Часть 1
14 февраля 2023 г., 19:48
— Тогда был тяжелый период, — бесцветным голосом говорит Чимин. — И на работе, да и у нас в взаимоотношениях, — он вздыхает и предстаёт людям настолько измученным так, как обычно выглядят люди, которые потеряли как цель, так и ориентир в этой жизни. Пальцы мужчины задевают тонкую оправу очков и, снимая их, трут переносицу. После поднимает взгляд. — Тоже. И он, как всегда, говорил не грустить. Но в этот раз я решил, что больше так продолжаться не может.
***
Музыкальный трек звучит по-новой, заполняя мелодичными звуками пространство свободной студии. Команда из семи человек упорно отрабатывает некоторые движения танца, специально подготовленного для одного из множества столичных фестивалей. Солнце приятными весенними лучами прокрадывается сквозь панорамные окна, заливая помещение светом. В огромных зеркалах отражаются мужественные фигуры уставших от долгой репетиции, но харизматичных, а от того невероятно привлекательных, парней. — Стоп, — разносится крик, а через секунду трек ставится на паузу. Разозлённый лидер разворачивается к ребятам, широко расставив руки и изображая на своем лице возмущение. — Ребят, Юнги, так не пойдет! — Нам, я правда стараюсь, ты же знаешь! — Что ты предлагаешь сделать? Хочешь, чтобы из-за одного тебя вся команда провалилась на этом гребанном фестивале? Ты хоть знаешь, что он может значить для нас? — Я знаю, знаю, — раздражённо вдыхает Мин. Он не доволен собой. Тот, кто обычно стоит в первой линии и людей своей пластичностью восхищает, а эмоциями заражает, не может быть отстающим. Синдром отличника бьёт по сердцу смертельным ударом. Везде первый. Везде лучший. — Я не могу тренироваться больше, итак не сплю почти. — Это плохо, — качает головой старший, а танцевальная группа находит это время удачным для отдыха и передышки, которые так необходимы парням. — Если не можешь совмещать, мне придётся на какое-то время отстранить тебя от участия. — Нет, Намджун, нет, — быстро подбегая к хёну, на гране истерики молит Мин. — Я всё смогу, всё. Ты только не лишай меня команды. Прошу, Нам, ты же знаешь, я всё смогу. Пожалуйста… — Тебя никто не лишает команды Юн, — кладя тяжелую ладонь на подрагивающие плечо омеги, шепчет Ким тому в лицо. — Это всё ради тебя, ради нас всех и нашего будущего. Пойми, если у нас в ближайшее время не появится спонсоров, нам всем придётся попрощаться друг с другом и пытаться пробиваться уже поодиночке и в разных компаниях. А кто-то вложил в нас всю свою душу. Пожалей Бума, который это всё тащил на своих плечах. Или друга своего, в конце концов, Тэёна. Меня и других. Сделай это ради нас. Я не выгоняю тебя, а лишь прошу уйти на какое-то время. — Но, Намджун, я ведь тоже, — захлебываясь в собственных слезах, шепчет Мин. — Я ведь тоже душу свою здесь оставил. Я разве не заслужил уважения? Почему ты так ко мне жесток? Мне ведь тоже не легко! — Именно потому, что я тобой дорожу, не заставляй меня разводить скандал. Прошу, пойми меня. — Ты же не хочешь не то, чтобы понимать меня, — кричит омега и бьёт мелко в грудь собеседнику кулаками. — Ты, мать твою, слушать меня не хочешь! Я, что, настолько жалок? Да я в этом чёртовом зале с утра до ночи до идеала движения довожу, когда вы все спите сладко! Я живу тут. Я мужа собственного не вижу, а вы что? — Юнги, — подаёт голос, сидевший до этого тихонько, попивая спокойно воду. Это Тэён. — Ты делаешь только хуже. — Да, почему ты обесцениваешь наш труд? — вклинивается младший в группе — Бум. — Нам поступает правильно, — делая большой глоток воды, поддерживает лидера Сокджин. — Именно так и должен поступать лидер, — смотря в глаза Мина, заявляет Хосок. Глаза Юнги вновь заполняются слезами, когда он видит озлобленные взгляды тех, кого родными считал. Когда понимает, что это всё. Весь привычный строй его жизни катится к чертям, а сам он с этим сделать ничего не может. Слёзы капают с глаз, катясь по потерявшим свой румянец щекам. Темные пятнышки постепенно появляются на светлой ткани футболки, что скрывает доведенное до изнеможения тело. Ладони он, ставшие в миг влажными, о тёмные штаны вытирает. Собирает мысли в кучу, но так ничего и не сказав, смотрит товарищам в глаза с надеждой, после чего