Невозможности формы

***

Кавех подмечает странности ещё в Академии. Тяжело не подметить, когда несносность коллеги по научному проекту выходит за все рамки разумности. Кавех копается на верхних полках библиотеки, стоя на высокой стремянке. Интересующие их планы не доставались уже давно, поэтому сверху срывается волна пыли, ударяя прямо в нос и заставляя чихать. Объем бумаг, которые необходимо изучить, превышает ту норму, которую Кавех когда-либо хочет видеть в жизни. Только увлеченность своим делом и, возможно, скромное присутствие аль-Хайтама, останавливает его от побега в ближайшую таверну. — Хайтам, помоги мне, — зовёт Кавех, потянув нужный фолиант. Он едва удерживает груду бумаг, свалившуюся с очередной порцией пыли. — Хайтам! — Кавех повышает голос до возмущённого крика, не обращая внимания, что они находятся в библиотеке. Впрочем, это всё равно не помогает, аль-Хайтам не появляется сзади чудесным образом, чтобы помочь. Кавеха лавиной сносит со стремянки, от чего он больно прикладывается поясницей об пол. В глазах на секунду мутнеет, а через мгновение вся верхняя полка падает на него под отчаянный вскрик. Бездна бы побрала того, кто убирал документы. Кавех помутневшими глазами смотрит на продолжающие падать листы. Слезы скапливаются в уголках глаз, и он со злостью сжимает зубы, поворачивает голову, смотря на спину аль-Хайтама, который как ни в чём не бывало продолжает изучать документы и что-то записывать в блокнот. Возмутительная наглость! Кавех хватает ближайшую попавшую под руку книгу и швыряет в сторону ровной спины. Какого хера?! Книга в полёте раскрывается и не достигает цели, — хотя Кавех целился четко в пепельную макушку — падает на стол рядом, сминая листы. Аль-Хайтам аккуратно поднимает её, распрямляя страницы, и кладет рядом. Лишь после этого разворачивается и долгим взглядом осматривает лежащего посреди пола Кавеха. — Отдыхаешь? — аль-Хайтам вопросительно изгибает бровь. Это единственное, что меняется на ровном лице. — Почему ты не отвечаешь, когда я тебя зову? — возмущается Кавех, впиваясь в лицо напарника полным раздражения взглядом. — Я тебя игнорирую. Кавех зло рычит и запускает в него второй книгой, на этот раз тоже не попадая в цель. И за что этот мерзавец ему только нравится?

***

Стоя под дверью аль-Хайтама, Кавех всё ещё сомневается в правильности своего решения, он даёт себе секунду на передумать. Их последняя ссора была громкой и разрушительной, о ней слагала легенды вся Академия. Но других вариантов правда нет, поэтому Кавех стучит. Он с замирающим сердцем прислушивается к тишине по ту сторону двери, но звук шагов так и не появляется. Время позднее, поэтому занудный секретарь, живущий по строжайшему расписанию, сейчас точно дома. Это с рабочего места он умудряется сбегать так, что найти невозможно, даже если обыскать каждый уголок Сумеру, но дома он всегда в назначенный час. Не то чтобы Кавех интересуется его жизнью, просто дом аль-Хайтама располагается прямо возле Академии, тяжело не ознакомиться с особенностями расписания, когда каждый день провожаешь взглядом его спину. Кавех стучит громче, от чего дверь трясётся. Если этот придурок решил его игнорировать, то ничего не выйдет. С Кавехом этот трюк не пройдёт. Он обходит дом по кругу, заглядывая в каждое окно, пока не находит аль-Хайтама в одной из комнат. Сидя за рабочим столом и уткнувшись сразу в несколько книг, он делает записи. Окно открыто, и Кавех тянется через подоконник, выхватывая блокнот прямо из-под руки аль-Хайтама. Тот (о, наконец-то!) поднимает взгляд на вечернего гостя. — Кавех? — если голос аль-Хайтама и звучит удивлённо, то это нисколько не отражается на лице. — Какого ты не открываешь, когда к тебе стучат? — Кавех раздражён, он и так успел перенервничать, пока шёл сюда и придумывал сотни тысяч ответов на отказ пустить перекантоваться какое-то время. — Я не жду гостей, — аль-Хайтам складывает руки на груди и притягивает к себе одну из книг, явно показывая, что разговор закончен. — Верни мои наработки. — А к тебе надо записываться на приём заранее? — Кавех с громким звуком опускает блокнот на подоконник, но аль-Хайтам даже не морщится, только кивает. — Желательно за три рабочих дня. Ох, если бы Кавеху было куда идти, то он бы использовал эту возможность. Но он по уши в долгах, а жить в лесу, отрабатывая у Тигнари лесным стражем, мало прельщает. Это единственная причина, почему Кавех ещё не послал это безэмоциональное подобие человека в Бездну. — Как будто у тебя есть важные дела в твоей скучной жизни секретаря, — Кавех кривится и язвит больше обычного, всячески оттягивая обсуждение причины визита. — Итак, ты снова со мной разговариваешь. Должно быть, случилось что-то действительно ужасное, раз уж я удостоился твоей компании. И это можно было бы принять за волнение, скрытое напускным высокомерием, если бы Кавех не знал, что аль-Хайтам не умеет переживать в принципе: его волнует лишь нудная работа в Академии и собственное самолюбие. — Пусти меня пожить, — выпаливает Кавех скороговоркой, очень надеясь, что щёки не покраснеют. Аль-Хайтам молча рассматривает его лицо и, самое отвратительное, что Кавех не может прочитать ответ на чужом. На нём вообще ничего нельзя прочитать. Поначалу это заинтересовывало, аль-Хайтам напоминал сложную головоломку, которую непременно надо разгадать, а острый ум только подстёгивал интерес. Ни сразу Кавех распознал, что это не маска, а реальное безразличие ко всему. Аль-Хайтам сух, как и все его безусловно гениальные, но бесконечно скучные научные труды. И Кавех никогда не признается, что зачитывался ими ночами даже при условии, что обозреваемые темы никогда не входили в предмет его интересов. — Закрой окно с той стороны, дует, — аль-Хайтам забирает блокнот и открывает на нужной странице, явно планируя вернуться к работе. Злость вскипает в секунду. — Хайтам! Ты не можешь со мной так поступить, мне негде жить! — Я уже так поступаю. Безразличное пожатие плечами бесит Кавеха до невозможности. — Вообще-то это наш дом, если ты забыл. Нам дали его за совместное исследование. Я сделал ничуть не меньше твоего, а то и больше. — Не моя вина, что ты принципиально отказался от своей половины, только бы не жить со мной. Это звучит почти как обида, но Кавех вовремя вспоминает, что аль-Хайтам не способен на такие чувства. В принципе на чувства, только сухая рациональность. — Не думал, что ты такой злопамятный. Ты вёл себя, как конченный урод. — Думаю, я могу позволить себе продолжить вести себя, как конченный урод. Не трать моё время, Кавех. Аль-Хайтам тянется закрыть окно, но Кавех уже решил, что останется. Теперь это дело принципа. Если надо будет, он возьмёт дом штурмом, и никакие махаматры его не остановят, даже если завтра явится сам генерал Сайно. — Я остаюсь, — Кавех складывает руки на подоконнике. — Хайтам, ты должен мне за своё скотское поведение. — Не думал, что ты такой злопамятный, — передразнивают его. — У меня нет лишней комнаты. — В этом доме две спальни, я сам его проектировал. — Да, именно поэтому планировка столь ужасна. Во второй спальне моя библиотека. Аль-Хайтам злит его нарочно. Кавех днями и ночами корпел над чертежами, рассчитывал всё до метра, чтобы дома были максимально комфортными для жизни. — Уж с книгами я пососедствую. — А со мной? — Как выплачу долги, сразу съеду. Ни секундой дольше. И аль-Хайтам сдаётся. Радости Кавеха нет предела: не придётся ночевать в сыром лесу в скромном пропахшем травами домике Тигнари, где из удобств только уличная кухня. Радость заканчивается ровно в момент, когда аль-Хайтам выдаёт: — Но будешь должен за аренду. Кавех только стонет, но соглашается. Чудесно, новые долги.

