О незначительной помощи и её последствиях

      Печатные абзацы и множественные строчки, состоящие из плывущих перед глазами букв, начинают превращаться в один сплошной размытый текст, разобрать смысл которого с каждой минутой становится всё непосильней для вымотанного тяжёлым днём мозга.       Антон щурится, удерживая старую, потрёпанную в некоторых местах книгу; какой-то приключенческий роман, взятый им днём ранее из школьной библиотеки, и, со вздохом смирения, что все его попытки понять, куда там и, главное, зачем, направился главный герой повести — провальные, захлопывает ту с глухим хлопком, откидывая литературное произведение на тумбу.       Петров жмурит уставшие глаза, стягивая очки с лица и массируя веки указательным и большим пальцами свободной руки, чувствуя, как по босым ногам, выглядывающим из под тёплого шерстяного одеяла, проходится морозный сквозняк из приоткрытого окна напротив.       События прошедшего дня и всё то произошедшее, что в первые пару минут парень успел уловить и осознать внутри библиотечной книжки, название которой было забыто им, кажется, уже на четвёртой странице, перемешалось в гудящей голове и спуталось в большой клубок из несвязанных между собой мыслей, распутывать который не было сейчас ни сил, ни желания.       Экзамены верно, и ни черта не медленно, приближались с каждым утекающим сквозь пальцы днём, что были наполнены сплошным однообразием и повседневной, высасывающей всю энергию своей серой скукой рутиной.       Лишь выходные давали изнеможенному, и перегруженному всей впитывающейся в него новой информацией мозгу хоть какую-то отдушину, позволяя забыть о тревожных мыслях возможного провала из-за нехватки сил и терпения и полнейшего непонимания того, в каком направлении двигаться дальше.       Облегчённая улыбка появляется на расслабленном лице юноши при воспоминании о том, что завтра суббота. Завтра он отдохнёт.       — Хера ты окно раскрыл, — доносится неожиданно и хмуро со стороны двери, заставляя уже успевшего задремать Антона недовольно поморщиться и приоткрыть глаза на вошедшего. — Опять хочешь с температурой слечь и пиздов от матери получить?       Полуприкрытый взгляд из под светлых ресниц фокусируется на бежевом, мокром полотенце, висящем на одном обнажённом плече и совершенно не скрывающего идентичную, не прикрытую ничем широкую спину, когда её обладатель подходит к источнику распространения прохлады в доме и поворачивает заклинивающую ручку осыпавшейся оконной рамы, с целью погрузить, наконец, помещение в тепло.       Видимо, мучавшая его весь день и донимающая половину вечера усталость действительно так сильно завладела Антоном в один момент, что он просто отключился, даже не услышав, как в ванной за стеной выключился поток льющейся воды.       Валяющиеся прямо под его спущенной с кровати рукой очки, к счастью, никак не пострадавшие, видимо, были согласны с проскользнувшей в его голове теорией.       — Меня, значит, две недели отчитывал за то, что я один раз без шапки вышел, а сам лежишь тут климат Оймякона изучаешь. — Полотенце Пятифана — которое принадлежало Антону, но это уже никого давно не волновало — приземляется на край кровати Петрова, когда Ромка хватает сжатый в пространстве меж кроватью и креслом матрас, тут же расстилая тот на полу.       — Поверить не могу, — наигранно удивляется Антон, не сводя глаз с постоянного обывателя собственного дома, уже размещающего подушку и лёгкое покрывало на постеленном матрасе. — Кто-то не лоботрясничал сегодня на географии и действительно внимательно слушал то, о чём велась тема весь урок?       — Кто-то действительно внимательно слушал того, кто внимательно слушал то, о чём велась тема весь урок, — тут же чётко отбивает Ромка.       