мне не придется вас лицезреть. — Ты так и не сказал, куда идешь, — замечает Минхо. — На встречу выпускников, я же буквально вчера тебе об этом говорил. Ты меня вообще хоть иногда слушаешь? — А я вчера говорил, с кем собираюсь встретиться на следующей неделе. Вспомнишь? Чанбин хмурится, покусывает щеку, тяжело вздыхает — не вспоминается. Джисон с интересом наблюдает за перепалкой друзей. Их динамика — это что-то совершенно неописуемое. Как разведенная супружеская пара, как два ворчливых старика, как пятилетки на детской площадке, которые не поделили игрушку. Уморительное зрелище. — Я ужасно опаздываю, — выдает наконец Чанбин и стремительно ретируется с кухни. Минхо издает торжествующее «ха», а после — шепотом — признается Джисону, что ничего такого он вчера ему не говорил, и вообще ни с кем он не собирается встречаться, но побесить Чанбина — дело святое. — И заведи уже себе полотенце, ну ей богу, задрал мои таскать, — бурчит Чанбин из коридора, завязывая шнурки на ботинках. Виноват в этом, по большей части, Минхо, который вечно крадет для него полотенца у соседа (потому что они мягче, приятнее и любимого цвета Джисона). Но по шапке прилетает только Джисону. — Хорошо, дедуль, ты только не нервничай, — отвечает он из кухни — ни капли иронии в голосе. Минхо сбоку давится от смеха пирожным. — Тебе повезло, что я уже обулся и не хочу наследить. — А ты думаешь, почему я такой смелый? В Джисона летит грозный взгляд, а следом тряпка для протирания обуви, которая лежала у порога. Он виртуозно уворачивается, отправляет Чанбину воздушный поцелуй, а затем поднимает упавшую тряпку и машет на прощание — ни дать ни взять жена моряка. — Вообще, полотенце и правда надо бы завести, — произносит Джисон, когда дверь за Чанбином закрывается. — Да забей. Это он так, для виду возмущается. — Все равно нехорошо как-то. — Ты у меня постоянно все на свете таскаешь — и ничего. — Ну так это ты. И за этим «ты» скрывается миллион ощущений. Ты — который пахнешь домом. Ты — который кажешься собственным продолжением. Ты — которым хочется обернуться, как мягким пледом. Ты — которого хочется чувствовать рядом каждую минуту. Ты — который почему-то не против делить футболки, десерты и крохотную кровать. Минхо не телепат, но иногда так проницательно вглядывается в Джисона, что кажется, будто он все это слышит. Он не отвечает, только издает смущенный смешок и начинает суетиться: убирать со стола чашки с ложками и вытирать крошки. Джисон идет мыть посуду. Кухню укутывает стук воды о железную раковину, клацанье металла, бурчащий что-то себе под нос Минхо за спиной. Джисон ненавидит мыть посуду, но согласился бы заниматься этим сколько угодно, лишь бы Минхо оставался поблизости. Жаль только, что человека не удержишь даже самым виртуозным мытьем посуды. Нелепые чувства. Нелепая жизнь. Нелепый Хан Джисон. До определенного момента Джисон даже не задумывался о том, что с ним что-то не так. Точнее, это «что-то», как ему казалось, он понял еще в начальной школе: мальчики ему нравились так же, как и девочки. Влюбляться он не спешил, но ему одинаково нравилось любоваться длинными мягкими локонами соседки по парте и веснушками на лице главного хулигана класса. Но чем старше он становился, тем острее чувствовал, что одинаковое влечение ко всем людям на земле — это не единственная и не главная его странность. Одноклассники задирали девчонкам юбки, обсуждали размер их груди, притаскивали в школу откуда-то украденные непристойные журналы и гоготали над картинками с голыми телами в учебнике биологии. Более спокойные и воспитанные ограничивались томными взглядами в сторону расцветающих одноклассниц. Джисон не понимал помешанности на этой теме (даже слово «секс» вызывало что-то близкое к отвращению). В мире ведь столько гораздо более увлекательных вещей: музыка, комиксы, аниме, факультатив по астрономии, который посещало пять человек со всего класса — всего и не перечесть. Не нужно пробовать курить, чтобы понять, что это гадость. Не нужно заниматься сексом, чтобы понять, что ему это неинтересно. Сам Джисон не видел в этом ничего трагичного, странного или непонятного, в отличие от мира, который буквально задался целью — убедить его в собственной неправильности. И в какой-то момент у мира начало получаться. Джисон всегда сравнивал это с втюхиванием ненужной ему вещи в магазине одежды. Вот приходит он, например, за джинсами, а ему протягивают строгие классические брюки со словами: «Брюки у всех должны быть, а то мало ли что, вдруг собеседование важное. Да и вообще брюки — гораздо солиднее, чем какие-то там джинсы». И как бы Джисон ни отнекивался, что, если вдруг в будущем ему так жизненно важно будет сходить на собеседование, то он купит брюки к тому моменту, а сейчас ему нужны именно джинсы: в них удобнее и можно носить на повседневку… Но никто не услышит его доводы. У каждого в гардеробе должны быть брюки! И Джисон в какой-то момент устанет это слушать, возьмёт, лишь бы поскорее отцепились, наденет их один раз ради интереса, только чтобы убедиться, что ему это совсем не подходит. А потом уберет на дальнюю полку в шкафу — как жертвоприношение для моли. Однажды Джисон был максимально близок к тому, что эта метафора едва не воплотилась в жизнь. На первом курсе — еще до встречи с Минхо — он подружился с чудесной девушкой по имени Джуми. Они ходили в кино, бились над тяжелыми домашками в библиотеке, гуляли после пар, если совпадало расписание, и чуть ли не круглосуточно переписывались, обсуждая все на свете. Джисону было уютно и тепло рядом с ней. Но однажды, когда они сидели в комнате Джуми и Джисон был погружен в происходящее на экране ноутбука (они смотрели «Аватара»), его… поцеловали. Это не вызвало особого трепета, скорее даже наоборот раздражение — неужели нельзя дождаться, пока закончится фильм? — но и отвращения тоже не было. Джисон отвечал — почему-то не мог заставить себя отстраниться, но не чувствовал ничего. Пустота. Словно не целовался с красивой девушкой, а жевал овсяную кашу, протирал пыль на полках в комнате или писал конспект по философии. В какой-то момент поцелуи стали жарче, движения — напористее, а рука девушки прошлась по бедру и накрыла ширинку, вероятно, ожидая нащупать хоть какой-то признак заинтересованности. Джисон почувствовал чужое разочарование без всяких слов. Аккуратно отстраняя от себя руки Джуми, он понимал, что их простой и понятной дружбе приходит конец. Ему было тяжело видеть боль на лице человека, который так много значил для него, но еще хуже было бы переступить через себя и сломать в угоду чужих желаний. Джисон не винил ее: она не могла читать мысли, а его трепетное отношение легко можно было принять за влюбленность. Возможно, в какой-то момент это действительно могло бы перерасти во что-то большее. Вот только за влюбленностью — традиционно — всегда следует что-то большее. В гробу он видал все эти традиции. Во время их последнего разговора Джуми призналась, что с ним она впервые почувствовала себя человеком, а не объектом чужих желаний. Он стал первым, кто хотел не ее тело, а ее душу. Иронично, что именно это послужило катализатором ее собственных — далеко не платонических чувств. Она попросила дать ей пространство, чтобы утихомирить разбушевавшееся сердце. Она перестала писать, обнимать, когда они случайно сталкивались в коридорах университета, а в какой-то момент — даже просто здороваться. Она исчезла из его жизни так, словно ее никогда не существовало. Джисон на ее месте, наверное, сделал бы точно так же. Иногда он вспоминает о Джуми. В этих воспоминаниях нет горечи или обиды, только капля тоски: жаль, что не получилось сохранить эту дружбу. Меньше всего ему хочется, чтобы история повторилась с Минхо. В этот раз чувства несколько иные. И если Джуми он любил скорее как сестренку, то Минхо — как свет всей его жизни. Только это все равно ничего не меняет. Даже если Минхо и правда хоть немного разделяет его симпатию (что, конечно, маловероятно), это ни к чему не приведет. Лучше, наверное, вовсе не знать, что там на душе у Минхо. К тому же… — Хани, ты эту несчастную тарелку сейчас до дыр дотрешь, — Минхо забирает у зависшего Джисона полотенце и подталкивает бедром в сторону, мол, уйди, сам тут справлюсь. После часового сна, душа и ужина он выглядит гораздо бодрее. — О чем так усиленно думаешь? — О тебе, конечно, — абсолютно честно отвечает Джисон. Минхо закатывает глаза, тычет его в щеку и начинает тереть забранную тарелку чуть ли не тщательнее, чем сам Джисон мгновением ранее.