***

Свободная спальня действительно оказывается полностью занята книгами. Они расставлены ровными стопочками прямо на полу по дате издания и алфавиту. Кавех представить не может, сколько терпения у человека, который так ведёт коллекцию, а ещё поражается тому, насколько разнообразная попадется литература. Даже для себя он смог найти парочку интересных трактатов, которые вытащил, нечаянно уронив целую стопку книг себе на ногу. Всё это необходимо куда-то девать, поэтому Кавех атакует спальню аль-Хайтама. В углу можно было бы поставить отличный книжный шкаф, если передвинуть кровать. Небольшая перестановка явно не повредит, поэтому, вооружившись, он на скорую руку составляет проект шкафа и закупает лучшие материалы на оставленные ему деньги. Аль-Хайтаму должно понравиться. Когда аль-Хайтам возвращается из Академии, он так и застаёт в своей комнате Кавеха и кипящую полным ходом работу. — Что здесь происходит? — с порога интересуется аль-Хайтам, облокачиваясь на косяк двери. Кавех сидит на полу и скручивает две доски из роскошной древесины, которая дополняла цветовую гамму спальни, насколько это было возможно. Всё же над интерьером в доме ещё предстояло поработать. — Реорганизация твоего унылого пространства. Не странно, что планировка не кажется тебе удобной, когда ты так бездарно ей распоряжаешься, — Кавех проверяет ровность работы и, оставшись полностью удовлетворённым, поднимается. — Мне нужна твоя помощь, чтобы прибить всё к стене. Аль-Хайтам не сдвигается и на миллиметр, продолжая сверлить лицо тяжёлым взглядом, который прожигает щёку. Кавех трёт кожу в попытке стереть эфемерное прикосновение. — Я не звал тебя к себе в спальню. — А зря, поверь, ты многое потерял, — злорадно улыбается Кавех, язвительность всегда просыпается в нём, когда аль-Хайтам близко. — Так ты поможешь или нет? — Убери это и себя отсюда. — Я не собираюсь спать в обнимку с твоими книгами. — С таким успехом, будешь спать на улице. Сейчас же это всё убери. Аль-Хайтам разворачивается и уходит прочь. Кавех только кричит ему вслед раздражённый. — Что для тебя ни делай, а ты вечно ничем доволен быть не можешь. Кавех всё же ставит шкаф. А также притаскивает новые кресла и ковёр. За диван в гостиной они буквально сражаются, и аль-Хайтам умудряется его отвоевать, но Кавех клянётся, что и это безвкусное чудовище однажды окажется сожжено на заднем дворе. Впрочем, он уверен, что ни о чём не пожалеет, даже несмотря на то, что сосед обладает столь скверным характером, что от кипящего раздражения рядом с ним у Кавеха жжёт внутри. В конце концов, теперь ему есть, где жить.

***

Со временем Кавех вскрывает много разных мелочей из жизни секретаря Академии. Что-то из этого он уже знал, например, пристрастие аль-Хайтама к книгам. Тот читает всегда и везде. За на скорую руку приготовленным Кавехом завтраком, вечером, после целого дня работы в Академии. Когда раздражён и когда находится в добром расположении духа. Поначалу Кавех не понимает такой одержимости, почти всё, что нужно, проще получить из Акаши, и совсем редко Кавеху в работе приходится прибегать к раскопке старых бумажных планов или литературе, часть из которой настолько научно недостоверна, что Кавех удивляется, как такое вообще можно написать, обладая критическим мышлением. Но аль-Хайтам закапывается в книги вечерами, и Кавех постепенно втягивается. Когда нет заказов, Кавех садится на их убогий диван рядом, подгибая под себя ноги, и принимается за эскизы. Лёгкие наброски, чтобы не зачахнуть от скуки и разогнать собственное вдохновение. Увлечённые каждый своим делом они на удивление не ругаются, молчаливо сидят рядом, если не считать редкого бормотания Кавеха по поводу неудачных набросков. Эти вечера получаются уютными, и Кавех готов признать, что уже не так сильно злится на события времен их обучения, нежели когда он только заселился к аль-Хайтаму. Случаются и дни, когда вдохновение покидает. Кавех принимается донимать соседа от скуки. Заглядывает в книги, прижимается боком к плечу, иногда зачитываясь, а иногда принимаясь возмущаться. — Это же бред какой-то, — прочитав очередную находящуюся в руках аль-Хайтама статью, Кавех впивается пальцами в его локоть. Соседа надо растеребить, чтобы тот ответил. Когда он погружён в книги, разговор выходит как со стеной, аль-Хайтам ничего не слышит и не видит вокруг себя. — Ммм? — аль-Хайтам медленно переводит вопросительный взгляд на лицо Кавеха. — Я говорю, эта статья не более, чем антинаучные бредни. Взгляд аль-Хайтама направлен прямо в лицо, они сидят так близко, что Кавех чувствует лёгкую неловкость, но не отодвигается. — Странно, что ты заметил. — Эй! Вообще-то я способен отделить правду ото лжи, — Кавех недовольно размахивает руками, едва не заезжая аль-Хайтаму по лицу, но тот даже не дёргается. — Скажи это своему долгу в несколько миллионов моры. В глазах аль-Хайтама светится легкое самодовольство. Поддел. Молодец. Надавил на больное, словно Кавех хоть на секунду забывал, что по уши в долгах и обязан заносчивому засранцу по гроб жизни. — Ты отвратительный человек, Хайтам. Надеюсь, ты знаешь об этом, — Кавех звучит обиженно и даже не собирается скрывать это. — Ты не устаёшь мне напоминать, — аль-Хайтам пожимает плечами и вкладывает в книгу закладку, переключая всё внимание на соседа. Ну хоть что-то. — А что я могу поделать, когда ты ведёшь себя как скотина! — Кавех возмущён и раздосадован, он отсаживается на другой конец дивана слишком показательно. — Быть мне благодарным за рациональную оценку твоих поступков. Кавех, как никогда, близок к тому, чтобы вцепиться в раздражающее лицо, и задеть в ответ кажется самым важным делом на вечер. — Ну, по крайней мере, не я читаю вечерами всякие бредни, забивая мозг ерундой. В чём смысл вообще? — В том, чтобы ознакомиться с противоположными точками зрения. Иногда бывает полезно посмотреть, как зарождается ересь. Проще фильтровать ошибочные суждения, понимая логику рассуждения. В этом имеется некий смысл. Архитектура более точная наука, чем то, что лежит в поле исследований аль-Хайтама. Тяжело спорить, что здание рухнет, если использовать не те материалы или неправильно рассчитать нагрузку. Изучение же древних языков и культур сопряжено с долей художественного вымысла и неким романтизмом со стороны учёных, бегающих по руинам и собирающим по крупицам информацию. Аль-Хайтам на полевые работы, в отличии от Кавеха, не выезжает, но изучает всё, что притаскивают блудные исследователи. В том числе и Кавех, который неизменно привозит что-то из руин, в которых копается, изучая пустынные постройки. — Ересь, как зоны увядания, — продолжает аль-Хайтам. — Один раз появившись, они оставляют след и могут начать распространяться, разъедая умы учёных. Исследования, основанные на фантазиях и чувствах, могут стать губительными для многих поколений, уверовавших в заблуждение. — Хорошо, что у тебя нет ни того, ни другого, — выдыхает Кавех. Он понять не может: больше он злится или заинтересован. Аль-Хайтам слишком редко объясняет причины своих поступков, предпочитая молчаливое игнорирование. — Ты так считаешь? Светлая бровь поднимается, и внимательный взгляд оставляет на лице липкий след. Кавех чувствует, что сказал что-то не то, но продолжает: — В тебе эмоциональности, как в бетонной стене. — Хорошо тогда, что ты здесь. Твоей эмоциональности хватит на нас двоих, и ещё останется. Аль-Хайтам поднимается и уходит к себе в комнату. И что, простите на милость, это может значить? Иногда Кавех теряется в лабиринте его слов.