Пятифанов нахально, привычно ухмыляется, обнажая крепкие зубы и размещаясь на собственноручно сооружённом спальном месте, пока Антон с силой стискивает свои зубы и отворачивается, только бы не дать проступающей, смущённой улыбке выйти наружу.       И он уже хотел было задуматься, в какой именно момент в их неоднозначных отношениях для них стали сами собой разумеющимися подобные, весьма многозначительные подколы Ромки и его собственные неоднозначные на них реакции, когда со стороны второго следом вдруг послышалось:       — Ты хорошо сегодня Полинке помог, — Рома лежал на спине, разместив одну руку на груди, а вторую закинув за голову, и как-то напряжённо смотрел в покрытый мелкими трещинками потолок, проговаривая слова ровно, растягивая слоги, и словно бы иронично. — Умница.       — Чего? — Петров тут же напрягается следом, не ожидая такой резкой смены настроения и не понимая от слова я-просто-хочу-спать, но догадываясь по отнюдь не доброжелательной интонации, что, кажется, его сейчас захотят в чём-то упрекнуть. — Ты о чём вообще? — непонимание ситуации не позволяет грубым ноткам проскользнуть в его тоне, но голос парень всё же немного понижает. Так, на всякий случай.       — Говорю, молодец, что Полине помог сегодня, — небрежно кидает Пятифанов в ответ, крутя в правой руке антоновы очки, что тот так и не поднял с пола, и сразу за этим уточняет более детально: — На физике.       Петров едва сдерживается от того, чтобы закатить глаза, когда до него, наконец, доходит, о какой ситуации сейчас ведает ему Ромка.       Ну, право слово, не он же виноват в том, что Пятифан совершенно не сдержан в своих выражениях, будь то за школой с парнями из своей компании, смоля на переменах сигареты одну за другой, или же на уроке физики, в наполненном тишиной классе.       Он тянется за своими линзами в чужих узловатых пальцах, сдержанно поясняя:       — Я не виноват в том, что тебя от меня отсадили, и ты не смог написать ничего дельного в своей лабораторной работе.       Дужка ускользает из слабого захвата, и рука свободно пролетает в воздухе, когда Ромка демонстративно усмехается, приподнимаясь на своём месте и пристально наблюдая за движениями антоновых очков, всё так же зажатых в его правой руке.       — Я пытался окликнуть тебя пару раз, но ты, кажись, был малость занят, зарывшись ебалом в чужую тетрадь. — Рома не меняет тона, говоря вальяжно и с нужными паузами меж выделяемыми совсем недоброй интонацией словами, пока Петров лишь молча пялится на точёный, освещённый слабым лунным светом профиль в ответ, и не может понять, что от него требуется в этот конкретный момент.       Ромка никогда не показывал, если то и имелось, своего раздражения в те редкие моменты, когда учителям всё же удавалось их рассадить по разным партам, желательно, как можно дальше друг о друга, во избежание дальнейших, по их же словам, срывов уроков. Да и из-за своих неблагополучных оценок он обычно не особо-то и переживал, а если говорить конкретнее: «Мне всегда было похуй, Тох, ты, кажись, волнуешься больше, чем я сам». Так что же на него нашло сейчас? Почему уделено такое внимание случившейся уже не впервой ситуации?       — Не, я то понимаю, ты мальчик у нас самый умный, — словно бы в оправдание своему ранее сказанному продолжает он, вскинув руки и перестав на мгновение крутить зажатые в тех окуляры. — Всем помощь твоя нужна, — тут он внезапно кинул пронзительный взгляд в сторону Антона, как-то странно прищурившись и добавив заискивающе: — Но ведь и другу своему помочь то нужно, как считаешь?       Петров же, едва только отошедший от дрёмы и ещё не полностью пришедший в себя, всё еще ощущающий, как переутомление от прошедшего дня наполняет собой каждую клеточку его тела, не находит в себе достаточно ресурса на какой-либо привычный для него самого скрытый сарказм или же подтрунивающий комментарий на тему этой совершенно, на его взгляд, безосновательной претензии от друга. Он только продолжает глупо моргать в ответ и даже не пытается составить в своей голове хоть сколько-то связный ответ, рассматривая нахмуренное лицо напротив.       