***

После ужина Джисон получает электронное письмо от заказчика, которому срочно потребовалось подкорректировать текст (который, на минуточку, вчера был принят без единого замечания). Первым порывом было послать его к черту или просто проигнорировать: в конце концов, он не обязан подрываться по первому сообщению, да еще и в полночь. Но потом взгляд упал на словосочетание «доплачу, сколько потребуется», и вот он здесь — сидит на полу, с чужим ноутбуком на коленях, сгорбившись в три погибели, пока у него под ухом ноет Минхо: — А тебе там много еще? — Минут двадцать где-то. Минхо издает страдальческий стон, съезжает с кровати и усаживается позади, обвивая его всеми конечностями — как обезьянка ствол дерева. Если бы Джисону не была дорога жизнь, он бы даже сказал это вслух. — Прости, что так. Я постараюсь побыстрее. — Все хорошо, — Минхо кладет голову ему на плечо. Подрагивающие ресницы щекочут шею. — Не заснешь? — Нет, ты слишком громко клацаешь клавиатурой. — Да? А меня наоборот такое усыпляет. — Тебя усыпляет что угодно, — Минхо издает тихий смешок. И несмотря на уверения, Минхо все же умудряется задремать. Джисон понимает это, когда захлопывает ноутбук, погружая комнату во тьму, и чувствует, как вздрагивает обнимающее его тело. Он не спешит вставать, расталкивать сонного Минхо, расправлять постель и укладываться, заворачиваясь в разные одеяла. Каждый такой момент Джисон бережно откладывает в драгоценный сундучок, чтобы потом, в будущем-без-Минхо, открывать его иногда и греться хотя бы воспоминаниями. — Ты не обижаешься, что мы сегодня не успели ничего посмотреть? — Ужасно обижаюсь, — в противовес своим словам Минхо жмется сильнее. — Даже не знаю, как переживу такое горе. Джисон выпутывает руку из цепкого захвата, тянется назад, чтобы ущипнуть Минхо за что-нибудь, но его тут же ловят на полпути, скручивают и кусают за запястье — точно разыгравшийся кот. Джисон взвизгивает, в притворном ужасе вырывается и порывается встать, но его — понятное дело — никто не выпускает, прижимая к себе еще ближе. — Ты такой утомительный! — Но ты все равно меня любишь, — голос Минхо звучит так самодовольно, что на мгновение Джисон уверяет себя в том, что его поймали с поличным. — Да, как старого глупого кота. — Я услышал «да» и это все, что для меня важно. Знал бы только, сколько всего теплится в этом «да». — Мы все еще можем посмотреть что-нибудь перед сном. У Минхо завтра тоже выходной, а Джисон хоть и работает на фрилансе без выходных и проходных, но старается высвобождать хотя бы пару дней на неделе, чтобы провести их с Минхо. Иногда он ужасно завидует Чанбину, который может видеть Минхо каждый день: не подстраиваться под его график, не трястись на автобусе с другого конца города, не перебиваться сообщениями и звонками по фэйстайму перед сном. Он бы даже смог потянуть аренду, если бы Чанбин вдруг вздумал съехать. Только это привязало бы Джисона к Минхо еще сильнее — хотя кажется, больше уже физически невозможно. А чем сильнее привязываешься, тем больнее потом будет отпускать. — Давай тогда серию «Наны». Джисону на некоторых моментах хочется съежиться от смущения — параллели между неоднозначной дружбой главных героинь и его отношениями с Минхо уж слишком явные. Хачи — одна из девушек — то и дело восхищается своей подругой, сравнивает свои чувства к ней с первой влюбленностью и периодически вопрошает, ну почему же она не парень. Они были бы такой идеальной парой! Джисон тоже иногда смотрит на Минхо и думает, что из них получилась бы хорошая пара — где-нибудь в параллельной вселенной. Погруженный в раздумья, он даже не сразу замечает, что серия закончилась. — Ты в последнее время постоянно витаешь в облаках, — замечает Минхо, поворачивается в его сторону и смотрит этим своим сканирующим взглядом. — Просто слишком много думаю о всякой ерунде. — Не хочешь поделиться? Джисон ужасно хочет. Вывалить на Минхо все, что беспрестанно вертится у него в голове, излить все свои тревоги и разделить хотя бы маленький кусочек этой ноющей тоски с кем-нибудь еще. Но как это сделать, если источником всех этих чувств является сам Минхо? — У тебя не бывает такого, что ты не можешь радоваться настоящему, потому что постоянно думаешь о том, что однажды оно закончится? — Джисон решает сформулировать это настолько безопасно и завуалированно, насколько возможно. Тем более, что этот вопрос тоже часто его угнетает. — Как будто ешь мороженое, но не наслаждаешься вкусом, а только грустишь, что через пять минут его доешь. — Я понимаю, о чем ты, но у меня такого нет. Потому что, ну, а вдруг я завтра выйду на улицу и меня ебнет булыжником по голове. И толку было от моих тревог о будущем, если оно может вообще не наступить. — Интересная философия, — Джисон издает смешок. — Да, если однажды напишу об этом книгу, так ее и назову: философия булыжника — наслаждайтесь сегодняшним днем, потому что завтрашний может не наступить. — В моем случае булыжник стал бы не самым плохим выходом из ситуации. В ответ на это Джисон получает щелбан. — Ауч! — А вот нечего. Джисон слышит шебуршание сбоку и чувствует, как к ладони прижимается чужая рука. Пальцы переплетаются — такой знакомый жест, от которого все равно каждый раз пересыхает в горле, а в голове ухает тысяча маленьких совят. — Разве что-то хорошее может ощущаться не так ярко из-за того, что оно скоро кончится? — Может, если сознательно его притупляешь. Потому что кажется, что чем счастливее чувствуешь себя в этом моменте, тем больнее будет вспоминать о нем после. — И что, у тебя всегда получается это притуплять? — Нет, почти никогда. Но от этого только еще больше тревожно за себя в будущем. — А за себя в настоящем не тревожно? — Ты задаешь слишком каверзные вопросы, — Джисон усмехается. Защитная реакция — соскочить с серьезной темы, пока она не развилась во что-то слишком личное и сокровенное. Кажется, что с каждым его словом Минхо становится все больше понятно, о чем идет речь и кто скрывается под абстрактным «счастливым настоящим». — Это звучит очень грустно, — Минхо чуть сильнее сжимает его руку в своей, осторожно поглаживая большим пальцем. — Не обращай внимания, оно пройдет. Я вообще любитель накручивать себя по мелочам. Какое-то время они молчат, и Джисон даже успевает подумать, что разговор закончен и Минхо уснул, как в темноте звучит: — А сейчас ты счастлив? — Да. Больше, чем Минхо может себе представить. — Тогда запомни это, обними меня и давай спать, — в голосе Минхо столько тепла, что им можно отопить родительскую квартиру со старыми деревянными окнами, его хрупкое сердце и даже останется еще немного, чтобы вскипятить чайник. У Минхо все так предельно просто, что Джисон не может его не послушать — хотя бы один единственный раз.

