Валентинка

      Кавех любил просыпаться гораздо позже обеда. Аль-Хайтам же привык вставать рано и заниматься своими особо важными делами. Они пересекались днем, если того требовали события в Академии, и чаще всего вечером, когда кто-то из них готовил ужин, что плавно перетекал в привычные споры и дискуссии об их вкусах и взглядах на жизнь.       Но бывали дни, когда Кави вставал рано, не поспав и трех часов. Он, окрыленный идеей, творил на холсте, отпечатывал на листах бумаги то, что взбрело в голову в момент сна.       И из такого состояния его не мог вытащить никто. Бывало даже, Хайтам находил его спустя пару дней с огромными мешками под глазами, с безумным ошалелым и немного замыленным взглядом. Тогда оставалось подкрадываться и наблюдать за попытками архитектора не потерять нить своей идеи.       Но отсутствие сна не помогает, лишь сильнее уводит в сторону от реализации. Руки слабеют, карандаш ведётся по кривой, дергаясь от усталости рук, взгляд не может поймать даже ошибочные углы.       Такому Кавеху хочется сказать, чтобы не мучал себя и не делал того, о чем потом пожалеет. Ведь подсознание отчётливо рисовало прекрасный вид. И аль-Хайтам давал волю себе, останавливая соседа от будущих ошибок.       — Не смей! — голос Кавеха взбудораженный, нечёткий, наполненный фанатичной уверенностью и злостью.       — Ты должен уйти спать.       — Не смей меня останавливать! Я вот-вот закончу идею!       — Смешно, — Хайтам едва усмехается и касается плеч архитектора, который тут же дёргается от искры, проскочившей по затекшему телу. — Тебе даже не удаётся держать спокойно карандаш. Тогда о каком проекте может идти речь?       Руки продолжали массировать постепенно расслабляющегося Кавеха, переходя от плеч к шее и обратно. Засаленные волосы никак не портили картину упрямого Кави и лишь подталкивали аль-Хайтама утащить этого безумца спать.       Творческая искра уж слишком сильно влияет на людей. Хаос — вот что требовало исследования и попытки понять его законы. И на радость мужчины он знал, по каким законам живёт хаос его соседа.       — Завтра ты закончишь свою идею, сейчас же идёшь спать, Кави.       Кавех бы не смирился, если бы тело не поддалось умелым рукам аль-Хайтама. Кавех бы возмущался долго и упорно, доказывая свою правоту, если бы был в состоянии шептать связные слова. Он бы точно зашипел от холодной воды, однако попал в тёплую, почти согревающую ванну и не смог даже дёрнуть пальцем.       Его растирали, умывали и очищали от накопившегося хаоса. Безусперчность и маленький штрих взъерошенности — конек Кавеха, но никак не грязь. Потому мужчина вымывал уже посапывающего человека, аккуратно массировал голову и вытирал насухо.       Потому аль-Хайтам долго сидел возле кровати и гладил мозолистую ладонь, пока выравнивалось дыхание Кави. И наверное из-за этого мужчина молча ставил на комод завтрак и стакан воды, исчезая на весь день, не желая видеть возмущение на собственные действия.        А Кавех… Он слишком редко попадал в такие ситуации. И раньше это было ещё в общежитии академии. Сейчас же это стало неким подарком, от которого он смущался сильнее, ведь они далеко не в тех отношениях. Однако всякий такой раз он сдаётся на волю случая, он покорно идёт за аль-Хайтамом и не чувствует ничего, кроме бесконечного счастья и тихого поиска внутри себя.       В этот раз на столе не оказалось завтрака, но было приглашение. В этот раз Кавеху пришлось самому появиться на кухне и посмотреть на готового ко всем испытаниям дня мужчину. Увидеть в его глазах что-то тёплое и нежное и дать себе мысленный подзатыльник, вспоминая последний проект, созданный по его сну.       Дом для них. С подписью и всеми мыслями. Со всеми комнатами и совершенно неправильными линиями и перспективой. После крепкого сна и вида одного ухмыляющегося человека Кавех точно знает, где у него косяки. Однако он не понимает, что помнит лишь общую картину. И Кави молится архонтам, чтобы это было все не так плохо.       — Ты проснулся три дня назад в пять утра. Не умылся и два дня вздыхал над идеей, криво её воплощая.       — Не смей, — Кави падает за стол, где самым странным механическим способом выложены печенья, — продолжать.       — Я признателен за твоё рвение, — аль-Хайтам дотрагивается рукой до подбородка Кавеха, тянет его на себя и ловит смущенный взгляд, — но я не перееду в такие развалины.       Кави вспыхивает, отворачивается и злобно ест приготовленный обед. Он смеётся позже от своего проекта из сна: в такую убогую лачугу даже сам бы не переехал. Небольшой сюрприз не удался, но впереди ещё несколько таких ночей, пока они наконец не переедут в дом просторнее и светлее, с собственным участком и спокойствием.