громко всхлипывает. Он добегает до своей сумки, которая валяется в конце зала и, забирая ее, скрывается за дверью студии. — Думаю, на сегодня репетиция окончена? Увидимся завтра в это же время. Всем без проблем добраться до дома и выспаться. Восстанавливайте своё здоровье, это сейчас важно. В общем, это всё. До свидания! — Намджун, являясь единственным альфой в команде, удаляется в отдельную раздевалку, оставляя омег в одиночестве. Четверо товарищей, в свою очередь, поддерживают решение лидера, хотя и находят его довольно резким, а может даже необдуманным, неторопливо поднимаются со своих мест. Каждый из них знает, что после интенсивной тренировки стоит заняться растяжкой. Мышцы приятно напряжены, но чтобы они не болели, доставляя омегам дискомфорт, парни проделывают специально составленный комплекс упражнений, завершая репетицию. — Как думаете, — задумчиво глядя куда-то в окно, интересуется Хосок. — Юн покинет команду? — Он может быть выскочкой, — выносит свой вердикт Ким. — Но я не думаю, что он решится. — Сейчас он был настроен довольно решительно, — не удерживается от комментария Тэён. — Знаю его лет с десяти, не часто он плачет. — Он и правда живет танцами, — подаёт голос обычно самый молчаливый из всех — Бум. — Как и все мы тут! — обиженно вскидывает брови Сокджин. Он вытягивает спину и поднимает голову ещё выше. Он кажется более обиженным, чем все остальные. — Я видел как-то, когда задержался в студии, — облегчённо выдыхает макнэ. — Он лежал здесь на полу. Не знаю, что с ним произошло, но он выглядел довольно плохо. Похудел сильно. Потом он вдруг резко подскочил, закрыл дверь, перекрывая мне тем самым обзор. Ну и, видимо, начал отрабатывать движения по-новой, потому что музыка заиграла. — Да, я тоже когда-то застал это. — Юна? — Неа, его альфу, — воодушевлённо вздыхает Хосок. — Чимина. Это был довольно поздний вечер, и, о да, вроде бы, у нас тогда не было занятия. Угу, не было. Он ждал его здесь, у дверей центра. А я просто прогуливался со своими друзьями, и вот заметил. Подводя итог репетиции, парни, довольные собой, направляются по домам, до этого не долго прощаясь. Юнги смотрит на своего мужчину немного загнанно и обиженно, хотя и понимает причину его негодований. Прежний энергичный омега всегда был рядом и дополнял жизнь партнёра, когда сейчас по факту является паразитом. Он не работает, хотя у него есть образование, а то, чему он посвятил всю свою жизнь, прекрасно существует без него. Танцевальный коллектив не распался после ухода Юнги. Он вскоре взял нового участника и начал процветать с новой силой, чему ребята несказанно рады. Мин сначала перестал появляться на репетициях, получая взволнованные сообщения от лидера. Потом общение с бывшими мемберами перешло на редкие известия друг о друге, а еще через месяц совсем пропало. Юнги чувствует себя пустым. Огромный кусок его сердца просто вырвали и даже не проявили жалости. Он медленно катился вниз, сначала пытаясь выполнять хоть какие-то обязанности по дому, а потом и вовсе переставая сутками вставать с постели. Но Чимин был рядом, полностью обеспечивал его. А когда загруженность на работе чуть спадала, старался вывести парня на недолгую прогулку. Интерес Юна к чему-либо пропал окончательно спустя полгода. Ему было вполне допустимо пролежать, не двигаясь, на постели с самого утра до вечера. Он забывал есть, даже в душ выбирался через силу, и то, когда Чимин поможет дойти. От любого движения тело болело, а ноги не держали вообще. Он был похож на ходячий труп. Но альфа не отчаивался, пытался заставить Мина шевелиться и жить дальше. Вечно так продолжаться не может, это понимали оба. Омега мысленно корил себя за такое поведение. За банальное безделье и то, что его, ни на что не способного, приходится терпеть Чимину. Но и сделать ничего не мог. Он стал реже улыбаться и всё больше плакать. Слёзы вызывало даже банальное падение ложки, которая вывалилась из тонкой ручки в связи с отсутствием сил.***