***

Кавех жалеет. Он перестаёт понимать, как они умудрились не переспать ещё в Академии, но теперь уверен, что это точно произойдёт в ближайшем будущем. Как только аль-Хайтам соберёт яйца в кулак и решится пригласить его на свидание. И не то чтобы Кавех против, возможно, аль-Хайтам временами не так плох. Например, когда спит или молчит, хотя молчать он тоже может весьма выразительно... Кавех признаёт, что запутался во всех их играх в недо-сожителей. Эти взгляды. Кавех ловит их на губах. Пристальные и оседающие привкусом. Они были ещё в студенческие годы, — неожиданно понимает Кавех — но проходили будто вскользь, едва касались, оставляя призрачный тёплый след. И теперь снова они. Всегда, когда Кавех говорит, аль-Хайтам смотрит. На людях меньше, словно бы в глаза, но Кавех всё равно ловит его взгляд мимоходом. Дома, наедине, всё иначе. Вытянув ноги на диване и откинувшись на мягкие подушки, аль-Хайтам, не отрываясь, смотрит поверх книги на его губы с таким расслабленным выражением лица, что внутри всё поджимается. Кавех вообще-то не дурак, чувствует царящую между ним напряженность. Замолкает на полуслове. Аль-Хайтам ещё пару секунд смотрит на губы, потом поднимает взгляд к глазам. — Насмотрелся? И снова взгляд на губы. Бездна раздери, Кавех хватает аль-Хайтама за руку, заставляя сесть, притягивает за шею, рычит в губы проклятия и целует так, словно задыхается, и единственный шанс вдохнуть полной грудью — ощутить вкус чужого языка во рту. Аль-Хайтам застывает под напором, выронив книгу, но Кавех не позволит отступить, не когда аль-Хайтам уже полгода пялится на его губы без остановки. Не после того, как по неведомой причине разрешил жить у себя и даже спонсировал, пока Кавех безуспешно пытался разобраться с долгами. Ну уж нет, эта недосказанность тянется между ними слишком долго. Даже дольше, чем они живут вместе, с тех самых пор, как аль-Хайтам впервые переступил порог Академии, и не отпускала, даже когда молоденький заносчивый первокурсник, превратился во взрослого высокомерного уёбка, которого Кавех хотел до дрожи в коленях. Это выше его сил. Эти бесконечные взгляды. — Поцелуй меня уже в ответ, придурок, — рычит Кавех, едва отстраняясь, чтобы разгневанно заглянуть в глаза. — Я устал от твоих взглядов, которые ни к чему не приводят. Аль-Хайтам снова смотрит на губы. Как же бесит. И только Кавех собирается высказать всё, что он думает, как горячие руки опускаются на талию, притягивают ближе. Кавех седлает колени аль-Хайтама, когда губы жадно берут в плен. Аль-Хайтам целуется так же, как и спорит. Бескомпромиссно, отточено, идеально. Кавех пальцами путается в волосах, мыслями — в прикосновениях к бёдрам и спине. Руки аль-Хайтама скользят вдоль тела, подхватывают и опрокидывают на диван. Кавех обнимает его ногами, притягивает так близко, что воздух между ними накаляется и обжигает лёгкие. — Наконец-то, — выдыхает Кавех, запрокидывая голову, когда влажные от поцелуев губы прижимаются к линии челюсти. Он крепко сжимает пепельные пряди в ладони, заставляя смотреть себе в лицо. — Чего ты ждал? Взгляд аль-Хайтама оглаживает лицо, пока ладонь скользит в разрез рубашки. – Когда ты не выдержишь. Лёгкая улыбка такая самодовольная, что Кавех спешит стереть её новым поцелуем, проталкивая язык в горячую глубину рта, за что получает несильный укус. Кавех возмущённо рычит, аль-Хайтам не будет нежным с ним, и это только подстёгивает желание, разлившееся между сладким запахом. Оно оседает на коже, жжёт, заставляя притираться плотнее бёдрами к восхитительному телу. И почему они не сделали этого раньше? Аль-Хайтам отстраняется, выпрямляется и стягивает верх, откидывая прочь. Его одежда не скрывала все прелести тела, но Кавех всё равно засматривается и прикладывает ладонь к голой коже живота. Аль-Хайтам напрягает мышцы под прикосновением, отчего идеальный пресс проявляется во всей красе. — Выпендрёжник, — смеётся Кавех. Он ведёт ладонью вверх, ощутимо надавливая пальцами на твёрдые мышцы, пока руки аль-Хайтама обхватывают бёдра. Кавех лишь разводит их шире, давно прошло время, когда он в последний раз стеснялся, а сейчас ему хочется лишь одного: чтобы аль-Хайтам не медлил. И тот полностью удовлетворяет эти требования, расстёгивает его штаны и стаскивает мешающую рубашку. Кавех приподнимается, помогая освободить тело от оков, прижимается губами к коже на груди, целует ключицы почти нежно, чтобы потом ухватить зубами до красного следа. Аль-Хайтам с шипением опрокидывает его обратно на подушки и нависает сверху. Кавех лишь довольно улыбается, обводя след пальцами. С чистым телом аль-Хайтам от него не уйдет, завтра вся Академия будет знать, что у их секретаря был отличный секс. Аль-Хайтам впивается зубами в шею, вырывая из груди Кавеха звонкий стон. Мстительный засранец. Кавех делает попытку перевернуть его и оседлать, но аль-Хайтам пресекает барахтанья, ухватив за запястья и сжав их крепко над головой. Вторая его рука проникает под нижнее бельё, и тут уже становится не до препирательств. Кавех задыхается от того, как аккуратные пальцы сжимаются вокруг члена кольцом и поднимаются вверх к головке, совершая спиральные движения. Ладно, ради этих ладоней и потемневших глаз, заглядывающих в душу, стоило подождать, пока они оба дозреют. Кавех дёргает руками, рассерженно шипит. Аль-Хайтам умудряется бесить даже во время секса, и, судя по самодовольному выражению лица, явно делает это намеренно. — Мне так нравится, как ты бесишься. Доводил бы тебя вечность, — выдыхает аль-Хайтам в губы, когда Кавех тянется через боль в сжатых руках, чтобы заткнуть этот пакостный рот и занять его делом. — Как чудесно для тебя, что ты раздражаешь меня до невозможности, — стонет Кавех, когда большим пальцем аль-Хайтам обводит головку члена. — Надеюсь, никогда не перестану. Руки всё-таки отпускают, когда Кавех дёргается слишком уж сильно. Внутри