Пятифан же, не дождавшись от молчаливого собеседника каких-то объяснений или хоть пары слов в ответ, только на долю секунды приподнимает уголок искривившихся губ, и, насмешливо хмыкнув тишине, отправляет очки на стоящую чуть поодаль тумбу, кладя те около одиноко лежащей на ней книги.       — Да ты не парься, братан, — Рома кидает последний взгляд на Петрова, который тот не успевает расшифровать, и поворачивается спиной, ложась на бок и демонстрируя тому перекатывающиеся под обнажённой кожей твёрдые мышцы, по которым неосознанно пробегается взгляд серебристых глаз. — Просто будь внимательнее к тем, кто требует от тебя всегда только одного, — неоднозначно закончил он, и, помолчав, добавил, перед тем как окончательно замолчать: — На глотку наступить могут.       Несколько минут Антон слышит в комнате только тихое, ровное дыхание лежащего на матрасе возле его кровати парня, и такое же, едва уловимое завывание ветра за окном, шатающего время от времени неустойчивые ставни окон, пока его мозг лихорадочно пытался переварить только что произошедшее.       Рома начал всю эту канитель только лишь по причине того, что Антон помог Полине с выводом в её лабораторной работе, в котором та была не совсем уверена и лишь спросила его совета?       Глаза прослеживают смятый участок пледа, укутывающего его тело, и цепляются за забытое на кровати Ромкино полотенце, пока Петров ёжится от всё ещё прослеживающейся в комнате прохлады и прячет голые ступни под согревающую шерстяную ткань.       Мысли, терзающие его разум ни один раз до этого, снова наполняют собой всё сознание, пока он осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, дабы не потревожить Рому, если тот успел задремать, поднимается с кровати, желая отнести забытую вещь туда, где ей и место.       Старинные напольные часы, стоящие в гостиной на первом этаже, показывают полвторого ночи, когда Антон цепляет за свободный крючок полотенце в ванной, и, обхватывая себя руками, словно защищаясь таким образом от холода, гуляющего на этаж ниже, тихой поступью идёт в сторону кухни.       Родители ещё вчера уехали в гости к единственным оставшимся их друзьям в городе, захватив с собой и строящую им просящие глазки Олю, поэтому в доме находились лишь они с Ромой вдвоём, но шуметь всё же не хотелось. Словно издав хоть один тревожащий опустившуюся на дом тишину звук, он тут же разрушит всю эту спокойную и совершенно безмятежную атмосферу, успокаивающую нервы и царящую в этом месте не так часто.       Где-то вдали слышится отдалённый лай собак и приглушённый рёв автомобилей на просёлочной дороге, пока Антон вглядывается в заснеженный, потонувший во тьме лес по ту сторону кухонного окна, крутя в руках Ромкину, забытую на подоконнике пачку сигарет.       Хмурится в непонимании, стоит рукам застыть в пронзившей мозг догадке.       Петров приоткрывает смятую, пёрышком в ладони лежащую упаковку сигарет, опускает взгляд вниз, уже предвидя, что узрит, и пересчитывает оставшиеся внутри никотиновые палки.       Две; полупуста. Антон заламывает пальцы, понимает сразу — нервничал, переживал. Как пить дать содрал все едва образовавшиеся корки на покусанных губах. Дурак.       В последнее время Антон старательно, и, стоит заметить, довольно-таки удачно преуспевает в своих попытках отучить Пятифанова от пагубной привычки, на которую и сам парень сетует уже не первый год. Прозябать все оставшиеся, а также отжимать у подростков недостающие наличные на новые пачки приходится уже гораздо реже, а каждая перемена со временем перестаёт быть предлогом для того, чтобы постоять за углом школы. Но несмотря на всё это, периодически всё же возникают моменты, которые не позволяют парню окончательно отпустить зависимость.       