***

Джисону почти получается убедить себя в том, что все под контролем. На следующих выходных он снова едет к Минхо и встречает его стоящим с Чанбином у подъезда. Минхо что-то горячо ему рассказывает, а Чанбин посматривает на часы и меланхолично кивает. Приближаясь, Джисон слышит: — А потом этот косорукий хуила сказал, что будет жаловаться в отдел контроля качества, потому что, видите ли, его кроссовки не выдержали десятиградусного холода, хотя там специально для одаренных на коробке написано… О, Хани, привет! Интонация Минхо меняется с агрессивной на доброжелательную в доли секунды. Чанбин недвусмысленно ухмыляется и качает головой, и даже сам Джисон невольно улыбается такому очаровательному контрасту. — Ты чего тут разбушевался? — Джисон встает так близко с Минхо, что их локти соприкасаются. Это уже давно получается само собой — оказываясь рядом, они слипаются, как пельмени, которые забыли перемешать в кастрюле. — Да забей, — Минхо отмахивается. Судя по хитрому выражению лица, Чанбин очень хочет сказать что-то едкое, но в этот момент подъезжает черный хендай с тонированными стеклами и останавливается чуть ли не впритык ко входу. Первоклассный сервис. — Бинни заделался в мафиози? — интересуется Джисон. — Не знаю насчет него, но дружки у него подозрительные. — Эй, я все еще тут, вообще-то, — Чанбин дает подзатыльник Минхо и удаляется быстрее, чем тот успевает среагировать. Перед тем, как скрыться на переднем сидении загадочного автомобиля, он посылает им обоим по воздушному поцелую и бросает что-то очень похожее на «веселитесь, детки». Уже в лифте Джисон узнает, что ничего загадочного, на самом деле, не случилось, просто Чанбин на вечере встреч обзавелся богатеньким поклонником и согласился сходить с ним на свидание. Чанбин не большой любитель свиданий, но, по его словам, грех отказываться от бесплатного ужина. Минхо чуял, что соседа привлекла явно не еда, а что-то более интересное, поэтому увязался за Чанбином. По официальной версии — составить компанию, чтобы не было так одиноко ожидать кавалера. По неофициальной — посмотреть, кому привалило это мускулистое счастье. Но любопытство так и не осталось удовлетворенным. Вечер проходит по их обычному сценарию. Джисон старается отбросить мысль о том, как это все походит на семейный ритуал, где каждый знает свою роль и обязанности. В этот раз Минхо гораздо бодрее, чем на прошлой неделе, и даже сам просит Джисона «навести ему красоту», что в переводе на человеческий означает поухаживать за его кожей, потому что ему самому лениво этим заниматься. Хорошо, что он не слишком часто об этом просит. Плохо, что Джисон слишком слаб и способен отказать ему примерно никогда. — От этого всего не будет никакого толку, если ты только раз в месяц будешь вспоминать, что у тебя, оказывается, есть кожа, и ее, оказывается, надо не только ополаскивать водой. Это буквально как ходить в тренажерку раз в месяц, спроси у Бинни, насколько это эффективно, — бурчит Джисон, проходясь пальцами по коже под его закрытыми глазами и ощущая, как трепещут длинные — словно накрашенные тушью — ресницы. Минхо молчит, покорно сдавшийся судьбе, только слегка надутые губы и чуть нахмуренные брови выдают внутреннее сопротивление. Наверняка хочет возразить, что Джисон ужасно несправедлив и он вспоминает о своей коже гораздо чаще, чем раз в месяц. Как минимум — два! — Как же ты жил без меня раньше? — Влачил жалкое существование, — ухмыляется Минхо и открывает глаза. Джисон аккуратно дотрагивается до век подушечками пальцев, намекая закрыть глаза обратно. — А зачем закрывать? — Чтобы не отвлекать меня. — Своей красотой? — Если будешь умничать… — Все-все, молчу, — Минхо все же закрывает глаза, но на его губах промелькивает улыбка — такая, словно он только что узнал чью-то маленькую тайну. Хотя тайна ли это? Джисон едва ли не с первого дня их знакомства был очевиден в своем восхищении. Маленькая пластмассовая лопатка окунается в баночку увлажняющего крема с едва уловимым хвойным ароматом. Джисон скорее умрет, чем расскажет кому-либо, что купил такой же крем, только в миниатюре, чтобы открывать его время от времени и ощущать знакомый запах, если они долго не видятся. Минхо забавно морщит нос, поджимает губы и ведет бровями, следуя за движением лопатки. Возможно, Джисон сошел с ума, но когда лопатку сменяют его пальцы, Минхо шумно выдыхает. Его щеки краснеют от мягкого давления, и Джисону даже не нужно заглядывать в зеркало, чтобы убедиться, что и собственные тоже покраснели. Пальцы не спеша проходятся по лбу, спускаются по идеальному — словно скульпторами вырезанному — носу и соскальзывают к подбородку. Джисон зависает, удерживая кончиками пальцев его подбородок, обводит взглядом чуть покрасневшее лицо и чувствует, что сердце в груди — словно ребенок на батуте — скачет-скачет-скачет. И в этот момент Минхо открывает глаза, в которых нет привычной смешинки. В них бурлит что-то новое, диковатое, завораживающее. Пугающее. Минхо подается чуть вперед — на губах чувствуется чужое дыхание, — но не сокращает то крошечное расстояние, что осталось между ними. Ждет. На долю секунды Джисон почти позволяет себе поддаться порыву — Минхо тоже этого хочет. От этого осознания сладко, горько и… ужасно больно. Джисон отстраняется, убирает руку от лица Минхо, отходит в сторону раковины и начинает усердно смывать остатки крема с лопатки. Минхо неловко откашливается. И может, Джисону лишь мерещится, но в ванной становится чуть труднее дышать. — Я пойду поставлю чайник? — тихо спрашивает Минхо. — Да, конечно, я сейчас уберу тут все и приду, — Джисон не поднимает головы, уткнувшись глазами в дрожащие руки, и молит всех богов, в которых он никогда не верил, чтобы Минхо поскорее ушел и не заметил его взвинченного состояния. Когда дверь в ванную закрывается с обратной стороны, пальцы слабеют, лопатка падает в раковину, а сам Джисон смотрит на свое отражение в зеркале и пытается утихомирить растрезвонившееся сердце. Не получается. Джисон хотел