всё закипает то ли от давно сдерживаемого желания, то ли от искрящегося раздражения. Он с такой силой вцепляется в штаны аль-Хайтама, что чуть не отрывает пуговицу в попытке их расстегнуть. Кое-как они всё же выпутываются из брюк и белья. Прикосновения обнажённой кожи бёдер поднимает изнутри Кавеха какую-то древнюю и дикую жадность. Он хватает аль-Хайтама за ягодицы, прижимая вплотную, впиваясь короткими ногтями в плоть. Члены соприкасаются, и Кавеха выгибает навстречу. — У меня смазка в спальне, — голос аль-Хайтама низкий и сбитый частым дыханием, он носом трётся о щёку. Кавех сильнее сжимает ягодицы ладонями. — Я запрещаю тебе уходить, — Кавех облизывает губы под горящим взглядом светлых глаз, наблюдая, как расширяются зрачки. — Кави, — тянет аль-Хайтам на выдохе, и Кавех не может понять, чего больше в его тоне: обжигающего обожания или строгого предупреждения, но звук отдается внутри сладостной дрожью. — На столике масло для рук, — всё же выдыхает Кавех, но вместо того, чтобы отпустить от себя аль-Хайтама и дать ему взять необходимое, только притягивает лицо для нового поцелуя, запуская ладонь в мягкие волосы. Сегодня он может позволить себе быть жадным и требовательным. Его мариновали слишком долго. Впрочем, аль-Хайтам всё же отстраняется и тянется к низкому столику. Кавех рассматривает профиль в приглушенном свете, разрываясь от желания взять краски и прорисовать каждую резкую линию прямо на лице. Он привлекал Кавеха не только как мужчину, но и как художника: аль-Хайтам был так далёк от искусства, но одновременно с этим сам был им. Их взгляды пересекаются, и аль-Хайтам вопросительно поднимает бровь. — Я хочу тебя нарисовать, — Кавех ведёт ступнёй вдоль его бока. — Тебе мало того альбома, который у тебя уже есть? Кавех замирает с поднятой ногой и теряется в словах и приступе обжигающего стыда. — Ты рылся в моих вещах! — он пинает аль-Хайтама в бок, чтобы тот лучше прочувствовал всё его возмущение. — Нечего раскидывать их повсюду, — аль-Хайтам обхватывает его лодыжку, укладывая на плечо, и зубами открывает пузырёк с маслом. Кавех бы отметил, как это сексуально, если бы не был так возмущён. — Ты знал! Я тебя придушу! — шипит он, даже тянет ладони, но аль-Хайтам давит на грудь, заставляя остаться лежать на подушках. — О твоих чувствах ко мне? Это было очевидно, — аль-Хайтам пожимает плечами и проводит по ноге вниз до бедра, прослеживая жадным взглядом прикосновение. — Было очень интересно наблюдать, как ты предпринимаешь все попытки, чтобы показать, что я тебя не более чем раздражаю. Кавех отводит взгляд, возмущённо сжимая зубы так, что сводит челюсть. — Мог бы позвать меня на свидание, а не наблюдать, как я мучаюсь. — Разве я мог прервать свой лучший эксперимент? — аль-Хайтам опирается ладонью возле головы и нависает сверху. Кавеху приходится проявить чудеса растяжки, чтобы нога не съехала с плеча. Аль-Хайтам — учёный до мозга костей, слова звучат почти как признание в любви, но Кавех не собирается вестись на столь откровенные провокации. — Но теперь-то он точно закончен. — Новый этап. Губы аль-Хайтама касаются горящей щеки, а скользкие от масла пальцы — члена, опускаются ниже, от чего Кавех вздрагивает. Одни Архонты знают, как часто он представлял эти пальцы в себе, когда засматривался на изящные ладони. — Давай, — шепчет Кавех, обхватывая шею аль-Хайтама. Руки скользят ниже по спине, цепляются за лопатки в попытке быть ближе. Если даже Кавех и выглядит, как нуждающийся, то ему не стыдно. Он собирается получить от этой ночи всё, что только сможет выжать из аль-Хайтама, и сдерживать себя — греховно. Пальцы аккуратные и ловкие, Кавех сам не замечает, как начинает подаваться бёдрами навстречу, когда они оглаживают изнутри. Аль-Хайтам дразнит, как делает буквально всегда в их гребаных отношениях. Пальцы внутри тела Кавеха, но даже сейчас они не дают того, что так хочется. Аль-Хайтам двигает рукой медленно и совсем поверхностно. — Глубже, — Кавех приказывает, бьёт ладонью по лопатке, но аль-Хайтам будто не слышит, продолжая покрывать поцелуями шею. Разочарованный стон вырывается из груди, Кавех отпихивает чужое лицо. Аль-Хайтам поднимает взгляд. — Дай уже сюда свой блядский член и не беси меня. Самодовольство буквально искрит от аль-Хайтама. Кавех затыкает его поцелуем раньше, чем тот успевает что-то ляпнуть. Кавех понимает, что поторопил события, когда проникновение отдаётся болью, но слишком поздно отступать, поэтому он только яростнее целует желанные губы, кусает их, и в отместку аль-Хайтам заталкивает язык ему в горло. Толчки резкие, Кавех запрокидывает голову, когда настойчивые губы врисовывают в кожу цепь из засосов, бьётся головой о деревянный подлокотник. Жмурится от резкой боли и шипит, сжимая плечи аль-Хайтама, но не просит остановиться. Не сейчас, не когда он так близко. Чужая ладонь вплетается в волосы и придерживает за затылок. От опоры на локоть аль-Хайтам притирается сильнее, бёдра впечатываются в его, вырывая из горла задушенный, скулящий стон. Рука крепко удерживает макушку, и в этом больше чувственного, чем во всех словах аль-Хайтама вместе взятых. Кавех задыхается. Тянет на себя за шею и шепчет, шепчет, шепчет прямо в губы, как сильно тот раздражает, и как хочет, чтобы аль-Хайтам делал это всегда. — Дааа, секс, конечно, дикий, — задушено выдыхает Кавех, когда они лежат, вспотевшие и уставшие, едва умещаясь на узком пространстве, — но я не представлял, что первый раз мы потрахаемся после ссоры на отвратительно коротком диване. — Ты представлял наш секс? — аль-Хайтам смотрит на него ленивым взглядом, подперев голову рукой. — С тех самых пор, когда ты начал пялиться на мои губы, не отрываясь. Прямо, как сейчас. Их взгляды встречаются, а потом Кавех сам переводит взгляд на чужие губы и тянется к ним, ощущая, как аль-Хайтам слегка улыбается сквозь тягучий поцелуй.