Ещё сегодня утром пачка была почти цела. Он знает, проверял. Утаскивал украдкой по одной, пока не видят. Не следят.       В Ромин организм не попадало сегодня ни единой капли алкоголя, по крайней мере, насколько мог это знать сам Антон, а потому получалось, что причин для резко участившегося потребления никотина остаётся только две, и, возможно, вполне между собою связанных.       Возвращаясь обратно, парень ещё раз мимолётно кидает взгляд на часы, отмечая про себя, что с того момента, как он ушёл из своей комнаты, прошло не более двадцати минут.       Уверенный в том, что друг видит уже третий сон подряд, тихо сопя на своём привычном для сна месте, Антон без задней мысли ступает в спальню, аккуратно прикрывая за собой скрипучую дверь и уже собираясь забраться под одеяло, хватаясь за его свисающий с кровати край, как его резко хватают цепкими пальцами за холодную лодыжку, сковывая её в своей хватке и тем самым не позволяя ему поднять ногу.       Петров ойкает от неожиданности, тут же по инерции опуская глаза вниз и видя, что Рома, который ещё пару секунд назад, казалось, лежал всё в той же позе в своей «постели» и преспокойно спал, теперь опирался локтями о паркетный пол по бокам матраса и прожигал его, Антона, взглядом исподлобья.       — Курил?       Это было не то, чего он ожидал услышать.       Хотя, если говорить честно, Антон не был уверен в том, что он вообще ожидал услышать сейчас от человека, действия и слова которого предугадать никогда не было возможно.       — Нет, — как есть. Ведь не спиздел? Оно чревато, знает. Проверял.       Рома удовлетворённо кивает, отпуская его лодыжку и начиная подниматься на ноги, параллельно собирая все свои спальные принадлежности.       — Я замёрз, как псина, блять, так что придётся тебе подвинуться малёк, Антошка, — внезапно выдаёт Пятифанов, заставляя сердце Антона сделать кульбит.       Рома никогда раньше не спал с Антоном.       «В одной кровати» — поправил себя Петров, не сдержав внезапного смешка и разрастающейся краски на собственных щеках.       Более того, тот всегда выражал категорический, и даже яростный отказ, когда сам Петров пару раз предлагал лечь с ним вместе, дабы тот не будил его своими бьющимися друг о друга от холода зубами в особо жуткие морозы, от которых не мог спасти даже пропитанный теплом от отопления дом.       Небольшая подушка и тонкое покрывало летят на кровать, пока Петров продолжает стоять в ступоре, и заторможено кивает, чувствуя собственным прозябшим телом жар, исходящий от остановившегося возле него Ромки.       — К стенке ток ложись, — кивает тот ему на кровать, начиная сворачивать оставшийся на полу матрас и смачивая языком потрескавшиеся губы. — Не хочу скинуть тебя на пол посреди ночи, опять ж визжать будешь, как сучка.       Антон отчего-то несдержанно, едва не истерично хихикнул, наконец, перестав стоять на месте статуей и укладываясь в постель, придвигаясь к стене с закреплённым на ней цветастым ковром и перетаскивая свою собственную подушку и плед ближе к себе.       Ромка всегда виделся Антону совершенно непредсказуемым парнем, со своими вечными заскоками и необдуманностью собственных поступков, поэтому он решил пока что оставить все свои комментарии на потом, смирившись со сложившейся вдруг ситуацией и дав себе отдохнуть. Глаза уже начинали слипаться.       Натягивая одеяло по самые плечи, Антон отвернулся к стенке и, вздохнув, слыша, как сзади скрипят пружины матраса под весом чужого тела, постарался расслабиться, чтобы проваливаться в желанный сон.       Однако, по всей видимости, планам его не суждено было сбыться.       Спустя пару минут доносившегося вошканья за спиной, которое Петров старался всячески игнорировать, как и настырно лезущие в голову мысли о том, что Рома по прежнему оставался без футболки, только теперь уже гораздо ближе к нему, позади него раздалось:       — Ну так чё, она отблагодарила тебя хоть за помощь?       