поцеловать Минхо. Минхо хотел, чтобы Джисон его поцеловал. Его чувства взаимны — только это не приносит долгожданного облегчения. Гораздо спокойнее было находиться в слегка подвешенном состоянии и не быть уверенным, что даже в идеальном мире у них бы что-нибудь вышло. Теперь Джисон знает, что, будь он нормальным, он мог бы рассчитывать на большее, чем просто дружба. Как теперь жить с этой мыслью? В кино после долгожданных признаний и пылких поцелуев всегда следует продолжение. Жизнь редко когда походит на кино, но этот случай — исключительный. Когда Джисон пытается представить, какое продолжение ждало бы их, если бы поцелуй все-таки произошел, в голове стоят только нелепые попытки объяснить Минхо, что это — наибольшее, на что он может рассчитывать. Даже в мыслях ощущается унизительно. Джисон уверен: Минхо искренне попытался бы заверить его, что ничего страшного в его асексуальности нет, секс — в жизни не главное и он ни за что не будет давить и ожидать чего-то от Джисона. Только Джисон не хочет, чтобы ради него жертвовали. Минхо не заслуживает такого. Растрачивать время, заботу и чувства на того, кто никогда не сможет дать ему полноценных отношений. Нужно отступить, пока не поздно, перестать думать только о своих чувствах и дать Минхо возможность найти кого-то более подходящего. Пусть хотя бы кто-то из них будет счастлив. Джисон ополаскивает лицо холодной водой, делает несколько глубоких вдохов и выдохов и выходит из ванной с мыслью, что сегодня — последний раз, когда он ночует с Минхо. Они оба стараются вести себя, как ни в чем не бывало. Джисон говорит громче обычного, Минхо хохочет над его глупыми шутками, чтобы заполнить пространство шумом и перекричать неловкость, которая окутала их мир невидимой дымкой. Пару раз Джисон ловит на себе растерянный взгляд друга: тот словно пытается что-то сказать, но передумывает в последний момент. Джисон переодевается в одну из украденных у Минхо футболок и принесенные когда-то давно свои пижамные штаны. Они смотрят серию «Наны» — как назло ту, в которой девушки вынуждены спать в одной кровати, и главная героиня признается, что чувства к Нане ужасно похожи на влюбленность. Вселенная словно нарочно над ними издевается. — Посмотрим что-нибудь еще или ты уже хочешь спать? — спрашивает Минхо, когда заканчивается песня эндинга — они всегда дослушивают ее до конца, потому что она очень нравится Джисону. — Можешь потыкать что-нибудь на ютубе, а я посижу рядом. Минхо придвигается чуть ближе, выставляет плечо и кивает Джисону, чтобы располагался. Замешкавшись на пару мгновений, он все же принимает приглашение — это ведь все равно в последний раз. Видео с котами — а именно этим забиты рекомендации в аккаунте Минхо — сменяют друг друга, Джисон устало прикрывает глаза спустя несколько минут и засыпает, убаюканный тихим смехом и теплом знакомого тела под боком.

***

В первый раз даже не приходится придумывать предлог, чтобы отказаться от их традиционной ночевки: у Джисона действительно заболела мама, и он не хочет заразить Минхо, даже если сам пока еще чувствует себя хорошо. Минхо просит его беречь себя, а через два часа после их разговора в дверь стучится курьер с килограммом мандаринов. Джисон обожает мандарины. А еще он никогда в жизни не был так близок к тому, чтобы позорно разрыдаться перед незнакомым человеком. Сократить количество переписок получается не сразу. Даже если Джисон не пишет первым, Минхо все равно забрасывает его ссылками на тиктоки (Джисон отказывается скачивать это приложение, потому что знает — его безвозвратно засосет), делится с ним повседневными мелочами и — главное — скидывает миллион фотографий всего, что видит: бездомных котов, смешных надписей на стенах туалета, помидоры странной формы в супермаркете и — уже реже — своего лица. Джисон отвечает как можно более сухо, но Минхо то ли не замечает этого, то ли старательно игнорирует. — Чонин согласился закрыть смену, так что я завтра освобожусь пораньше, — щебечет в трубку Минхо. Джисон так сильно соскучился, что почти решает нарушить данное самому себе обещание и увидеться еще разок. Никому ведь не станет от этого хуже? — Да, насчет этого… Я завтра опять не смогу, извини. На другом конце провода слышится вздох — Джисон даже может представить, как удивленно приподнимаются брови Минхо и обиженно поджимаются губы. — Что-то случилось? — Просто работы очень много навалилось. — Ты мог бы поработать у меня. — Ты же знаешь, рядом с тобой невозможно настроиться на рабочий лад, — бормочет Джисон, хотя они оба прекрасно знают, что это ложь. Джисон уже сотню раз доделывал что-то на ноутбуке Минхо, если не успевал разгрести завалы до их встречи. Даже когда они никак не взаимодействовали и просто находились в одной комнате, каждый занимаясь своими делами, это действовало успокаивающе. — Что, отвлекает моя красота? — Минхо пытается шутить, но Джисон слышит, как потух его голос, и от понимания, что он сам тому виной, становится только паршивее. — Да уж точно, — глухо усмехается Джисон в ответ. Повисает тишина — неуютная, тягучая, колючая — совсем не такая, к которой они оба привыкли. — Хани, я тебя чем-то обидел? — наконец произносит Минхо. Ну конечно же он будет думать, что сделал что-то не так. Впрочем, на его месте Джисон накрутил бы себя в сотню раз сильнее, так что он еще неплохо держится. — Нет, конечно. С чего ты взял? — Просто… Не знаю, уточнил на всякий случай. — Все хорошо, — Джисон не умеет врать — хорошо, что они разговаривают без видео, иначе Минхо все понял бы по его бегающим глазам и покрасневшей шее. — Точно? — Точно-точно. — Я просто очень скучаю по тебе. Джисон больше всего на свете хочет сказать «я тоже», но это обнулит все его старания держать дистанцию. У него уже почти получается отпустить Минхо. Поэтому он молчит. — В общем… — произносит Минхо, так и не дождавшись ответ. — Не перенапрягайся сильно, ладно? — Ладно. Ты тоже береги себя, — Джисон старательно проглатывает подступающий к горлу ком. Почему-то это звучит как последний их разговор. Но он ведь к этому и стремился? — Я постараюсь. Джисон так долго держит в руке телефон, что он успевает погаснуть. Кажется, вместе с телефоном гаснет что-то внутри него самого. После этого звонка Минхо перестает писать и звонить первым. Джисон усиленно убеждает себя, что это к лучшему. Они не смогли бы дружить, как раньше, а уж об отношениях и говорить нечего. Пришлось бы искать какой-нибудь компромисс: он много читал об этом в интернете. Чаще всего этим компромиссом становятся открытые отношения. И Джисон правда от всей души восхищается людьми, которых в таком формате все устраивает. Но он не смог бы так — делить Минхо еще с кем-то, пусть даже лишь в том аспекте, который не может дать ему сам. Это эгоистично, старомодно и просто нелепо — с такими собственническими замашками ему точно грозит вечное одиночество. Тоска толкает его на то, что он регистрируется на сайте знакомств для асексуалов и свайпает влево каждого, чью анкету ему предлагают. Это становится чем-то вроде хобби: проснуться, умыться, посмотреть на людей, которые не вызывают никаких чувств, кроме безграничной усталости, убедиться в том, что он абсолютно безнадежен, отложить телефон в сторону и долго смотреть в стену.