***

Кавех покупает флейту. Не то чтобы он повёлся на рекламу. Абсолютно точно нет, он выше этого, но вещица была такой красивой, изящным металлом переливалась в руке, а Кавех вообще-то давно хотел научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Он любил искусство во всех его воплощениях. Когда аль-Хайтам возвращается с работы, Кавех вовсю терзает несчастную флейту. Секретарь вопросительно поднимает бровь, складывая руки на груди, и долгим взглядом смотрит, как губы Кавеха прижимаются к инструменту. — Если хочешь, чтобы я тебе отсосал, просто попроси, — вместо приветствия шутит Кавех, бросая хитрые взгляды из-под ресниц. — Отсоси мне, — кивает аль-Хайтам с таким выражением лица, словно заказывает кофе. Кавех от возмущения роняет флейту, и та бы точно полетела на пол, если бы аль-Хайтам не оказался рядом быстрее и не подхватил ее. Он распрямляется медленно и, сидевший на подушках на полу Кавех, оказывается лицом четко на уровне его паха. Возмущенный выдох вырывается из груди. — Ты портишь всю романтику! — Ты же сам сказал: просто попросить. Я и прошу. Ладонь аль-Хайтама оказывается в волосах, большой палец оглаживает за ухом, от чего Кавех вздрагивает. Есть в этих прикосновениях что-то повелительное, и Кавех ждёт, что сейчас аль-Хайтам притянет его лицо ближе. Он прикрывает глаза и трётся щекой о ладонь. Ладно, Кавех сам это начал, и в действительности не был против. Он давно привык, что из аль-Хайтама надо клещами вытаскивать эмоции, они у него где-то очень глубоко, и хозяин их боится как огня, потому что они затмевают гениальный разум. Но Кавех знает, как вытащить их наружу и как укротить. — Ты безэмоциональное бревно. Разве ты не должен сделать так, чтобы я тоже захотел этого? — выдыхает Кавех в ладонь, в голосе почти нет недовольства, возможно, немного капризности, чтобы подтолкнуть аль-Хайтама к более активным действиям. Ебать, как он хочет, чтобы чересчур нежно гладящая ладонь просто прижала его лицо к ширинке. Их препирательства очень возбуждающие. Впрочем, как и всегда. — Я думал, ты хочешь, раз предлагаешь. Ладонь исчезает, мазнув на прощание по линии подбородка пальцами. Кавех распахивает глаза: полы плаща мелькают перед лицом, когда аль-Хайтам разворачивается, чтобы уйти. Кавех хватает его за ногу, не позволяя, и прижимается к ней грудью. — Я хочу, — он большим пальцем оглаживает внутреннюю сторону бедра через ткань штанов. Взгляд, который бросает аль-Хайтам сверху, полон снисходительной насмешки, и, хрен знает, чего ещё. Этот взгляд гладит Кавеха нежнее рук, и не хватает злости, чтобы ругаться по-настоящему. — Ну ты и уёбок, Хайтам, — Кавех тянет его на себя, заставляя не ожидавшего такого аль-Хайтама потерять равновесие и упасть на разбросанные по ковру подушки. Кавех тут же седлает бедра, суматошно принимаясь расстегивать ремень. — Я откушу тебе член. Аль-Хайтам тихо смеется, откинувшись на подушки. Его расслабленный взгляд скользит по губам, и Кавех улыбается ему самой милой улыбкой, перед тем как опуститься к члену и провести языком вдоль всей длины.

***

Кавех не может назвать себя невнимательным человеком, он всё-таки архитектор и очень педантичен к деталям в каждом проекте. Но на работе его внимательность и заканчивается. Как он мог не догадаться раньше? Простая мысль просто не приходила в голову. Аль-Хайтам не делает вид, что не слышит его. Он действительно не слышит. Это объясняет очень многое. Кавех составляет список деталей, которые подтверждают теорию. Пункт 1: «Хайтам всегда игнорирует, когда его зовут» В Академии или просто на улице это легко объясняется наличием звуконепроницаемых наушников, но тот делает так и дома. Кавех часто ругается из-за этого и сильно обижается. Когда ему нужна помощь, аль-Хайтам никогда (ни разу за все годы знакомства) не отзывается. Раньше Кавех думал, что тому просто похер, это в характере аль-Хайтама, но сосед никогда не игнорирует его, когда Кавех находится в поле зрения или когда привлекает внимание действиями. В такие моменты аль-Хайтам всегда отзывается. Пункт 2: «Хайтам никак не реагирует на шум» Какой бы громкости не был шум — ноль реакции. Аль-Хайтам не поворачивается на звуки, не морщится, когда Кавех роняет кастрюли, и те создают такой грохот, что у любого уши в трубочку сворачиваются. Он блаженно спит, пока Кавех рядом роется в вещах, поднимая шум, который наверняка слышно даже на улице, зато просыпается лишь от того, что Кавех начинает крутиться под боком. Пункт 3: «Хайтам пропускает мимо ушей половину всех рассказов Кавеха» Бывают дни, когда Кавех приползает уставшим после работы и просто заваливается на аль-Хайтама, утыкается носом в шею и принимается рассказывать, какой сложной была работа. Иногда его отстраняют, аль-Хайтам опирается локтем на спинку дивана и принимается слушать, внимательно смотря в лицо. А иногда отлепить Кавеха не получается, и рассказы будто стираются из идеальной памяти секретаря, словно их и не было. И сколько бы тот не говорил, что Кавех не рассказывал, он-то всё помнит! А ещё аль-Хайтам постоянно игнорирует просьбы Кавеха во время секса ровно до момента, пока тот не хватает за подбородок и не рычит слова в лицо. Кавех списывал всё это на природное упрямство партнёра, но по слишком уж знакомому сценарию всё происходит каждый раз. Пункт 4: «Хайтам слушает, как он играет на флейте» После незапланированной покупки, Кавех принимается терзать флейту всеми возможными способами, обложившись самоучителями. Впервые, когда аль-Хайтам приходит с книгой и устраивается рядом на подушках, Кавех только смеётся. — Не боишься, что лишишься слуха от моей великолепной игры? Кавех не терзается сомнениями: его игра ужасна и приносит боль. До совершенства придётся провести с инструментом ещё кучу часов, прежде, чем он сможет сносно сыграть хотя бы простую мелодию. — Может быть, я хочу насладиться твоими успехами. Это смешно, пока аль-Хайтам не начинает присоединяться постоянно. Кавех не может упустить возможности, чтобы не спросить его: — Как там мои успехи? — голос сочится иронией. — У тебя отлично получается, — кивает аль-Хайтам. Из отличного в его игре только её отсутствие, поэтому Кавех кидает скептические взгляды и снова задаётся вопросом, что происходит в чужой голове. Пока в один день все эти факты не складываются в одну простую мысль. И это пиздецки обидно! Аль-Хайтам не сказал ему, когда их отношения перешли в горизонтальную плоскость. Не сказал, даже когда Кавех признался в давней и не очень тайной любви. Разве это можно считать нормальным? Список становится материалом для растопки кухонной печи. У Кавеха в планах обижаться до скончания времён, честное слово. Именно поэтому он готовит ужин лишь на себя и с видом оскорблённой невинности сидит и молча ест, когда аль-Хайтам возвращается из Академии. Тот бросает удивлённый взгляд, ведь обычно они ужинают вместе, а когда тянется поцеловать в макушку, Кавех уворачивается и с постным лицом продолжает жевать. — Ты на что-то обижен? — аль-Хайтам садится напротив, опуская взгляд на губы. Мысль, что на самом деле тот смотрит не потому, что ему хочется целовать Кавеха всегда и везде, а потому что он вынужден читать по губам, болью ложится на сердце. Он всегда чувствует себя таким желанным, ловя чужой взгляд, а оказывается лишь обманутым. Кажется, если Кавех не выговорится кому-нибудь прямо сейчас, то просто сойдёт с ума. Он встает из-за стола. — Я буду позже. — Кави? Кавех не оглядывается. Он планирует надраться до бессознательного состояния.

