растаять во мгле

Свет кажется горьким. Он обжигает горло. Оцепенения стали частыми. Тогда Сяо замирает, вцепившись в древко — пальцы немеют, гудят и вырываются из пут реальности. Ничего. Нужно лишь подождать. Тогда-то и начинается самое отвратительное. Свет пляшет, тускнеет, дымом поднимаясь к небесам. Глаза застилает резкой пеленой и... ...Он видит их. Кому-то давно минули тысячилетия, и казалось, из памяти он выжег эти воспоминания собственноручно, однако они стоят здесь — воскресшие из пепла образы далёкого забвения. Уродливые, с оголённым скелетом из жажды и ненависти. У этих монстров есть дух. И он был знаком с ним ближе, чем с кем-либо ещё. Они беснуются, рвут нервы на кусочки — Сяо чувствует себя куклой, окончательно оторванной от мира, недвижимой и пустой. Каждый вдох даётся с немыслимой тяжестью в глубине каменной груди. Лишь страх наполняет изнутри, заменяя кровь: он же и разгоняет вновь сердце, остановившееся многие века назад. Боль заменяет зрение. Но когда Сяо кажется, что он вот-вот испустит дух, что-то вырывает его из этих пут — и он снова оказывается снаружи, словно утопающий, которого вынесли на берег. И горло уже не обжигает льдом, хотя тело ещё не слушается. Этот взгляд. Тягучий и сладкий, будто мёд. Омытый золотом светлый образ. В моменты, когда он слабее всего, хочется забиться в угол — этот взгляд не должен быть жалостливым и беспокойным. В этих глазах он должен быть исключительно неуязвимым. Иначе Сяо попросту лишится той маленькой искры доверия, потушить которую — его главный страх. Но что поделать, если внутри так горячо? Блики на пальцах. Запах лёгкости и миндаля. Тёплый ветер щекочет ресницы, а руки сами тянутся к свету — кожа его щёк мягкая и нежная, как утренний туман. И стоит только неосторожно взмахнуть рукой, как дымка рассеется. Наверное, это не счастье, ведь счастья ему судьба не уготовила, но... что-то похожее. И Сяо уверен, что оно уйдёт. Рано или поздно, естественно или вынужденно — всё останется позади. Поэтому он хватается — куда судорожнее, чем следовало бы — за его одежду, вдыхая и впитывая всем существом этот целительный свет, крохотную надежду на избавление, крамольными мыслями поселившуюся в голове. Чувства, ощущения путаются, внутри лишь бормочет навязчивый страх: «Ты всё потеряешь, ведь на этот раз тебе есть, что терять». Лёгкое прикосновение к макушке. На его месте расцветают сотни прохладных бабочек. И все сгорают в дыму кипящего котла, пожирающего его нутро. Конечно, он никогда не признается, что карма отражается на нём. Он слишком упрямый, и иногда его бессмысленное рвение переходит все границы разумного. Когда с головой ныряешь во всё, что происходит вокруг — в чувства людей, в чужие печали и радости, в водоворот переживаний — не до раздумий. И Сяо начинает осознавать, что страшно вовсе не то, что он потеряет сам — гораздо чудовищнее то, что он своими руками заберёт у других. — Плещет багряный закат. Вечер кажется тяжёлым. Когда свет померкнет, он уйдёт. Хотя, разумеется, будет смотреть — наблюдать, восхищаться, тихо молиться и делать всё, чтобы уберечь это разгорающееся пламя. Он ищет глазами силуэт. Тот спит вовсе не свернувшись клубком, как предполагал Сяо, напротив — с полной открытостью миру, сквозь сон провожая последние лучи. Будто уверяя, что не столь хрупок, и напоминая, что кроет в себе запасы неизмеримой стойкости. Мягкое тепло губ почти как сны: нежные и едва не тают. Он оставляет на них флёр своего отчаяния, легко скользит и на мгновение прикрывает глаза. Улавливает каждый тихий и ровный вдох. Ощущает, как дышит сам. Солнце, моргнув за облаками, гаснет совсем. Опускается мрак, воют печальные ветра. А в тени двора притаился очередной демон. Безликий и густой, как ядовитое облако тумана. И его кошмары были особенно горькими, ведь пожирать самого себя — мучительнее всего.