Почерк писателя

      Наверное, все романтические истории были и будут слишком личными, чтобы рассказывать их перед толпой. Влюблённость — словно прикосновение весеннего ветерка, и пока этот свободный порыв не превратился в невыносимый ураган чувств или же не пропал, оставляя тебя наедине с собственными мыслями и полным отсутствием чувств, это прекрасно. Волшебно. Немыслимо.       Я часто влюбляюсь.       Быть может, всё дело в том, что я — писатель, и для того, чтобы слагать мысли в слова, обязательно требуется хоть кого-нибудь да любить? Или даже не «любить» в знакомом и привычном нам смысле этого слова, а, скорее, страдать, изнывая от невозможности быть с объектом своего обожания… А может, дело во мне. В том наборе личных черт, которые достались мне с рождения и которые после проявились во взаимодействии с людьми вокруг. Я не знаю, откуда берутся чувства и почему они возникают; не понимаю причину, по которой один человек внезапно находит в другом буквально всё для себя, бросает собственную жизнь и превращается в безликую тень; не могу смириться с явлениями, природу которых нельзя объяснить логически.       Мне нравится мысль, что всё в мире работает по определённым правилам, подчиняется какой-то системе… это позволяет думать, что контролируешь процесс. Ощущать нечто сродни уверенности в завтрашнем дне, даже если она абсолютно ненастоящая, придуманная и эфемерная.       Если бы я могла выбирать, в кого влюбиться… долгое время я думала, что действительно могу себя заставить. Могу смотреть на человека, который искренне и от всей души меня любит, с той же преданностью, которую получаю. Это стало бы моей личной красивой сказкой, поскольку, по сути, всё, чего мне недоставало, чтобы назвать наши отношения романтическими, — романтика, собственно. Я любила бы преданно и никогда бы не выбрала кого-то другого, я была бы самой романтичной и самой нежной, потому что кто ещё может написать такое множество стихов и прозы, кто ещё может настолько посвящать всю себя другому человеку?       Но оказалось, что чувства нельзя создать из ничего. Насколько бы сильно ты ни любила меня, насколько бы я сама ни хотела этого — всё равно ничего не получалось. И теперь уже никогда не получится.       Тогда, отбросив мысли о том, насколько прекрасной парой мы могли быть, я оставила эту идею. Перекраивать себя, принуждать себя, а всё только ради того, чтобы не быть одной? Возможно, когда-то это и не казалось мне глупостью, но сейчас, сталкиваясь с собственным отражением в зеркале, я знаю, что не хочу жить в такого рода рамках. Даже если это цена отношений… разве хоть какие-то связи стоят того, чтобы всегда — каждую секунду своего существования — не быть собой? Нет. Поверьте, я точно знаю ответ на этот вопрос, и если больше всего на свете хочется ответить «да» — попросите кого-нибудь порекомендовать вам психотерапевта.       Обычно помогает.       Я привыкла слагать мысли в предложения, но почти не пишу о самой себе, и в это мгновение — сейчас — кажусь себе настолько слабой и беззащитной, как будто сквозь эти строки кто-нибудь увидит мою обнажённую душу. Для меня писательство всегда было связано с чувствами. Работы без романтики крайне редки среди моих шедевров, они, скорее, исключение из правил; наверное, я настолько люблю любить, что не отпускаю это чувство даже в мгновения неосознанного, когда в моей голове рождаются идеи для последующих историй. Только вот… люблю ли я писательство?       Моё желание писать родилось из боли. Это было так давно, что я и не помню, но для ребёнка я была крайне активной — мне нравился мир вокруг, и я, вероятно, была влюблена в него, но вот люди… мне не позволялось говорить. Вернее, молчать было безопаснее, поскольку в моём маленьком мире любого, кто хоть как-то отличался, травили, уничтожали, разбивали — говорить было нельзя. И тогда я попыталась писать. Истории, перемешанные с набросками рисунков, затем (чем старше я становилась) только слова-слова-слова… наверное, из всех слов, которые я написала за свою жизнь, можно было бы сложить какой-нибудь Тихий океан. И «тихий» он из-за того, что насколько бы «громко» ни было написано слово, им никак нельзя закричать от боли. От страха, от невозможности высказаться, от обиды, сковывающей тело…       Да, моё писательство появилось на свет из невозможности говорить вслух.       И тем не менее я любила — люблю — его. Только иначе. Если раньше, ещё лет пять или шесть назад, возможность писать была для меня единственным путём в мир, единственным крохотным окошком, сквозь которое «разрешалось» контактировать с обществом, в большой кирпичной стене, которую я самолично построила, то теперь… наверное, каждый год для меня был шагом к чему-то большему. Я чувствовала, что моё окно — это далеко не всё, что существует ещё миллион возможностей, во-первых, заявлять о себе, а во-вторых, говорить с миром, но никак не могла понять, что мне сделать, чтобы находиться не «здесь», а «там», где всё разрешено и всё допустимо.       Теперь писательство — далеко не единственный способ, с помощью которого я могу общаться с окружающими. Ту стену, что была мною в момент возведена, я по кирпичику терпеливо разбирала годы и годы, чтобы сейчас сказать, что могу и умею говорить иначе.       Конечно, это изменило моё отношение.       Стоило бы назвать наши с писательством отношения абьюзивными, зависимыми, и поэтому сейчас, избавившись от всего того, что удерживало меня на месте, я хочу построить нечто… большее. Да, позволив себе некоторое время не писать и вообще не касаться клавиш, я поняла, насколько сильно хочу этого, и не потому, что не умею иначе; я действительно хочу писать. Теперь это не значит, что я не умею говорить, это значит, что, умея говорить и даже кричать, я всё ещё хочу создавать нереальные миры, хочу воплощать в жизнь самые невозможные идеи и делать это так, как могу только я.       Да, писательство — моя детская любовь, которая прошла вместе со мной через миллион трудностей в жизни, которая была со мной и в горе, и в радости… мы держались вместе, когда я, в одиночку оказавшись в незнакомом городе, завоёвывала право на самостоятельность, мы были вместе, когда весь мир оказался взаперти и сходил с ума в четырёх стенах, мы были вместе, когда мне было ужасно хорошо и когда мне было невероятно плохо, мы были вместе, когда мир сдвинулся с места, когда я уехала в другую страну, когда жила в непривычных условиях… всегда. Возможность творить для меня — нечто большее, чем просто работа или хобби.       Я живу этим.       Я составляю предложения, говоря о себе через своих персонажей, я рифмую строки, когда в груди сжимает настолько, что хочется кричать, я пишу о том, как мои герои страдают, и вместе с ними справляюсь с трудностями. Мои нереальные миры прекрасны, и я люблю их порой даже сильнее, чем свою настоящую жизнь, потому что… они идеальны и прекрасны. От невозможности высказаться я пришла к тому, что мне порой приходится держать себя в руках, чтобы между строк нельзя было прочесть о моих истинных чувствах.       А ещё я нашла нечто очень-очень важное, хотя это такая простая мысль, что о ней знает буквально каждый. То есть… вы точно слышали о том, что нужно «любить себя», только мало кто действительно понимает, что это и как оно по-настоящему работает. И хотя сейчас мне сложно сказать, что я достигла всего и забочусь о себе на все сто процентов, я всё же уже могу заявить, что для меня это словосочетание о «чувствах к самой себе» не просто пустой звук. Постепенно, шаг за шагом, я иду к чему-то большему.       И, быть может, в конце пути, когда смогу по-настоящему заботиться о самой себе, я снова признаюсь в любви — только по-настоящему.