***

— Итак, почему мы должны слушать твои сопли, повтори, пожалуйста? — Сайно выглядит злым. Кавех может его понять, он только что испортил друзьям свидание, прекрасно зная, что у обоих из-за работы не так много времени, чтобы проводить его вместе. Тигнари утешающе гладит Сайно по плечу, и тот заметно расслабляется. — Потому что мне не к кому больше пойти, — Кавех кладёт голову на стол и смотрит на друзей сквозь стремительно пустеющий бокал. — Кавех, почему бы тебе не поговорить о своей обиде с Хайтамом? Мы вряд ли можем решить ваши проблемы, при условии того, что ты ничего толком и не рассказываешь, — Тигнари всегда звучит убедительно, точно убедительнее, чем пьяное нытьё Кавеха на излюбленную тему под названием Хайтам-самый-большой-уёбок-на-свете-я-не-понимаю-почему-его-люблю. — Вы скрываете что-то друг от друга? — Кавех приподнимает голову со стола, чтобы отследить реакцию друзей на вопрос, но перед глазами плывёт. — Не задавай глупых вопросов. Конечно, — Сайно отпивает вина со всё таким же недовольным лицом, кажется, он старается побыстрее отделаться от разговора и назойливой компании. Кавех не может винить Сайно, но ему жизненно необходимо получить ответы на вопросы. — Почему? — Потому что дела Академии не должны разглашаться. Иногда мне приходится держать в тайне даже своё местоположение. А Кавех думал, что Тигнари всё знает о чужой работе. Он и не представляет, что приходится переживать другу, когда его партнёр просто растворяется в воздухе, ломая все планы. И ведь Тигнари не может даже узнать, где Сайно, в порядке ли. Впервые Кавех искренне радуется, что аль-Хайтам выбрал скучную работу секретаря. Он бы с ума сошёл от волнения. — Хайтам соврал тебе, верно? И тем самым задел твои чувства, а ты сразу пошёл напиваться? — Тигнари ещё пытается помочь. Так и тянет разрыдаться от того, насколько тот милый. Кавех шмыгает носом и быстро кивает. Он мог бы рассказать всё друзьям прямо, но почему-то подставлять аль-Хайтама, даже при условии отвратительности его поступка, не хочется. — Я вроде как сложил дважды два и вышел на его секрет. — А ты уверен, что не ошибся? Ты поговорил с ним? — Тигнари отставляет в сторону его бокал, но Кавех всё замечает и берет в руки чужой почти полный. Сайно только вздыхает. Слова Тигнари заставляют задуматься, действительно ли Кавех прав? Можно ли скрывать глухоту на протяжении такого долгого времени? Сам бы Кавех не смог, но аль-Хайтам... он ни с кем не сближался до него и был достаточно хорош в том, чтобы притворяться. Сцена потеряла великого актёра. – Но, Кавех, даже если ты прав, это не значит, что Хайтам хотел обидеть тебя молчанием. Иногда нам трудно рассказать что-то партнёру. Особенно партнёру. Ведь никогда нельзя быть до конца уверенным в реакции. Может быть, тебе стоит показать Хайтаму, что ты примешь его с любыми секретами, и тогда он сам откроется тебе? Сайно хмыкает. — Хайтам откроется... — Сайно получает затрещину быстрее, чем успевает закончить фразу. — Сайно прав, — устало стонет Кавех. Вытащить аль-Хайтама на откровенный разговор было сложнее, чем поймать геовишапа удочкой. — Ты всегда можешь попробовать, а если уж не получится, то закатишь громкий скандал с битой посудой и криками на весь дом, как обычно ты это делаешь. Тигнари улыбается мягкой понимающей улыбкой и смотрит куда-то вбок. — Я так не делаю! — голос Кавеха срывается на высокую ноту, и люди вокруг оборачиваются. — Делаешь, — голос сбоку заставляет вздрогнуть. — Что ты тут забыл? — Кавех вскакивает со стула, но в крови слишком много алкоголя, перед глазами всё плывёт, и он буквально валится в руки аль-Хайтама. — Пришёл тебя забрать, вряд ли ты дотащился бы до дома сам. Горячие руки прижимают крепко, Кавех почему-то думает о том, что всё кафе на них пялятся, и завтра пойдут новые слухи, но аль-Хайтама это, кажется, не сильно волнует. — Пойдём, — аль-Хайтам кивает друзьям и тянет в сторону выхода, а Кавех не сопротивляется. Он впивается взглядом в ровную спину, прокручивая в голове слова Тигнари. Может ли он дать ему шанс? Кавех тормозит, когда они уже совсем близко от дома, и разворачивает аль-Хайтама лицом к себе. — Ты любишь меня? — прямо спрашивает Кавех. Возможно, это звучит с излишним напором, но иначе он сейчас не смог бы. — Кави, пойдём домой. Рука тянет за запястье, но Кавех не намерен отступать, он сопротивляется из всех пьяных сил. — Ты задаешь глупые вопросы, — аль-Хайтам устало трёт переносицу. — Почему это? — Кавех снова дёргает его руку, но уже из вредности, а не от желания остановить. — Потому что нет другой причины, чтобы терпеть твои выходки. Надежда расцветает в груди, и тиски отпускают сердце. Бездна с ним, Кавех даст ему шанс. — Это самое неромантичное признание в любви на свете, — с улыбкой ворчит Кавех и виснет на шее аль-Хайтама. — А ещё меня сейчас стошнит. — Не вздумай!

