Сеновал

-Пойдём! - кричит Курсед, вырываясь вперёд, пока Акума неохотно переставляет ноги, плетясь сзади. Ему все ещё немного не по себе от данной затеи, и даже улыбка друга не помогает расслабиться - если бабушка узнает, что он залез в чужой сарай, на чужом участке, да ещё и в чужом посёлке - запрёт его на остаток месяца дома, предоставляя из развлечений только окно на веранде и черно-белый телевизор, пестрящий помехами. В такие моменты хотелось хоть на секунду стать этим Курседом, про которого все говорили «странный чувак», игнорируя присутствие парня на купалке утром - а тот плавает себе где-то в камышах, вовсе исчезая из виду, чтобы эффектно появиться на другом берегу, тряся своей огненной головой над тлеющим костром. И да, Акума соврёт если скажет, что его не хуёвит от этой природной необузданности, в самом неправильном смысле этого слова. -Да пойдём же! Быстрее! Курсед закрывает калитку, скрипнувшую на непрошенных гостей, пропуская парня во двор. Небольшой участок с покосившимся домиком, неумело выкрашенным в синий цвет, успевший поблёкнуть и треснуть от сильных зимних морозов и нещадящего летнего зноя. Опустившаяся темнота топила его, словно айсберг, а плотно зашторенные окна не давали свету проникнуть наружу - внутри хозяева готовились ко сну, снаружи два подростка шагали по мокрой от росы траве, оглушённые стрекотом притаившихся кузнечиков. Вечерний холод неприятно щипал открытые щиколотки, куда уже успели приземлиться несколько комаров. Колодец, крохотная баня, сарай - все как обычно, Акума бегло оглядывая запущенные грядки, отмечая, что соседний посёлок мало чем отличается от их - разве что магазинов больше на один, но и тот работает до четырёх. Единственное, что отличало именно этот участок от всех других - двухэтажная пристройка с небольшой дверцей наверху - «сеновал», так полюбившийся всей местной ребятне, которая бегала сюда играть в карты, петь песни, спать на сухой высохшей траве и ещё многое-многое другое. Курсед говорил, оттуда ночью видно звёзды, сквозь дырочки в прохудившейся крыше с одной стороны - Акуму слишком хуёвит рядом с ним, чтобы он отказался на это посмотреть, даже если соседская внучка Лера всячески его отговаривала. -Подержи, - он даёт парню лестницу, оставленную у стены сарая - довольно старая, уже прохудившаяся от воды, с потерянной ступенькой где-то внизу, с каплями синей краски повсюду. Акума берёт её осторожно, брезгливо зажимая двумя пальцами, чувствуя разбухшее дерево под ними, на что Курсед язвительно хмыкает, кладя свои ладони поверх. - Крепче держи, а то свалимся нахуй и никаких звёзд. Лестница оказывается вбита в землю, аккурат под небольшой дверцей на чердаке. Конструкция не очень устойчива, а если быть честным - то вообще не устойчива, и доверия не вызывает от слова совсем. Но тыльная сторона мелко горит от чужого прикосновения, как и щёки скорее всего, и даже взгляд уведённый в небо не поможет - на бескрайнем полотне рассыпан жемчуг, собранный в бусы определённого порядка, только понять их дано не каждому - Акума не понимает, Курсед делает вид, что знает все на свете. И дело тут даже не в звёздах. Он быстро оказывается наверху, хватаясь за небольшой выступ крыши. Снизу видно лишь его горящую голову, по правде выцветшую уже от палящего солнца, поджарое тело, полностью скрытое под мешковатой одеждой, и руку, что ищет ключ на дне кармана, маленький, который оказался у него загадочным образом: каким - не скажет, да Акума и не спросит, если честно. Замок на дверце поддаётся не сразу, неохотно скрипя и щёлкая, оказываясь в итоге где-то в куртке. Курсед смотрит вниз, улыбаясь растерянному парню, державшемуся за лестницу - на его слегка загорелом лице все ещё сквозит страх, кажется, словно стоит шторке на окне отодвинуться, как он тут же упадёт замертво, утопая в сырой траве. Но он все же сменяется любопытством, засеребрившемся в глазах, стоит петлям скрипнуть, отворяя портал в иной мир. -Вот это место, - Курсед шуршит соломой, стоит Акуме оказаться наверху, разводя руки в стороны - небольшое помещеньице, где пол устлан сухим сеном, с окошком на другую сторону для проветривания и кромешной темнотой, сквозь которую пробиваются тоненькие лучи белого света, прямо из тех дырочек в косой крыше. - Нравится? - парень кивает, мельком глядя вниз, туда, откуда они пришли - высоко, если упасть, даже мягкая земля не поможет выжить, а эта лестница, более походящая на костыль, теперь выглядела ещё более устрашающе ненадёжной. Кажется, Акума останется здесь