— Юни, — устало шепчет Чимин, садясь рядом с омегой на кровать и устало массируя виски. Голова гудела, не переставая. Компания в последнее время находится в не совсем выгодном положении, но благодаря Паку и его команде, она уверенно держится на плаву уже некоторое время. — Ты опять плакал? Обычно светлая комната, свежестью наполненная, теперь вечно во мраке живёт. Шторы давно не распахивались, являя порывам прохладного ветра тёмную обитель. Подобная атмосфера не угнетает Юнги, а наоборот — даёт душе покаяние. Ведь если не видеть внешний мир, то свой спокойный уголок кажется правильным в отличии от активной жизни других. Вставать и идти куда-то совсем не хочется, тело будто приковано кровати. Чувство голода не даёт о себе знать сутками и даже тогда, когда достигает своего пика: не может подчинить человека для исполнения своих физиологических нужд. Юнги чувствует себя безвольной и тряпичной куклой. Он подчинён собственной грусти. Непонятная печаль застилает глаза и не даёт адекватно смотреть на мир. Возможно, это началось ещё до окончания танцевальной карьеры, но и этот факт является ключевым. Танцы поддерживали в нём жизнь, заставляли пожаром пылать и вызывали все эмоции, что были. Для многих людей эмоции — это не то, что приходит и уходит само собой. Для таких, как Юнги, это подобно валюте, которую ты зарабатываешь, а потом должен грамотно распределить между всеми аспектами жизни. Потратить необходимое количество эмоций на друзей, а также на жизнь. Это не очень сложно, если задуматься и жить с таким подходом с самого детства. Тогда ты привыкаешь к подобному контролю, ведь понимание угнетает, как некая батарейка, которая может сесть не в самый подходящий момент. Особенно сложно людям, связанные со сценой. Ведь стоя там, взирая восхищённым взглядом, ты показываешь не себя. Опытные режиссёры всегда говорят, что ты не должен быть скованным на сцене, ведь в жизни мы все спокойные и красивые, но ты показываешь всего лишь образ. Не себя играешь, не свою жизнь живешь. Так почему ты решаешь, что поступки героя слишком резкие? Это ты просто слишком зажат. А эмоции помогают и поддерживают в людях сцены жизнь. Они и есть жизнь. За неимением этого важного пункта, человек медленно погибает, сам того, зачастую, не понимая. Тут не поможет ни врач, ни кто-либо другой. Это не восполняемый по средствам жизни пункт. Просто так ничего не случается. Всё взаимосвязано и, прерывая отлично слаженную цепочку, разрушение приходит незамедлительно. Выбить из колеи такого человека может всё. Как и случилось с Юнги. Его вырвали из жизни. Хотя никто не мог тогда сказать, что всё будет настолько плохо. Ведь предполагался просто небольшой отдых, а чувствительный парень не смог этого вынести. Слишком близко к сердцу воспринял. Запомнил каждый взгляд, злобой пропитанный. Перенял позицию и решил, что без него будет лучше. Что он только вниз команду тянет. Спасая остальных от призрачного наказания, которое поселилось лишь в его сознании, карал себя. — Чимин, — почти беззвучно. Его голос непроизвольно стал тише, чем обычно. Он почти скулил, а слезы вновь наворачивались на глаза. — Милый, я не понимаю, что со мной происходит. Мне очень жаль, но что я могу? — Ты ведь опять сбросил вес, так? — Я не специально, — оправдывается омега и жмётся ближе к тёплому боку мужчины. — Всё болит и сил нет. — Так откуда же они появятся, если ты не ешь ничего? — Чимин устало поворачивает голову в сторону лица, на которое смотреть страшно, не потому что не красивый, напротив, красивый очень, и любимый самый, но уж больно изнеможённый. Огромные синяки залегли под глазами, кожа натянута, а на скуле расцветает синева. — Это ещё что такое? — обеспокоенно смотрит он и касается нежно. — Они стали чаще появляться на теле, — наслаждаясь родным запахом, шепчет Юнги. — Я ударился о дверцу шкафа, когда делал тебе чай вчера, ну и потом появился этот синяк. — Что же с тобой такое? — Всё хорошо. Всё будет хорошо, главное, чтобы ты не волновался, — ластится парень, укладывая свою голову на колени мужчины, а после чувствуя мягкие поглаживания тёплой ладонью. Засыпает.***