Если закрытые глаза и возможно было закатить, то у Антона это весьма успешно получилось. Серьезно, опять?       — Такими вещами с пацанами принято делиться, Антош, — всё не умолкал голос за спиной, всё больше поднимая в Петрове желание развернуться и заехать локтем в лицо Пятифана.       Но он молчал, стараясь контролировать дыхание и глупо понадеявшись на то, что тот примет его за спящего.       До ушей вновь донёсся звук прогибающегося под лежащим телом матраса, дающий понимание того, что парень буквально в нескольких миллиметров от него снова сменил своё положение.       — Чё попросил-то у неё, м? — вызывающе повысился тон его голоса, и Антон внезапно почувствовал, как ему на плечо приземлилась чужая широкая ладонь, что сжала то до прострелившей конечность боли, и заставила Петрова приложить все усилия на то, чтобы позорно не пискнуть.       — Я, сука, тебя спрашиваю или кого? — хватка усилилась вдвое, и Антона тут же рывком перевернули на спину, всё же вырывая из горла болезненный вскрик.       — Да что с тобой такое?! — едва ли не прокричал Петров, не выдержав, и, морщась, потирая ноющее плечо, заглядывая в сердитые глаза напротив. — Ничего я у неё не просил, ясно? Я просто помог ей закончить этот дурацкий вывод и всё.       — Пиздишь, — весьма красноречиво раздалось в ответ, что дало парню понять, что ему, кажется, не совсем верят. К чёрту.       — Да почему я вообще должен перед тобой отчитываться?! — Антон не на шутку заводится, копируя гневное выражение лица Пятифанова. — С чем помог, как помог, кому помог, за что помог, — с расстановкой перечислял он, наблюдая, как скалятся чужие зубы. — Это вообще не твоё дело, ты в курсе? Я имею право не давать тебе ни единого ответа на эти вопросы.       Шея мгновенно оказывается в стальном кольце из мощных пальцев, а собственное покрасневшее от наплыва эмоций лицо, притянутое вытянутой рукой вперёд, в паре сантиметров от пятифановского, искривлённого злобой.       Не успел он вымолвить и слова в ответ на столь грубое действо, захлёбываясь в собственном неприкрытом возмущении и едва сдерживая в себе жгучее желание ударить такое ненавистное в данный момент лицо, как его так же внезапно вдруг уронили на кровать, заставив приземлиться затылком прямо на мягкую подушку, лежащую под головой.       Хватка привычно возвращается на шею, и Антон, панически раскрыв глаза от внезапной потери воздуха, видит над собой всё то же искажённое яростью лицо.       — Грубишь. Опять.       Рома, продолжая удерживать зрительный контакт и сохраняя повисшее между ними молчание, плавно, продолжая вдавливать Антона в кровать одной рукой, опускается вниз, выжигая серые радужки болотным маревом напротив, где в вязкой тине где-то заплутали одичавшие вмиг черти.       В сознании сиреной ревела красная лампа. Рациональная часть Антона истошно вопила ему о том, что он должен немедленно вывернуться из захвата, не позволить произойти тому, чего требует нарастающее давление внизу, и не дать себе потерять контроль над собственным телом, зная, к чему приведут необратимые последствия.       Но та часть, ласкающая слух сладким шёпотом и разливающая обжигающее тепло по венам, даже не прилагая на то каких-либо усилий, казалась гораздо громогласнее, звонче, заглушая собой все посторонние звуки и запрещая мыслить здраво. Она приказывала ему притиснуться ближе, упиваясь болезненным трепетом от сдавливающей, мощной хватки на шее, и отдать себя в руки человека, заставляющего трястись поджилки от неодолимого страха.       — Тош, — слышится неровное дыхание над ухом.       Антон закрывает глаза и позволяет себе откинуть голову назад, раскрывая рот в попытке глотнуть спасительного кислорода, ощущая, как невольно сжимаются собственные бёдра, захватывая в плен чужое твёрдое тело.       — Антон, — раздаётся следом уже грубее.       Петров лишь мычит в ответ, отчаянно хватаясь за выскальзывающие из пальцев тонкие нити связи с реальностью, и не находя в себе сил на то, чтобы вымолвить хоть пару слов.       Горячие губы открыто приземляются на пылающую кожу щеки, оставляя затяжной поцелуй и неспешно спускаясь ниже.       И снова из горла вырывается невнятное мычание, пока в голове одна за одной проносится тысяча и одна причина немедленно прекратить это нарастающее безумие, но каждая так и остаётся проигнорированной, не услышанной.       Антон теряется. Не может сконцентрироваться хоть на едином потустороннем звуке и движении. Он чувствует лишь придавливающий вес чужого тела на своём и тянущие спазмы, охватывающие дрожащие от напряжения в попытках свести ноги бёдра. Прослеживающие, оставляющие незримые пылающие дорожки на коже лица мимолётные поцелуи, приходящие следом за потоками раскаленного воздуха из приоткрытых губ.       Из-за усилившегося, перекрывающего поступающий в лёгкие кислород давления, он понимает, что больше не может сделать вздох, и кажется, что сознание уплывает окончательно.       Рома, видя, что Антон уже совершенно не в состоянии выдать хоть что-либо внятное, теряясь от таких незатейливых, лёгких, уже, казалось бы, знакомых прикосновений, довольно, распутно улыбается, и, кажется, лишь больше распаляется.       Антона хотелось. Хотелось всегда, вне зависимости от времени, места и обстоятельств. Везде, где это только представлялось возможным. Хотелось так, что простреливающий каждую конечность ток заставлял вздрагивать всем телом словно в судороге. Так, что зубы, казалось, могли к херам рассыпаться в крошки от сдавленной в немыслимых усилиях сдержать себя в руках челюсти. Так, что вены едва ли не лопались на сжатых до побеления сбитых костяшек кулаках, когда собственный, пульсирующий в штанах член грозил к чертям прорвать ширинку.       Антон был необходим. Необходим так, сука, сильно, что хотелось взвыть от пробирающей душу ненасытной потребности, вызывающей в себе дикое, больное желание проехаться пару раз по собственной омерзительной физиономии. До хруста костей. До прорывающихся сквозь раны багровых ручьёв крови. Не жалея. Не щадя.       От этого Петрова хотелось порвать на мелкие обрывки частиц, стереть в клочья, сдавить до хрипов и уничтожить для всех остальных, чтобы ни одна живая душа не посмела ни притронуться, ни попросить.       Собственные желания не пугали. Они просили срочного удовлетворения.       Рома приподнимается, скользя мутным взором по искажённым от боли и удовольствия чертам лица под собой, ослабляя давление на покрасневшей шее и плавно ведя свободной рукой вниз, путаясь в складках ткани безразмерной футболки на худощавом теле и медленно подбираясь к резинке пижамных штанов.       Антон хватает воздух, собирая где-то на потаённом дне затуманенного сознания едва не утерянные остатки здравого смысла, грозящие испариться вновь в любой момент, и внезапно дёргается, почувствовав, как оттягивается снизу бельё.       Что-то внутри активно протестует, едва не срывая голос.       — Не надо, — тяжело выдыхает он, всё ещё не оставляя попыток восстановить сбитое дыхание, и хватается за запястье пятифановской руки, пальцы которой уже упорно тянут вниз слои одежды.       Просьба звучит так тихо, что Пятифанов её почти не слышит.       И притворяется, что не расслышал.       Зацепившись за тянущуюся резинку уже обеими руками, он одним рывком стягивает вниз штаны вместе с бельём, отталкивая от себя чужую мешающую конечность и голодно облизываясь.       Антон же не шевелится. Лежит неподвижно, совсем застывший, трясясь всем телом. Лишь хлопает глазами и следит за тем, как на лице Пятифана проступает нездоровая озабоченность.       