навсегда. -Спасибо, что позвал, я только слышал об этом месте, но никогда не был, - кладёт руку на колючую солому, приминая её, пододвигаясь ближе к Курседу, чтобы не свалиться спиной наружу. Здесь пахнет травой, и не такой, о которой рассказывают в фильмах, а о той, что собирается на полях в огромные стога. И зачем хозяева вообще держат это место, если никакой скотины у них и в помине нет? Да и кого можно прокормить таким мизерным количеством сена - домашние кролики и то едят больше. - Здесь, - тянет паузу, пытаясь подобрать нужное слово, но все они давно покинули немытую голову, где осел песок с игрового поля и возможно застряла озёрная тина. Акума просто смотрит на Курседа, развалившегося у стены, жующего один из колосков, и не верит сам себе - неужели он и правда согласился на все это? Днём идея пойти в кромешных сумерках на сеновал с человеком, пытаться сблизиться с которым то же самое, что пытаться достать рукой до звёзд, казалась совершенно обыденной и нормально, да только воздуха почему-то на чердаке ужасающе мало, и солома впивается в тощие бедра, прокалывая спортивные штаны, и рука, которая ещё совсем недавно держала эту хлипкую лестницу, обжигающе шипит, то ли от холода, то ли от пустоты на её тыльной стороне. Все же Курсед, мальчик с крашенными волосами, разъезжающий по улице на велосипеде, живущий где-то за пролеском, куда Акума ещё не дошел в своих путешествиях, - это смесь зажигательная, похожая на семена одуванчика, вспыхивающие от зажигалки, или на пух тополиный, которым обрастают дороги в жарком июле. Этот парень горит и полыхает, отгоняя от себя всех окружающих, что кличут его «странным», недоверчиво смотря в спину. Всех, кроме одного идиота, которому не сказали, что играть с костром опасно, ведь он не оставит после себя ничего, только одинокое пепелище, но Акума и не против сгореть дотла, рассыпаясь в прах при свете янтарного заката, поэтому лезет дальше, падая рядом с парнем, приминая спиной сухую траву - пахнет от неё удушливо, тепло и горько, хотя последнее скорее всего табак, въевшийся в чужую олимпийку. -Здесь неплохо. Миленько. -Нет, ты скажи честно - тебе нравится или нет? - Курсед выбрасывает покусанную тростинку куда-то, опуская взгляд вниз на чужую макушку - тоже выгоревшую, в начале июня она явно была темнее, а сейчас хорошо виднелся светлый пробор. Улыбается невольно, когда тело рядом шевелится - все же сено не самый удобный матрац для отдыха, травинки то и дело залезают куда не надо, колют и царапают нагретую солнцем кожу. Акума подтягивается чуть выше, сравнивая их головы, сгибая одну ногу для опоры, чтобы не скатиться обратно на пол, смотрит на Курседа, утонувшего в темноте помещения, вылавливая лишь отличающиеся прядки и острые черты лица. -Или ты боишься? - чужая ладонь оказывается на коленке, обхватывая её пальцами, словно яблоко или мяч, оглаживая мягкую ткань спортивных штанов. Он улыбается, пытаясь выловить в темноте чужую реакцию, но та хорошо скрыта за чёрным полотном, и только неровный вдох выдаёт Акуму, который от такой внезапности дёргается. -Боюсь? - отвечает вопросом на вопрос, давая себе время подумать. Знает, что глаза напротив выжидают, притаившись среди сена и мелкой мошки, но не знает, что сказать в ответ. Не знает, что надо ответить. Особенно когда рука не прекращает свои манипуляции, сбивая с толку каждый раз, как пальцы сжимаются чуть сильнее - можно ещё конечно, но тогда он вообще не сможет выдавить ни звука. Щеки реагируют первыми, ощутимо нагреваясь от притока крови, от чего Акума закусывает губу, пытаясь острой точечной болью вернуть себя в реальность. -Не боюсь. -Совсем? -Совсем. -Нисколечки не боишься этого странного чувака? -Странного чувака, - улыбается, посмеиваясь тихо, зарываясь в волосах. «Странный чувак», как говорят все на посёлке, и правда должен отталкивать - своим разнузданным поведением, любовью к гитаре и песням с матами через слово, велосипедом, с полетевшей цепью и отломанной рамой, крашенными волосами и совершенным отсутствием стыда в действиях - если ему самому что-то нравится, пусть то разговор с курицами в загоне или кидание гнилых яблок в баскетбольное кольцо, то он это делает, не оглядываясь на остальных, на мальчиков и девчонок, на взрослых и стариков. Просто берёт и делает, и это не может не пугать, хотя Акума всегда считал, что это прикрытая зависть плещется в людях, шушукающихся за широкой спиной - себе они такое позволить не могут, да и вряд ли когда-то решаться. И прямо сейчас, видимо, Курседу нравится гладить острую