Так может продолжаться неопределённое количество раз. Иногда, находя в себе силы, Юнги проявлял инициативу к сексу. Он не глупый и вполне ясно понимает, что альфий организм под его состояние подстроиться не может. Когда на предложение Юнги провести гон, что приближался, Чимин ласково улыбнулся, погладил того по сухим волосам, а потом отказал, Мин не мог сказать, что был расстроен, но проплакал всю ночь. В то время, как Чимин изнывал от боли вперемешку с желанием в соседней комнате, ключ от которой отдал в хрупкие руки омеги. Как бы плохо себя не чувствовал Пак, боли причинить маленькому и так разбитому созданию, нельзя. Навредить ему, как убить себя. Это отлично понимал человек, это прекрасно знал и сам Юн. Крохотное, нежное и даже по-детски любившее, сердце Мина разрывалось на миллионы частиц. Он сам закрыл беснующегося зверя в клетке, а Юнги позволил себе его выпустить. Мин позволил себе непростительный поступок. Думая о собственном чувстве вины, осторожно открыл дверь. Задурманенный разум альфы, что чуял манящий омежий запах, реагирует мгновенно. Вот она, его омега. Меченная и родная. Та, с которой альфа все свои гоны вместе проводил. Стоит покойно и ароматом тяжёлым надышаться не может. Доминантный феромон к земле маленькое тельце прижимает. И вот сейчас, казалось бы, нужно бежать, ведь в любимом образе не осталось ни капли человечности. Кровью глаза налиты, а штаны в области паха выдают невыносимо возбуждение. Но он стоит, лишь ручками тонкими себя обнимая, защищается от слишком явной агрессии во взгляде. — Юнги, — жевлаки на лице грозном играют, а ноздри раздуваются, старась как можно глубже в себе отпечатать этот аромат. Манит. — Я говорил тебе, чтобы ты не приходил. Я тебя уберечь хотел. — Но я здесь. Юн сам себе признаётся, что ждал снисходительности и хотя бы какой-то нежности, но напрасно. Его грубо ухватывают в плен, не целуют и не прижимают к себе. А лишь наклоняют быстро и, резко сдирая домашние штаны и бельё, наспех растягивает. Увеличившийся и изнывающий член ворвался в бархатные стенки, не принося ни капли удовольствия омеге, в отличии от Пака. Он не хотел этого. Знал, что и так вечно больной Юнги не вынесет такого количества секса. Стольких укусов и засосов. Омега будет изнывать от боли. Воспримет себя использованным, хотя был предупреждён. Ведь Чимин знал, что не сможет удержать альфу внутри себя, но всё пошло под откос. Ведь объяснить зверю внутри себя ничего нельзя, когда тот забирает бразды правления над разумом. И, ослушавшись запрета партнёра пробираться в логово зверя, тот был жестоко наказан. Его вжимали лицом в подушку, размазывая хрустальные слёзы на измученном лице, а колени елозили по ткани, предвещая, что скоро там будут кровоподтеки. — Чимин, — запищал тогда омега. — Мне больно. Но его игнорировали, как и все его просьбы остановиться в дальнейшем. Больно, как физически, так и морально. Секс с любимым всегда был другим, чувствами наполненным, нежным. Ведь так нравилось им двоим. Без лишней спешки и агрессии. Но сейчас Юнги сидит в собственной крови и сперме партнёра, закутанный лишь в простыни, что так же кое-где алой жидкостью пропитаны, и безмолвно плачет. Чимин уснул, ведь после трёхдневных мук от невыносимого возбуждения организм устал. Юнги тоже устал. От непонимания устал. От себя. И мира. Такое существование просто невозможно, но то, что с ним происходит, не может никто объяснить. К врачу он отказывается идти по личным убеждениям. Хотя мысль затащить туда омегу силой больше не кажется такой уж и глупой. Его хочется сжать и трясти, чтобы хоть слово тот вымолвил. Обнимать и целовать хочется до безумия и потери пульса. А не труп холодный в собственной постели наблюдать. Как раньше хочется: часами напролет обсуждать, что угодно. И в горе, и в радости. Вместе быть, а не в разных мирах.***
Но Юнги стал закрываться всё больше, это начало переходить границы. Тогда это показалось слишком ужасным и неправильным. Кости стали безбожно выпирать из-под тонкой кожи, даже старая одежда перестала держаться на теле, а диагноз, казалось, может поставить уже каждый, кто увидит омегу живьём. Юнги видел и мучения Чимина, о которых тот молчал часто, а когда и пытался посвятить в них омегу, тот ничего не мог сделать. После случившегося в гон, эту тему старались не поднимать, а всякая близость сошла на нет. Пак корил себя днями и ночами, но противное чувство вины всплывало перед глазами всякий раз, когда он видел это тело. Мин знал о том, как плохо бывает мужчине, когда тот безмолвно роняет слёзы, стоя на коленях у