Страшно.       Страшно, и почему-то нестерпимо стыдно, так, что хочется прикрыться, только бы спрятать открывшуюся пристальному взгляду наготу.       Но не успевает он и слова сказать против, как перед его лицом внезапно оказываются три дружащих пальца, что пытаются раздвинуть его сжатые в линию губы, дабы смочь проникнуть внутрь.       — Приоткрой-ка.       Отметает любые выборы к чертям.       Рот приоткрывается словно по инерции, едва до слуха доходит слетевшая с языка Пятифанова грубая фраза, а свой тем временем уже начинает выводить невидимые узоры, смачивая слюной добравшиеся по точки своего назначения мозолистые пальцы.       Концентрация внимания направлена лишь на ноющее, не дающее покое давление внизу, пока где-то в кромешных уголках затуманенного сознания борются все «за» и «против».       Туман плотен настолько, что не разглядеть.       Рука отдёргивается с влажный звуком спустя пару минут, и не успевает Антон раскрывать рта для вздоха, как тут же чувствует на губах приземлившуюся увесистую ладонь, что заставляет его резко втянуть воздух ноздрями, пока скользкие, блестящие от слюны пальцы смыкаются кольцом на собственном твердеющем члене.       Плевать на все пробивающие стену доводы и протесты, если это не поможет ему избавиться от сводящей с ума нарастающей пульсации в паху.       В конце концов, кого вообще волнует то, что правильно, а что нет, когда, наконец, так хо-ро-шо?       Щёки алеют пуще прежнего от слетевшей с искусанных губ нечастой похвалы, пока Ромка переносит большую часть своего веса на левую руку, вдавливающую голову Петрова в измятую подушку, и пережимает ствол у основания, тут же проворачивая ладонь и резким движением скользя вверх, потирая большим пальцем сочащуюся естественной смазкой головку. Улыбается довольно, надменно, как хищник над своей растерзанной добычей, и рывком задирает Антонову шею, впиваясь острыми зубами в плоть.       Глаза закатываются, а в голове лишь «плевать», заглушающее протестующий гневный голос где-то внутри.       В сознании что-то мгновенно отключается, возможно, всё пытающийся достучаться до Петрова здравый смысл, пока зрение стремительно мутнеет, а руки дерут пылающую кожу до кровяных полос.       Ощущений много и мало одновременно.       — Тебе же нравится.       Не спрашивает. Никогда нет. Утверждает.       Размеренные движения постепенно набирают скорость, разнося по комнате смущающие, заставляющие возрастать желание внутри Антона перекрыть напрочь уши похабные звуки, пока Рома, самодовольно ухмыляясь, наклоняется чуть ближе, увеличивая давление пальцев другой руки на щёки Петрова, и с придыханием шепча:       — И ты знаешь то, что только от меня ты можешь это получить.       Антон протяжно выпускает воздух из носа, ловя проникающий под самую кожу взгляд напротив, и против воли толкаясь в плотно сжатый кулак, чувствуя, как сладостные спазмы охватывают бёдра, разливая по венам огонь.       Туго затянутый узел внутри, кажется, грозится прорваться к чёрту, одну за одной выпуская нити из толстой вязки.       Глаза плотно закрываются, и Петров, надеясь, что собственные, приглушённые чужой ладонью и совершенно неподобающие звуки, ему только кажутся, прогибается в спине, ловя ослепляющие вспышки за закрытыми веками.       Где-то на самой вершине расплескавшегося через край удовольствия, смутно ощущает, как исчезает с лица перекрывающая поступление воздуха в ротовую полость ладонь, а за ней же пламенем горящие губы сталкиваются с собственными, инстинктивно раскрытыми, с такой силой, что зубы едва не выбивают чужие.       Перед глазами пелена, а воздух будто плёнка, пока в ушах взвывает кровь.       — Не забывай об этом.       Последнее, что едва улавливает слух, прежде чем поглощающая волна накрывает окончательно.       — Напомнишь.       Позже, на удлинённом выдохе.