коробочку храню

Вам знакомо то чувство, когда понимаете, что какой-то момент из вашего детства был просто пиздец, а маленький Вы не замечали в этом ничего необычного? Конечно, Александр Петрович не признавал своё детство пиздецом, так как пиздец — это мат, а он культурная столица как-никак, нельзя ему материться. Поэтому Александр Петрович привык называть свои ранние годы «петровской оплошностью». Ведь именно Пётр виноват в том, что Романов стал столицей, не так ли? Именно Пётр виноват в том, что мальчика ненавидели десятки городов, чьи заслуги были разбиты в пух и прах из-за появления Парадиза, да? Вот только Сашенька Романов так не думал. Сашенька Романов винил во всём себя. Готов был отказаться от звания столицы, лишь бы не видеть горечь и ненависть в глазах окружающих. В глазах прошлой столицы. В глазах Москвы. Михаила Юрьевича. Этого великого города, о заслугах которого маленький Саша мог читать вечно. Как бы мальчик хотел, чтобы во взгляде его наставника было нечто большее. Спустя годы это "нечто большее" там появилось. И теперь Александр Петрович стоял на кухне своей квартиры и жарил яичницу. Со стороны казалось, что мужчина не готовил, а старательно рисовал какую-то картину. — Саш, а ты в курсе, что сегодня ровно триста десять лет с того момента, как ты стал столицей? — Московский ворвался в комнату и прервал сашины мысли о детстве. — Вчера, — тихо ответил Романов. — Что вчера? — уточнил Михаил, присаживаясь за стол и, в ожидании завтрака, утыкаясь в телефон. Саша не потерпел бы, если б кто-то другой уткнулся в гаджет во время разговора с ним. Но Саша понимает, что Москва занятой. А ещё Саша понимает, что любит Москву. — Годовщина вчера была. Я думал, ты специально приехал на день раньше, чтобы поздравить, — поясняет Саша и, наконец, выкладывает завтрак на тарелки. Выкладывает, кстати, очень уж пассивно агрессивно. И так же агрессивно ставит перед Мишей, который этой агрессии не замечает. Или делает вид, что не замечает. — Ух, прости меня, милый, что забыл поздравить тебя с годовщиной того, как ты незаслуженно отобрал у меня звание столицы, — пробормотал Москва, отложил телефон и принялся за яичницу. Нет, Александру Петровичу не обидно от этих слов. Александр Петрович понимает, что Московский кровью и усердием заполучил статус столицы. Что Московскому по-детски обидно из-за доставшихся Петербургу лавр. Понимает, что не был и не стал бы такой столицей, как Москва. Понимает и злость Миши на того маленького мальчика, забравшего всё, ради чего старший жил. Вот только Сашенька Романов не понимает. Вот только Сашеньке Романову обидно. — Это ещё и годовщина нашего знакомства, — всё так же тихо говорит Питер, — я тогда столь волновался из-за встречи с тобой. А в момент, когда ты мне подарок вручил, я думал, что на месте задохнусь от переполнявших меня эмоций. Саша поправил очки и не сразу осознал, что вслух напомнил о моменте с «подарком». Миша оторвался от трапезы и внимательно посмотрел на парня напротив. — Саш, ты это, прости меня. Я ещё тоже молодой был, вредный. Ладно, я сейчас тоже молодой, но не такой. И, признаться, думал, что ты уже забыл о той моей шутейке, — Михаил попытался улыбнуться, дабы разрядить обстановку. Саше от этой фразы стало ещё обидней. И Александру Петровичу тоже. На него эта «шутейка» сильно повлияла тогда. И влияет до сих пор. В уголках глаз начали скапливаться слёзы. Он сам не до конца понял от чего. То ли снова вернулся в детство, когда безумно сожалел о том, что его идеал почти что ненавидел его, то ли из-за того, что его идеал сейчас ни во что не поставил его детскую травму и подумал, что Сашенька мог об этом забыть. Но Сашенька помнил. — Ты чего это? Потому что я про трёхсот-с-чем-то-летие забыл? — Михаил встал из-за стола, разглядев на возлюбленном слёзы, и со спины подошел к Романову, положив руки тому на плечи, — хочешь, сегодня в театр сходим в честь этой даты? Или в галерею? Хоть современным искусством любоваться пойдем, ради тебя ни одной извилины мозга не жаль. Сашенька тихо хныкал, опустив голову. — Знаете, Михаил Юрьевич, я ведь до сих пор храню ту коробку…