их общей кровати. Видел его муки совести и любовь. Она сердцем овладела, когда Чимин еще совсем мальчишкой был, а сейчас не позволяла возлюбленного бросить на произвол судьбы. — Юнги, мне так тяжело, — вновь шептал альфа, стоя у, казалось, спящего парня, — Меня убивает то, как плохо тебе. Если бы я только мог, время бы назад вернул. Всех бы перебил, но эти гребанные танцы остались бы у тебя. Я не понял, когда всё дало трещину. Я всё жду, когда ты вылезти сможешь из этого своего кокона самобичевания, но ты только сильнее там застреваешь, — роняя горячие слёзы, нежно гладит щеки и отросшие безжизненные волосы мальчишки. — Я себя корю, что ничего не могу сделать. Я впервые в жизни абсолютно не знаю, что мне делать. Все катится вниз и я вижу это, — Чимин зарывается пальцами в свои волосы и с силой тянет их. Так больно. Так глупо. Сердце вырывают. — Ты ведь знаешь, как больно мне. Я ведь вижу всё это. Я каждый день на это смотрю. Ты уже давно не живешь, а просто существуешь. В тебе Юнги совсем не осталось, только тело. На что мне это тело? Где же твоя душа, милый? Я ведь люблю тебя. Люблю безмерно и бесконечно. А когда Чимин покидает тихую обитель мужа, то слёзы новыми каплями, рассекая осушенную кожу, катятся на подушку, впитываясь. Он и сам не знает, что с ним. Но разрушено все настолько, что и за обломками света не разглядеть. Признавать собственную депрессию не хотелось, но пришлось, когда стало больно видеть растоптанного Чимина, который даже к омеге перестал приближаться. Два призрака полоумно метались по дому в поисках покаяния, но сделать хоть что-то с собой, искоренить проблему, решил Юнги. Поход к врачу был назначен на определенный день и, найдя в себе силы, Мин двинулся на встречу к неизвестному.***
— Юнги, мне слишком плохо, — наконец решается на разговор Чимин. — Сегодня был самый ужасный день в моей жизни. — Милый, такие как ты не должны грустить, — мягко поглаживая ладонью по спутанным волосам, омега взирает лишенное покое лицо. — Помни об этом. — Каждый раз одно и то же, — смотря в родные глаза, произносит жестокую правду Пак. Ведь сам больше так не может. Смотреть на это не может. Гореть в пламени собственной беспомощности. Пока не захочет Юнги, ничего не исправиться, но тот, видимо, не думая о дальнейшей судьбе супруга, решил просто прекратить свою жизнь. У него это получается, медленно, но верно.***
— Да, я как сейчас помню это, — сухо усмехается Чимин. Парень выглядит довольно помотанным. Он тяжело вздыхает, готовясь сказать о главной ошибке в своей жизни. О том, кто эту жизнь поддерживал, хотя догорал сам. — Повторюсь, он, как всегда, говорил мне не грустить. До последнего жалел меня. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он тоже ничего не смог бы сделать. Хотя изначально я винил во всем только его. Я так безумно скучаю по нему. Где же он сейчас. Мой маленький…***
— Я устал это слушать. — Что ты хочешь сказать? — омега, не жалея сил, коих в последнее время нет вообще, приподнимается и слабо тянет чужое лицо ближе. Супруг не сопротивляется, но когда открывает глаза, те моментально застилают слёзы. Он обнимает хрупкое тело, которое стало настолько тонким, что чуть надавишь — сломается. Он навзрыд плачет, вжимая в себя любимого. Шепчет извинения куда-то в шею, но продолжает говорить. — Всякий раз, когда мне грустно, ты не можешь поддержать. Ты ничего не делаешь со своей депрессией, хотя я миллионы раз предлагал тебе лучших врачей. Пойми, ты мучаешь не только себя. В разы больнее мне. От моего сердца уже ни кусочка не осталось, всё обломками у твоих ног лежит, Юнги.***
— В тот момент, он посмотрел на меня по-другому, — роняя одну слезу, но тут же улыбаясь, говорит Пак. — Ведь он знал, что я скажу дальше.***
— Все кончено, Юнги, — тело мгновенно отстранившееся, последнее тепло забирает. Перед расфокусированным взглядом мелькают картинки, наполненные счастьем лет. «Только я во всем виноват» — клеймом жгут по живому у обоих. Они в своих мыслях идентичны. Хотя каждый из них наносит смертельные шрамы друг другу.Любовь есть истинная мука, Не сопоставимая с разлукой. Все молят о глазах чистейших, А после в ямах грех таят. Когда изменою просящих Влекут лишь длительный разлад.