***

— Помнишь, я говорил тебе, что ты немножко дурачок? — Чанбин пытливо смотрит на Джисона, который ковыряет вилкой несчастный чизкейк (банановый — он такие не любит, но об этом знает только он и Минхо). Минхо всегда пытается… точнее, пытался быть как можно более деликатным с Джисоном, боялся нарушить его границы, уточнял по тысяче раз, чем ему хочется заняться, и замечал малейшие изменения в его состоянии. Чанбин же никогда не церемонится. Поэтому, когда спустя месяц после последнего разговора с Минхо раздается звонок в дверь, а на пороге оказывается не кто иной как Чанбин, Джисон даже не пытается возмутиться — только молча пропускает внутрь, сообщая маме, что пришел его друг. — Ну да, вроде было что-то такое. — Так вот, забудь. Теперь я считаю, что ты круглый дурак. И даже не из-за твоих щек. — Надо было оставить тебя за дверью, — бурчит Джисон. — Что у вас случилось? — С чего ты решил, что что-то случилось? — С того, что раньше я видел тебя с Минхо чуть ли не чаще, чем себя в зеркало. — Я просто занят. — Мой хороший, кого ты пытаешься наебать? — в голосе Чанбина сквозит флер уставшей пятидесятилетней женщины, которая повидала на своем веку сотни страдальцев вроде него. Последнее, что хочется Джисону, — припасть к его мощной груди и поплакаться в жилетку, но в конце концов, зря, что ли, Чанбин так усердно качается? Должно же для его груди быть какое-то применение? — Это все очень сложно. — Да я вроде не настолько тупой. — Ты когда-нибудь слышал об асексуальности? Наступает короткая пауза, во время которой Чанбин чешет бровь и, видимо, усиленно пытается найти в голове информацию о том, что это за зверь такой. В итоге, очевидно, ничего не находит и заключает: — Ладно, может все-таки настолько. Джисон усмехается, но чужая неосведомленность не раздражает. Он и сам-то впервые наткнулся на слово «асексуальность» в тамблере — где-то между фурри артами по «Зверополису» и гиф-сетом с персонажами бибисишного «Шерлока». В такие специфические места мало кто суется. — То есть у тебя не встает? — заключает Чанбин после краткого объяснения. — Господи Иисусе, все у меня встает, я просто сам не хочу, понимаешь? — Если честно, не очень, но это не мое дело. Я так и не понимаю, при чем тут ваши с Минхо отношения. — Так вот именно, что нет у нас никаких отношений и быть не может. Я не думаю, что он захочет просто держаться со мной за ручку. — Ты не думаешь или он тебе это сказал? — Он… Ну, то есть он не говорил прямым текстом, потому что я ему об этом не говорил. И не хочу. Я в какой-то момент думал, что у нас что-то может получиться, но когда мы чуть не поцеловались… Чанбин давится чаем и долго не может откашляться. — Вы чуть не чего? — хрипло уточняет. Джисон закатывает глаза и продолжает: — Так вот, когда мы чуть не поцеловались, я понял, что не хочу давать ему ложных надежд и он заслуживает гораздо больше. — Так, получается, ты хотел позаботиться о нем и сделать его счастливее и поэтому после этого недвусмысленного эпизода, когда стало очевидно, что твои чувства взаимны, ты стал всячески его избегать и показывать всем своим поведением, как тебе на него поебать, я правильно понимаю? — Когда ты это так формулируешь, звучит как-то не очень, — бормочет Джисон. — Но я правда… — Детский сад, — Чанбин сминает в руке бумажную упаковку от чизкейка и неодобрительно хмурится. Джисон никогда не видел его таким разочарованным. Он и сам понимает, как это выглядит со стороны и, возможно, он правда поступил не самым лучшим образом, но если бы Чанбин мог залезть в его голову и увидеть все причинно-следственные связи его загонов… Это бы все равно никак его не оправдало. Он действительно повел себя как полнейший мудак. Минхо заслужил честного разговора, а не трусливого побега. — Я такой мудак, — устало выдыхает Джисон и роняет голову на сложенные на столе руки. — Славно, что ты это понимаешь. Джисон больше не хочет говорить об этом — он и сам прекрасно справляется с самобичеванием. Он судорожно перебирает в мыслях что-то, что могло бы увести разговор в более нейтральное направление. — А у тебя как на личном? Минхо вроде про какого-то поклонника рассказывал. — Нормально, — без особого энтузиазма откликается Чанбин. — Переспали пару раз. — Можно поздравить тебя с бойфрендом? — Упаси боже, мне и так хорошо. Забавно получается. Если бы соединить их с Чанбином в одного человека, вышел бы идеальный партнер. Они сидят на кухне еще какое-то время, но разговор не клеится. Чанбин отказывается от еще одной кружки чая, вяло отвечает на вопросы о работе, и Джисон невольно чувствует себя нашкодившим ребенком перед строгим родителем. Когда дверь за Чанбином закрывается, он облегченно выдыхает. Весь вечер он запивает стресс от тяжелого визита обжигающе горячим чаем и смотрит диснеевские мультфильмы, которые знает наизусть — не страшно, если задумается и выпадет из повествования. А еще то и дело поглядывает на лежащий рядом телефон. Написать бы Минхо. Но о чем? Не завалишься ведь с дурацким «как дела» спустя месяц молчания. Минхо наверняка обижен на него — и по делу. Стоит ли вообще пытаться объясниться с ним? Хотя, видимо, дело и впрямь — дрянь, если даже Чанбин решил вмешаться. Джисон пытается написать хоть что-нибудь внятное, но пальцы замирают над буквами и подрагивают. Ничего — кроме «привет, Минхо» — придумать не получается. В конце концов, он стирает и приветствие тоже, блокирует телефон и укрывается пледом с головой. Он найдет нужные слова — только не сейчас.