коленку, и никто не сможет его остановить. Акума пытается отвлечь себя хоть чем-то, уводя мысли от тёплой ладони в разные стороны - представляет лицо надутой Леры, которая будет отчитывать его утром, ровную гладь озёрной воды, холодной, словно кисель обвалакивающей тело, даже внезапно очнувшихся хозяев сеновала, решивших проверить свой двор перед сном - все, что только могло уместиться в его голове, но мысли все равно возвращались обратно, пляша и кружась над покачивающейся ногой, по которой ещё сквозили лучи белого света, пробивающегося сквозь дырочки крыши - на звезды похоже не очень, а может все дело в густеющей атмосфере, не дающей мыслить более здраво. А Курсед молчит, постукивая пальцем по молнии своей олимпийки. Чего он действительно хочет - не ясно, ясно только, что уйти просто так не получиться, да и не очень хочется, если быть откровенно честными. Совсем скоро вспыхнет угасающий август, заиграет листьями сентябрь, поезда застучат массивными колёсами отдаляясь все дальше от укрытых лесом посёлков. И никто уже не вспомнит ни «странного чувака», ни щуку на купалке, ни потерянный в овраге мяч - все это останется на плёнке в телефоне, где-то в глубине сознания, покрываясь туманом настолько, что впору задуматься - а было ли это на самом деле? Поэтому, разве нельзя разрешить себе хотя бы одну шалость, совсем небольшую, детскую наивную игру, разрешить моменту руководить тобой и телом, не задумываясь о том, что станет с твоими решениями завтра - то, что расцветёт с приходом солнца, будет помнить лишь жаркий день, а все остальное поглотит в себе липкая тьма с запахом сухого сена. Но как только Акума смиряется с неправильностью своих мыслей, с красными щеками и дыханием через раз, рука исчезает, сменяясь непрошенным холодом на нагретой коленке. Успевает только моргнуть пару раз, как небольшой источник света, исходящий от открытой дверцы на противоположной стороне, перекрывает массивная тень, ощутимо давящая сверху. -Все ещё не боишься? - Курсед оказывается сидящим на опустившихся под тяжестью бёдрах, говорит тихо, размеренно, улыбаясь растерянным глазам, цвет которых теперь походил на болотную трясину, в которой застрять на раз два, и парень знаком с навыками выживания, да только палка осталась где-то на другом берегу. -Не боюсь, - выдыхает, чувствуя, как колени проминаются под весом, как сено впивается в кожу, мелко покалывая её. Сердце в груди грохочет, неприятно отзываясь в ушах, и воздух в миг сгорает синим пламенем, удушливо проникая в лёгкие вместе с поднявшейся пылью - Курсед наклоняется ближе, давя своей грудью на чужую, замирая в жалких миллиметрах, опираясь руками по обе стороны от тёмной макушки. -И сейчас? - шепчет надрывно, растягивая улыбку слегка розоватых губ, касаясь кончиком носа другой. -И сейчас, - отвечает так же тихо, морщась от свисающих прядей на своём лице, лезущих в рот. -Окей, - Курсед проводит пальцем по чужой тёплой щеке, оставляя на ней мелкую травинку, тут же смахивая её, тихо посмеиваясь - то ли над собой, таким «странным чудаком», которому удалось завести парнишку на излюбленный всеми сеновал, то ли над этим самым парнишкой, что сейчас лежал под ним, смотря прямо в глаза с разлившимся зрачком, не смея отступать назад - кто из них ещё «странный» это уточнять надо. - Я все равно увижу, если ты испугаешься, - наклоняется уже впритык, чувствуя чужое дыхание на своей коже - неровное, тёплое, оседающее на щеке. Большим пальцем проводит по нижней губе - мягкой, как садовый персик, созревший на солнце, и влажной от выступившей слюны, слегка надавливая на подбородок. - И перестану. -Мило с твоей стороны, - Акума открывает рот, ведясь на ещё одну мелкую провокацию, чувствуя, как вытянутые ноги начинают дрожать, и совершенно забывает о том, что они на чужом участке, когда чувствует ладонь на своём затылке. Утром Лера посмотрит косо, вынося волейбольный мяч для игры, недовольно цокая, когда заметит на площадке долговязую фигуру с цветными волосами. Та улыбнётся, даже рукой помашет, без труда ловя снаряд, запущенный со всей силы. Девушка будет долго шептаться о чём-то с остальными, пока Рейз и Кусакабе лишь презрительно скрестят руки на груди - облезлый колосок в спутанных волосах игнорируют все, особенно кофейные глаза, поглядывающие на него время от времени, улыбаясь как бы невзначай. Да и пятно на шее лучше свалить на комаров, двухметровых почти, зовущих мальчиков смотреть на звёзды тёмной ночью. -А звёзд я, кстати, так и не увидел. -У нас есть ещё целый месяц впереди.