— Да, ты прав, — опуская давно потухшие глаза на ткань белую, шепчет Мин. — Я ничего не сделал, чтобы исправить ситуацию. Я не умею поддерживать и… — Я не могу слышать это из твои уст, — нежно прикрывая чужой рот рукой, тихо-тихо просит альфа. — Пожалуйста. — Я хотел бы сказать, что это правильное решение, — улыбка, которая давно уже не появлялась на светлом лице, натянуто вырисовывается сухими губами.***
— Мне ни на секунду не казалось, что ему плевать, ведь он любил меня так же, как и я люблю его. И сейчас тоже. Только его, — Чимин поднимает глаза, в них можно заметить лишь образ грустного, но такого родного и единственного. Лишь его. Никем не заменим. Во веки веков. Он умрёт с его именем на устах. — Я бы хотел умереть, чтобы найти его там, на небесах. Но он, непременно, в раю, а мне же туда дорога закрыта.***
— Я думаю, это правильное решение? — нежно заглядывая в чужие омуты, признается Пак. — Мы мучаем друг друга.***
— Но всё было намного хуже, ведь я просто не желал смотреть на его самобичевание, а он…***
— Я болен. Есть точка начала, а есть конца. И когда эти точки сходятся в одном месте, происходит взрыв. Так и произошло с ними. — Я надеюсь, найдется омега, которая сможет сделать для тебя столько же, сколько ты сделаешь для неё. Которая сможет поддержать тебя.***
— Я смог поверить ему, — закрывая глаза ладонями и растирая выступившую влагу, раскаивается Чимин. — Мы в прямом смысле отравляли друг другу жизнь. Но он решил покинуть её первым. Я же не планирую оставаться на более долгий период. Громкий, истерический смех заливает комнату своим звучанием. Он смеётся надрывно, шатаясь из стороны в сторону, а его руки сдирают нежную кожу с запястий собственных. Боль внутреннюю не заглушая, но принося некую жертву за чувства растоптанные. Он омывает собственными слезами раны, а алая жидкость, смешиваясь с хрусталем прозрачным, что из глаз уже какой месяц течет не переставая, образует смесь, подобную их паре. Один, что кровью истекал, а другой — слезами. Казалось, землю умыть может. Не мучали они друг друга, жизнь не отравляли. Горели. Полностью в пепел превратились. Пепел любви. Разрушили будущее, во имя вечности. Затопили разум и слились в единое целое. — Он умирал, — умываясь в собственной крови, шептал Чимин, а губы его растягивались в какой-то сумасшедшей ухмылке. — А я этого не осознавал в полной мере. Хотел прекратить всё это, чтобы больше его мучений не видеть, но только после слов о болезни я понял, что не так уж и долго мне осталось наблюдать за этим. Врачи пророчили ему всего пару месяцев. Рак, — в голове отчетливо рисуется светлый образ, а глаза опять мокнут. — Он всегда делал больше, чем мог. Прожил почти полгода. А когда его сердце останавливалось, держал меня за руку и улыбался.***
Чёрные вороны обилием кружат рядом с двумя каменными плитами, а на них лишь высечены имена и даты. Дождь идёт сильный, именно такой любил Юнги. Особенно, в последние часы своей жизни, задыхаясь, подключенный к медицинским аппаратам, и смотря в такие же больные, но пока ещё живые глаза. А тишина здесь такая, которую любил Чимин. В безмолвной компании любимого, в те беззаботные вечера. Такая, которую он услышал, когда его сердце перестало биться окончательно и аппараты замолчали. А врачи вынесли смертельный приговор. Всё здесь так, как они и любили. И они вместе во веки веков. В тишине биения сердец друг друга и дождя, который капал с неба, подобно слезам, что они каждый день проливали друг за друга. Мин Юнги. 18.05.2022 Пак Чимин. 18.05.2022 Больные друг другом очистили мир от вируса, что заразен был лишь для них двоих. Такой любви никто не должен видеть. А потому могилы спрятаны под вечно плачущей ивой. Они скрыты от всех. Они в забвении, тишине, спокойствии.