***

Кавеху нужно подтвердить свои сомнения. Аль-Хайтам хорош в том, чтобы укрывать информацию, и, если он ещё ничего не сказал и даже никак не намекнул, значит, выудить правду, просто спросив, не получится. Зачем аль-Хайтаму до сих пор нужна такая скрытность, при условии, что они встречаются уже несколько месяцев, Кавех понятия не имеет, но узнать правду хочет любой ценой. Поэтому утром, когда аль-Хайтам привычно просыпается на работу, Кавех только сонно хмурится, пару раз целует того в шею и всячески делает вид, что он ещё не проснулся и вставать не собирается вопреки привычке мешать аль-Хайтаму, утягивая его в лёгкие игры и не отпуская от себя, пока шея не останется украшенной яркими засосами. Удивительно, каким несдержанным и страстным оказывается с виду не поддающийся эмоциям аль-Хайтам, когда Кавех прижимается к обнажённой коже и ведёт пальцами вдоль линии позвоночника. Иногда даже перепадает утренний секс или губы аль-Хайтама на члене — лучшее начало дня, которое только пробовал Кавех. Но сегодня у него другие планы, поэтому Кавех сонно ворчит, не открывая глаз, трётся носом о шею и для вида прижимает аль-Хайтама к себе, всячески демонстрируя, что отпускать не планирует, обнимает его руку и показательно делает вид, что снова проваливается в сон. У Кавеха и оправдание есть: он почти всю ночь просидел за мелкой работой и имел право быть сонным утром. Аль-Хайтам только вздыхает, вызывая лёгкую улыбку. — Кави, мне надо в Академию, — аль-Хайтам всё же пытается забрать руку из объятий, но Кавех только стонет и сильнее притягивает к себе, кончиками пальцев трёт мягкую кожу на предплечье. — Тебе каждое утро туда надо. — Потому что в отличие от некоторых у меня есть постоянная работа. — Ты такой занудный, Хайтам. Кавех широко зевает, прижимается губами к плечу и всё же отпускает, с недовольным лицом утыкаясь носом в подушку, показывая неудовлетворённость ситуацией. Кровать прогибается, когда аль-Хайтам садится, он треплет Кавеха по волосам и целует в лопатку, прежде чем подняться. Слышно, как закрывается вначале дверь спальни, а потом и ванной. Кавех специально не поднимается, дожидаясь звуков воды, и только тогда встает. Завернувшись в тонкую простынь, направляется к столу, где лежат излюбленные наушники партнёра. У аль-Хайтама хорошая память, но у Кавеха она фотографическая, поэтому он запоминает, в каком положении лежит чужая вещь, и только потом берёт наушники в руки. Они удобно ложатся на уши, мягко обхватывают. Кавех жмет на кнопку, устройство начинает призывно гореть зеленым светом, но ничего не происходит. Кавех жмет на остальные, но от этого разве что загораются лампочки. Никакого звукоподавления. Простой муляж, хоть и весьма стильный. Впрочем, ничего другого Кавех и не ожидал. Он тихо усмехается и снимает наушники, складывая их ровно в том положении, в котором они были. Что ж, раз уж аль-Хайтам врал так долго, то почему бы теперь Кавеху не придержать имеющуюся информацию и немного не подразнить аль-Хайтама. Сам виноват, в конце концов, мог бы быть и пооткровеннее. Кавех чувствует себя удовлетворённым и окрылённым открывшимися перспективами. Когда аль-Хайтам возвращается, Кавех уже сидит на кровати с растрёпанными волосами и завёрнутый в простыню по самую макушку, потирая глаза кулаком. Он показательно зевает и смотрит на аль-Хайтама с прищуром, любуясь телом, скрытым лишь отчасти полотенцем на бёдрах. Может быть, ещё есть шанс затащить того обратно в постель, хотя бы на пару минут? Кавех считает это слишком привлекательной идеей, поэтому тянется к аль-Хайтаму, стягивая с бёдер полотенце, когда тот проходит мимо. — Кавех, — выдыхает аль-Хайтам, и звучит укоряюще. — Так ты мне нравишься больше, — Кавех улыбается самой счастливой улыбкой, без стеснения рассматривая чужие бёдра и член. Надо будет сегодня же зарисовать это в альбоме, который и так наполнен одним аль-Хайтамом. — Я даже не сомневаюсь, — аль-Хайтам складывает руки на груди, но все его препирательства показные, Кавех давно на них не ведётся. — Ты ночью не насмотрелся? Кавех тянет руки, собираясь обхватить за бедро и притянуть к себе, но аль-Хайтам вовремя открывает дверцу шкафа и становится за ней, вытаскивая одежду, но всё ещё бросает взгляды на лицо. Кавех внутренне усмехается, понимая, что аль-Хайтам просто не может выпустить его из поля зрения, пока они разговаривают. — Прекрасного должно быть много. — Ночью ты говорил, что для тебя это слишком много и что я уничтожаю тебя изнутри. Щёки Кавеха вспыхивают. — Хайтам! Ты бессовестный! Подумаешь, из его рта во время секса много чего вырывалось. Кавех не привык себя сдерживать, сообщая о всех ощущениях в полном объёме. Он был уверен, что больше половины из сбивающейся на стоны речи аль-Хайтам вообще не разбирал, но у того была привычка смотреть в лицо, пока его член был внутри Кавеха. Аль-Хайтам натягивает вещи, скрывая от взгляда желанное тело, а потом наклоняется к Кавеху, целуя в лоб. — Пойдём завтракать, я приготовлю тебе кофе.

***

Чашки появляются и исчезают. Кавех протягивает руку и натыкается на пустоту там, где только что был кофе. Или не был? Будни, наполненные работой над проектом, полны вдохновения. Кавеха затягивает, мажет сутки в отрезки времени, наполненные яркими пятнами фасадов и черепичных крыш на белых листах бумаги, таблицами сопротивлений и разбросанными по комнате расчётами. Иногда в этих отрезках появляется сон, возникает тёмным омутом среди красочных вспышек. Кавех старается избегать черноты, как может, но она настигает в самый неподходящий момент посреди многочисленных расчётов, которые придётся начинать сначала, потому что Кавех не любит записывать промежуточные вычисления. Сон расстраивает больше всего, но бесконечно убегать не получается. Чашки кофе помогают на какое-то время. Они возникают подле ладоней, вместе с лёгкой едой, которую можно взять руками и затолкать в себя, не отвлекаясь от работы. Иногда вместе с чашками появляются ладони. Они касаются напряженных, затёкших от долгой работы плеч. Кавех не отвлекается, но удовлетворённый стон сам вырывается из груди, когда сильные пальцы нажимают на чувствительные точки, и боль, которую Кавех даже не замечал, покидает тело. Он прикрывает глаза всего на секунду, чтобы повернуть лицо и прижаться к теплой ладони долгим поцелуем, а потом вернуться к чертежам. Мягкое касание к макушке, губы прижимаются к волосам, а потом исчезают вместе с прикосновениями ладоней. Кавех никогда не признается в том, что такие моменты питают его вдохновение новыми яркими красками.