***

Через неделю Чанбин приглашает его в кафе, и Джисон почти отказывается, все еще чувствуя горькое послевкусие от их последней встречи. Но он смертельно тоскует по людям. Единственный человек, с которым он взаимодействовал последние недели вне интернета — его мама (не самая общительная женщина, которая круглосуточно сидит в своей комнате перед телевизором, смотрит сериалы для домохозяек и гонит Джисона, когда он пытается к ней присоединиться). Так что Джисон соглашается. Сбривает недельную щетину, которая растет какими-то куцыми кусками и больше смахивает на грязь, аккуратно укладывает волосы и даже слегка выщипывает разросшиеся кустарники у бровей. Жуть, во что он успел превратиться за этот месяц. Когда Джисон подъезжает к кафе, Чанбин пишет, что немного задержится, но это ничего страшного — пусть пока занимает хорошее место и заказывает себе что-нибудь. В груди клокочет непонятного происхождения тревога: Чанбин обычно из тех людей, кто скорее придет раньше на час, чем задержится хотя бы на пару минут. Сообщение с текстом «что случилось?» остается непрочитанным. Джисон заказывает горячий шоколад (решает, что добивать и без того скачущее сердце чашкой кофе — не самая лучшая идея, то ли дело — сахарная кома!) и забивается в самый угол. Людей почти нет, но ему всегда неуютно находиться в новых местах, особенно в одиночку. Одиночество длится недолго. — Хани? На долю мгновения Джисон решает, что сошел с ума и мерещатся голоса. Повернувшись к источнику звука, он мысленно заключает, что все гораздо хуже — галлюцинации не только слуховые, но еще и визуальные. — Привет, а я тут… — Джисон зачем-то привстает, запинается об ножку стула и садится снова. — А ты чего тут? — Чанбин позвал. Вот же сукин сын. Джисон издает нервный смешок, на что получает вопросительный взгляд Минхо. — Ага, и меня тоже. И еще написал буквально перед встречей… — …что немного задержится? — Минхо глухо усмехается. Это с самого начала было до нелепости очевидно. Джисон вроде и хочет рассердиться на Чанбина, но сердиться в первую очередь стоит только на себя — у него самого так и не хватило яиц написать Минхо и предложить встретиться, чтобы объясниться. Сам Минхо неловко мнется у столика и выжидающе смотрит. Кажется, словно они не виделись целую жизнь. Джисон все же встает с места — в этот раз удачно — и, не в силах остановить порыв, сжимает его в объятиях. Чужие руки привычно ложатся на талию. — Тогда я не сказал тебе, но я тоже ужасно соскучился, скучаю каждую минуту, — бормочет Джисон, уткнувшись носом в плечо Минхо. Тот последний телефонный звонок снится ему чуть ли не каждую ночь, и каждый раз Джисон даже во сне не может ответить на это тихое тоскливое «я просто очень по тебе скучаю» — только открывает рот, но не издает ни звука. — Эй, ну чего ты хнычешь, глупая квокка, — Минхо отстраняет хлюпающего носом Джисона, тянется за салфеткой на столе и начинает аккуратно вытирать его мокрые щеки. Джисон даже сам не успел понять, когда начал плакать. — Я знаю, что поступил отвратительно, но я все-все тебе объясню, и… — очередной всхлип вызывает у Минхо улыбку. Может, он все-таки не сильно сердится? — Угомонись. Давай я закажу нам что-нибудь поесть, а потом мы пойдем домой и ты мне все-все объяснишь, хорошо? — Минхо кивает на стул, чтобы Джисон уселся, а потом берет еще одну салфетку и вытирает остатки влаги на его лице. От аккуратных бережных прикосновений хочется расплакаться еще раз. Джисон пытается поймать его взгляд, но Минхо будто специально смотрит куда угодно, только не в глаза. Может, оно и к лучшему — в последний раз из этого ничего хорошего не вышло. Джисон боится, что общение будет неловким, но Минхо садится рядом, всовывает один из своих наушников ему в ухо и включает на телефоне видеоэссе про характерные черты работ Макото Синкая. Краем свободного уха Джисон улавливает уютное тарахтение кофемашины, бряцание ложки о стенки чашки и спокойную инди-мелодию на фоне. Он так теряется в этом знакомом тепле, что едва не кладет голову на плечо Минхо и одергивает себя лишь в последний момент. Дорога до квартиры Минхо и Чанбина проходит в пустой болтовне. Джисону особо нечего рассказывать, зато у Минхо предостаточно нелепых историй с работы. Он — обычно принимающий роль слушателя — говорит и говорит, и Джисон очень благодарен за это, и на какой-то момент волнение отступает. Но чем ближе они подходят к дому, тем больше Джисон ощущает, как в животе вместо приятных бабочек начинает скакать стадо кенгуру. Минхо не давит. Отправляет его в ванную, дает комплект чистой одежды, ставит чайник, хотя они только что из кафе. Кажется, это хороший знак: по крайней мере, он не собирается выгонять Джисона и не против потерпеть его компанию на одну ночь. Чанбина — разумеется — нигде не видно. Великий, мать его, комбинатор. Постояв пятнадцать минут под кипятком, Джисон понимает, что утопиться не получится, растаять — тоже, поэтому все же решает, что нет смысла оттягивать неизбежное — не может же он навечно поселиться в душе. Свет на кухне выключен, дверь в комнату Минхо приглашающе приоткрыта. Джисон тем не менее все равно стучит костяшками пальцев об косяк и осторожно спрашивает: — Можно зайду? — А чего, думаешь, не пущу? — смешливо раздается по ту сторону. — Нет, просто вдруг ты переодеваешься. — Боишься ослепнуть от моей красоты? Раньше Джисон выдал бы что-нибудь вроде «было бы от чего слепнуть» или «я уже давно ею ослеплен» — в зависимости от настроения. Но после этого паршивого месяца непонятно, имеет ли он на это право. Да и шутить совершенно не хочется. Минхо словно чувствует его упадническое настроение, не дожидается ответа и тянет: «Заходи уже». Он сидит с ноутбуком на коленях, на прикроватной тумбочке стоят две дымящиеся кружки чая — комнату окутывает химозно-клубничный аромат. Джисон подсаживается на край и упирается взглядом в собственные ладони. — Хочешь, посмотрим серию «Наны»? — аккуратно предлагает Минхо. — Ты, наверное, уже далеко ушел… — Я не смотрел без тебя, — и может быть, Джисон сходит с ума, но в этой фразе скрывается гораздо большее, чем факт о просмотре аниме. — Минхо, ты злишься на меня? Слышится, как захлопывается крышка ноутбука — Минхо отставляет его в сторону, а сам ложится на подушку и смотрит в стену. — Злюсь. Ты мог бы хотя бы объясниться, устроить скандал, наорать на меня, я не знаю — что угодно. А ты просто ушел и оставил меня наедине, чтобы я гадал, где накосячил и чем тебя обидел. — Прости, я просто испугался, — Джисон прикусывает щеку, чтобы снова не заплакать. Боже, как же он ужасен во всех этих проговариваниях чувств. — Того, что мы чуть не поцеловались? — Да. — Это… — голос Минхо слегка подрагивает, — было бы так ужасно? — Нет, совсем нет. Наоборот. — Значит, я тебе нравлюсь? — Да, — и отчего-то это признание дается легче, чем все сказанное ранее. — Тогда я не понимаю… Ты не хочешь встречаться со мной, потому что я не подхожу тебе? — Минхо поднимается с подушки и подсаживается так близко к Джисону, что их бедра соприкасаются. Он выглядит таким открытым и уязвимым, что нестерпимо хочется обнять его, шептать ему милые глупости и извиняться-извиняться-извиняться. — Ну что за ерунда. Это я тебе не подхожу. Я бы хотел, правда, но я не смогу дать тебе, — Джисон делает небольшую паузу, в мыслях горько усмехаясь, что на этом можно было бы и закончить, — того, что ты заслуживаешь. Полноценных отношений. — Теперь я понимаю еще меньше. С чего ты… Откуда это вообще появилось в твоей голове? — Я асексуал, — словно приговор, озвучивает Джисон. На несколько непозволительно долгих секунд повисает молчание. А потом Минхо начинает хихикать. Джисон ожидал какой угодно реакции: гнев, недоумение, жалость — или что там обычно принято чувствовать к таким, как он. Но Минхо смеется — так искренне и заразительно, что в любой другой ситуации Джисон обязательно умилился и присоединился. — Я не понимаю, что тут такого веселого. — Хани, я тоже, — отсмеявшись, отзывается Минхо. А затем устало кладет голову на плечо Джисона. — А чего тогда ржешь? — Да нет, «я тоже» относится не к этому. Джисон боится даже надеяться, что верно понял, о чем говорит Минхо. Этого просто быть не может. Это шутка, сон, видение в предсмертной агонии — что угодно, только не правда. — Ты… тоже? — голос едва не срывается на шепот, потому что кажется, если сказать слишком громко, то магия разрушится и это все правда окажется лишь прекрасным сном. — И я тоже, — выдыхает Минхо. — Я знаю, что это сейчас прозвучит лицемерно, но… Почему ты никогда не упоминал об этом раньше? — Да как-то, знаешь, к слову не приходилось. Как ты себе это представляешь? «Доброе утро, Хани. Надеюсь, ты хорошо спал ночью. Кстати, я не хочу заниматься сексом. Захвати по дороге хлеба!» — Поверить не могу. Блядь… Я просто не могу поверить, — Джисон укладывает голову на покоящуюся у него на плече голову Минхо, чувствуя, как усталость всего месяца постепенно отступает. — Я все это время загонялся, хотя мог просто поговорить. Блядь, да я и правда круглый идиот. — А ты перестань налегать на чизкейки, может, станешь менее круглым, — Минхо тычет пальцем в щеку Джисона. — И что мы со всем этим будем делать? — Давай пока просто переварим полученную информацию. Нам еще многое нужно обсудить. И вообще-то, я все еще на тебя обижен, — бурчит Минхо. — Ну, я тогда, — Джисон поднимает голову и аккуратно отстраняется от Минхо, — переночую в комнате Чанбина. В конце концов, это он тут махинациями промышляет, не обломится, если я на одну ночь займу его кровать, и… — Оставайся здесь, глупая квокка, — Минхо тянет уже собравшегося встать с кровати Джисона за рукав футболки. Когда раздается знакомая мелодия из опенинга «Наны», Джисон едва не плачет от счастья. Не потому, что так сильно соскучился по аниме (хотя и это тоже), а потому, что наконец впервые за месяц чувствует то тепло, которое обычно приходит только рядом с Минхо. Он старается не думать о том, что ждет их дальше, потому что и сам понимает, как сильно обидел Минхо своим внезапным исчезновением. Понадобится какое-то время, чтобы восстановить доверие, заслужить прощение и вернуться хотя бы к статусу лучших друзей, а уж рассчитывать на что-то большее… — О чем так усиленно размышляешь? — знакомый голос вырывает из порочного круга загонов. — Почему я вдруг стал глупой квоккой? Откуда это вообще взялось? Часть с «глупой» понятна и справедлива, — Джисон с удовольствием замечает, как эти слова вызывают у Минхо улыбку, — но квокка — это что такое? — Ты не знаешь своих сородичей? Как же так? — Минхо открывает новую вкладку, пишет слово «квокка» в поисковой строке и поворачивает экран в сторону Джисона. — Смотри: буквально одно лицо. Джисон тяжело вздыхает и картинно закатывает глаза, хотя сравнение кажется ему весьма милым. Минхо никогда так не называл его раньше: придумал, пока они не общались? Смелости не хватает, чтобы спросить это вслух, поэтому Джисон довольствуется лишь неподтвержденной, но теплой догадкой. — Если я случайно обниму тебя во сне, ты меня не побьешь? — осторожно интересуется Джисон, когда они наконец укладываются спать. — Прямо-таки случайно? — Ну, я… — Джисон краснеет (хорошо, что в комнате темно), мямлит, точно школьник на первом свидании с самой красивой девочкой класса. Слишком много эмоций для одного слабого него. Минхо, судя по его периодическим ухмылкам, это все очень забавляет. — Ты такой дурной. И как я только умудрился… — остаток предложения теряется где-то в плече Джисона, к которому прижимается уставший Минхо.