***

Когда Кавех отрывается от чертежей, он понятия не имеет, сколько прошло времени. Может день, может три, а может и вся неделя, но на дворе глубокая ночь, а из приоткрытого окна тянет прохладой и треском цикад. Кавех откидывается на стуле, уставший настолько, что проспать остаток месяца кажется отличной идеей. Он оглядывается на кровать позади: после того, как он засыпал за рабочим столом, он всегда находил себя именно на своей старой кровати. Это было мило, думает он. Аль-Хайтам пытался отнести его в общую комнату пару раз, когда Кавех только перетащил вещи в теперь уже их спальню, но быстро понял, что тот, едва продрав глаза, приступает к работе. Аль-Хайтам не раз заставал его, свесившимся с кровати и проводящим расчёты прямо на невероятно важных документах, которые просто попались под руку, как только мозг Кавеха был готов обрабатывать информацию. Аль-Хайтам пытался вытащить из его рук бумаги, но Кавех только шипел, как рассерженный кот, впиваясь пальцами в наброски. После, видимо поняв, что безопаснее оставлять вдохновлённого на рабочем месте, просто переносил Кавеха на старую кровать, позволяя творить здесь всё, что тому заблагорассудится. И даже оставлял пачку бумаг на прикроватной тумбочке, зная, что Кавех проснётся с тонной новых идей. Но с законченной работой оставаться здесь не хочется, особенно, когда можно забраться в кровать к аль-Хайтаму. Кавех собирает последние силы и дотаскивает бренное тело до нужной комнаты. Свет с улицы мало освещает комнату, но разглядеть спящего аль-Хайтама, укрытого легкой простынёй, все равно можно. Кавех улыбается и подлезает под руку, от чего аль-Хайтам ворочается и сонно приоткрывает один глаз. — Кави? — Я закончил, завтра покажу тебе проект. Кавех кончиками пальцев касается щеки и заправляет за ухо пепельную прядь, падающую на лицо. Аль-Хайтам только мычит что-то отдалённо напоминающие согласие, явно планируя снова заснуть. Кавех прижимается к обнажённому телу, — привычка аль-Хайтама спать обнажённым одна из любимейших Кавехом — и кладёт голову на плечо. Крепкая рука опускается на поясницу и притягивает ближе. Какое-то игривое настроение поднимается внутри, несмотря на усталость. Кавех явно ощущает, что соскучился по аль-Хайтаму больше, чем планировал. Сколько же он работал? Легкие поцелуи рассыпаются по коже в тех местах, куда Кавех может достать, не поднимая головы. На какие-то серьёзные действия у него не хватило бы сил, но немного насладиться присутствием партнёра Кавех может себе позволить, пока усталость окончательно его не сморит. Аль-Хайтам только мычит в макушку и слегка хлопает ладонью по пояснице, вызывая у Кавеха тихий смех. Расслабленный и сонный аль-Хайтам не способен на полноценное ворчание и издаёт забавные звуки, его приятно дразнить. Завтра Кавех обязательно отыграется по полной за те дни, что пропадал за проектом. Он носом потирается о шею аль-Хайтама и закидывает на него ногу абсолютно довольный. — Мне кажется, нам надо пожениться, что думаешь? — тихо спрашивает Кавех в шею, задевая губами кожу. Аль-Хайтам не в состоянии расслышать, но может это и к лучшему. — Да, да, Кави, только спи уже. Кавех послушно закрывает глаза. Он ещё припомнит это, когда будет повод.

***

Кавех злой до предела. Почему у всех проблем в жизни одно имя? Он с чистой совестью считает, что имеет право закатить сцену прямо в кабинете бывшего секретаря, потому что это уже не входит ни в какие ворота. Опять! Опять аль-Хайтам отверг его заявку на строительство, сославшись на нецелесообразность такой гениальной постройки в пустыне. Кавех подготовил около двухсот семидесяти аргументов, почему этого идиота нельзя было назначать на должность Великого Мудреца. И даже Бездна не может остановить от того, чтобы высказать их все в самодовольное лицо партнёра. И как Кавех до сих пор его терпит! Аль-Хайтам находится у входа в Академию. Кавех сразу устремляется к нему, разгневанный и готовый уничтожать всё и вся на своём пути. Он врывается в толпу, окружающую аль-Хайтама, как разъярённый тигр. — Не сейчас, — устало выдыхает аль-Хайтам, как только видит его приближение. — У меня важные дела. Кавех разворачивается и окидывает толпу взглядом. Фатуйцы. — Могли бы вы нас оставить? Это очень важные переговоры для наших стран, — раздражённо говорит главный фатуец. Его лицо скрыто за маской, и Кавех уже планирует отступить, несмотря на весь свой интерес, когда приходит осознание. Аль-Хайтам не может понять, что говорит мужчина. Бездна, и как этот глупец собирается выкрутиться из ситуации? Впрочем, не зря же Кавех пришёл, он может взять всё в свои руки. Аль-Хайтам будет должен по гроб жизни, и ему придётся лично одобрить заявку на строительство. — Если это такие важные переговоры, то почему же вы разговариваете с Великим Мудрецом с закрытым лицом? Это считается верхом неуважения. Стремитесь оскорбить самое высокопоставленное лицо Сумеру? Удивительная дерзость для того, кто пришел договориться, — Кавех импровизирует на ходу. Нет таких правил в Сумеру, но откуда об этом знать иностранному послу. Кавех старается стоять полубоком, чтобы аль-Хайтам тоже мог видеть его лицо. Тот бросает короткий взгляд, и Кавех читает в нём удивление и понимание. — Извините, но вы вообще кто? — от мужчины напротив веет едва скрытой угрозой, но Кавех не собирается отступать. Он пережил гнев аль-Хайтама и не раз, больше ничего в жизни его напугать не сможет. — Величайший архитектор в Сумеру, а может и в мире, — Кавех гордо вскидывает подбородок, демонстрируя превосходство. — Кавех, — начинает аль-Хайтам, явно намеренный остановить сцену, разворачивающуюся на пороге Академии, но его перебивает фатуец, снимая маску. — Вы Кавех? Ваша слава донеслась даже до Снежной. Могу я попросить вас остаться? Предлагаемый нами проект как раз связан с застройкой неосвоенных территорий. Кавех поворачивается к аль-Хайтаму, вопросительно поднимая бровь. Тот лишь кивает, сверля его прищуренным взглядом. Вот и вскрылся их обоюдный секрет. Грустно, Кавех хотел поиграть чуть подольше. Переговоры проходят нудно и скучно, Кавех не любит бюрократию и политику, но выходит довольный с новым проектом на руках. Фатуйцы не скромничают в вопросах финансирования, полученная прибыль поможет покрыть большую часть долгов. Чудесный день. — И давно ты знаешь? — спрашивает аль-Хайтам, когда они вместе идут домой с руками, полными покупок на ужин. — Пару недель как я удостоверился окончательно. Аль-Хайтам мотает головой и вздыхает, явно не очень довольный. — Кстати, когда сыграем свадьбу? — с весельем в голосе спрашивает Кавех. Возможно, он и пытается морально немного добить, но думает, что имеет право на скромную месть. — Какую свадьбу? — голос аль-Хайтама звучит удивлённо и непонимающе. Кавех улыбается самой вредной улыбочкой. — Как какую? Нашу! Я вчера ночью спрашивал тебя об этом, разве ты не слышал? Аль-Хайтам смотрит на него, как на идиота. Кавех счастливо виснет у него на шее, роняя сумки, и звонко целует в щеку. — Будем считать это местью за твоё многолетнее молчание.