***

Тот Самый разговор случается через месяц. Не то чтобы кто-то выступил с конкретным намерением, взял под руку второго и посадил за стол со словами, мол, ну все, сейчас будем говорить по душам. У них так в принципе не бывает. Просто как-то в одну из ночевок оба не могут уснуть, и Джисон предлагает сыграть в вопрос-ответ. Начинается все с вопросов из разряда «если бы ты мог есть только одно блюдо до конца жизни, то что бы это было» (Джисон отвечает, что он бы умер от горя, если бы ему всю жизнь пришлось бы есть одно и то же) и «когда ты в последний раз перед кем-нибудь опозорился» (Минхо рассказывает, как перепил в компании одноклассников и заблевал белоснежный ковер в квартире парня, который ему нравился). — Я даже не знаю, кого мне больше жаль в этой ситуации: тебя или ковер, — отсмеявшись, отвечает Джисон. — Эй, вообще-то должно быть меня! Ковер можно заменить, а позорные воспоминания со мной до конца жизни. — Да ладно тебе, у всех случаются казусы. — Да? Ну тогда, раз твоя очередь отвечать, расскажи мне про самое неудачное свидание в твоей жизни. Джисон затихает и всматривается в потолок, усиленно пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. У него в спальне висят светящиеся звезды — остались еще с детства, когда он боялся темноты, — а руки все никак не доходят снять. Интересно, а у Минхо… — Хани? — Поменяй вопрос, мне нечего рассказать. Я никогда не бывал на свиданиях. — А хотел бы? — Это твой другой вопрос? — Ну допустим. — Очень. — Почему тогда… — Минхо, ты уже превысил лимит вопросов. Раздается драматичный вздох. — Я не буду спрашивать у тебя про свидания, потому что, очевидно, ты из нас двоих более опытный. Расскажешь про свои последние отношения? Почему вы расстались? Ты можешь не говорить, если не хочешь, я тогда спрошу, как ты в детстве… — Джисон от волнения начинает тараторить, и останавливает поток речи только рука, сжавшая его щеки так, что губы выпячиваются вперед. — Мои последние отношения были… — Минхо задумывается на мгновение, — ну, обычными. Без всяких бабочек и взрывов, но вполне приятными. У нас было много общего. Но в какой-то момент ему надоел секс раз в месяц по расписанию, и он уговорил меня на открытые отношения. А я оказался к этому не очень готовым. — Это тяжело. — Да. Первое время я пытался убедить себя, что это не так важно, и меня все равно любят, но каждый раз, когда он возвращался домой с засосами на шее и пахнущий чужим парфюмом, я чувствовал себя ужасно. Не мог дать ему того, что он хочет, но ревновал к тем, кто на это способен. В какой-то момент я понял, что это того не стоит, и предложил ему расстаться. — Я тоже постоянно думаю, что не смог бы пойти на такой компромисс, хотя в такой ситуации это, наверное, разумное решение, — отзывается Джисон. — Не ломать себя, но и не сковывать любимого человека с другими потребностями. — Так и есть. Я даже лично знаю людей, у которых это отлично получается. Наверное, поэтому первое время было еще паршивее, мол, ну как же так, почему другие могут, а я нет? — Поэтому ты не искал отношений, когда мы познакомились, — не спрашивает, а скорее констатирует Джисон. — Да, я не видел в этом смысла. — А сейчас? — Теперь моя очередь задавать вопросы. Но уже утром. Спокойной ночи, Хани, — в голосе Минхо слышится улыбка. Джисон страдальчески стонет; через стенку слышится Чанбиново ворчание и стук кулаком по стене. А утром Минхо невзначай спрашивает у не до конца проснувшегося Джисона, пойдет ли он с ним на свидание. Сказать, что Джисон от этого просыпается, — ничего не сказать.

***

Джисон притаскивает килограмм крошечных мандаринок, которые ему втюхали на рынке с клятвенным обещанием, что таких сладких он в жизни не ел. — Наебали, — заключает Чанбин, сморщившись до мопсообразного состояния и откладывая остальные дольки в сторону, а затем идет к холодильнику, чтобы поживиться чем-то менее разочаровывающим. Минхо же — тот еще пищевой извращенец: ест острое, горькое, соленое, кислое — чем интенсивнее, тем лучше. Справедливости ради, иногда среди кучи кислых мандаринов все же попадаются сладкие. Джисон влюбленно смотрит, с какой ловкостью Минхо их чистит — одну за другой, ломает на дольки, пробует сам, и только если мандарин оказывается сладким, кормит Джисона с рук. — Фу, какая прелесть, — комментирует Чанбин, наблюдающий за этой идиллической картиной и флегматично поедающий грустно скукоженные кусочки яблока, которое нарезал еще вчера, но так и не доел. — Не ревнуй, булочка моя, — отзывается Минхо и протягивает ему несколько долек из «сладкой» кучи. — Они не кислые, не бойся. — Думаешь, меня вот так просто подкупить едой? — Да. — Ну вообще, правда, да. — Яблоко снова оказывается покинутым, а Чанбин с энтузиазмом закидывает в рот дольку за долькой. — И вообще, не тебе возмущаться — без твоей помощи не обошлось, — замечает Джисон. — Я стоял перед выбором: это, — Чанбин обводит ладонью пространство в их направлении, — или продолжать круглосуточно слушать грустные песни Тэйлор Свифт из-за стенки. Джисон от смеха едва не давится мандарином, Минхо краснеет, злобно бурчит что-то вроде «не было такого» и кидает в Чанбина кухонное полотенце. — Ой, а вот эта кислая, — Джисон кривится, чувствуя, как начинает чесаться язык и щипать щеки. — Быть такого не может, надо попробовать, — Минхо ухмыляется, бровь хитро ползет вверх, и уже через мгновение его губы мягко накрывают губы Джисона, язык поочередно слизывает остатки мандаринового сока сначала с верхней, а затем с нижней губы. Хорошо, что Джисон сидит — иначе точно бы подкосились колени. Сколько таких поцелуев было за последние три месяца, а в голове все равно каждый раз как в бокале шампанского взрываются пузырьки. Сбоку слышится свист Чанбина. — Зачем же ты меня обманываешь? — Минхо отстраняется, но он все еще так близко, что их губы соприкасаются от каждого его слова. — Очень сладко, — он еще раз коротко чмокает отдавшего богу душу Джисона и возвращается к мандаринам — как ни в чем не бывало. Джисон чувствует себя таким счастливым в эту минуту, что даже боится моргнуть, чтобы случайно не проснуться и не осознать, что это все было лишь прекрасным затянувшимся сном. Жаль, что они потеряли так много времени. Жаль, что они так долго шли друг к другу. Жаль, что они оба такие круглые дураки. Хорошо, что Чанбин ненавидит Тэйлор Свифт.