До рассвета

Коноху окутывала ночная темнота. Из раздвинутых сёдзи можно было услышать стрекот сверчков, лай собак вдалеке и шуршание листвы, обдуваемой тёплым летним ветром. Посередине комнаты на татами сидела девушка, обнимая собственные колени. Тёмные волосы, что при свете отливали фиолетовым, сейчас казались абсолютно чёрными. Пряди разметались по спине, в некоторых местах длиной доходя до поясницы. Напряженная поза выдавала в Хинате то, что она не спит. Только вот что может делать жена Седьмого Хокаге одна в самой отдаленной комнате поместья глубокой июльской ночью? Деревянный пол перед раскрытыми в сад сёдзи скрипит, а девушка вздрагивает и поднимает глаза на появившуюся в ночной темноте комнаты фигуру. В её лиловых глазах можно прочитать и грусть, и надежду, и счастье, и даже горечь от происходящего. Но она не смеет отвести очей от возвышающегося над ней мужчины. Всё тело предательски дрожит от ожидания того, зачем он пришёл. А разум кричит, что это всё давно пора прекращать, что это всё неправильно, аморально и бесцельно. Кажется, что наконец-то она пересилила саму себя, сделала шаг к тому, чтобы освободиться от порочной связи. Но собственный голос кажется жалким в величественной ночной тишине. — Саске, зачем ты пришёл? — Хината приподымается, чтобы встать и посмотреть в чёрные бездонные глаза напротив. Они кажутся совершенно бесчувственными, кукольными, но где-то глубоко в них плещется грусть и сожаление. Она не в силах оторвать от них взгляда, в то время как по телу разливается тепло, а комната уже не кажется такой чужой, пустынной и холодной. — А ты меня разве не ждала? — слова, наполненные спокойствием и уверенностью, рассекают ночную тишину, разбивая все надежды девушки прекратить утопать в грехе. Конечно, она ждала. Не в силах больше стоять хоть в сантиметре от Учихи, она почти что бросается к нему в объятия, чтобы ощутить прохладу чёрного походного плаща и тепло обманчиво тонкого изгиба шеи. Рука, которую чужой назвать уже язык не повернётся, по-хозяйски прижимает Хинату ближе, удерживая ту на трясущихся и подгибающихся ногах. — Ты надолго? — тихо бормочет в сгиб воротника возлюбленного девушка, как будто опасается что в комнате есть кто-то ещё, чтобы услышал только Саске. Во всех её мечтах они бы были лишь одни на целой планете. Не было бы прелюбодеяния, утаивания. Не было бы детей от нелюбимого теперь мужа. Но всё, что они могут в этом несовершенном мире — это вырывать свои кусочки счастья у судьбы в такие тихие ночи, что покрывают тенью их грехи. — Только до рассвета, — и так всегда. Всегда только до рассвета. И от сказанных слов хочется и радоваться, и горевать. Слишком уж дорогими и желанными стали эти несколько часов в пару месяцев. Но этого мало, ничтожно мало. — Никто больше не знает, что ты в деревне? — Нет, знаешь только ты. И от такой простой фразы, все бушующие до этого на душе невзгоды утихли. Эти простые слова прозвучали так интимно в темноте почти пустой комнаты, стены которой видели уже не одну их встречу. Рука девушки мягко легла на затылок, поглаживая непослушные чёрные волосы и притягивая к себе. Губы возлюбленных слились в нежном, трепетном, но не менее долгожданном поцелуе. С этой девушкой иначе и быть не могло. Хрупкое, почти что хрустальное, девичье тело, что она отдаёт во власть только ему, нельзя не боготворить. Каждое прикосновение губами к горячей шее, ключицам, впадинке между грудей и рукам, очень бережное, почти мимолётное, наполненное трепещущей нежностью. И так умеет обращаться с ней только он. Только он может медленными, почти что невинными поцелуями и прикосновениями, довести до пика желания, заставить умолять. Постыдно раскрывать самые сокровенные места, подставляя под ласку. Разводить ноги, лёжа на футоне, только для него. И чувствовать в ответ не меньший жар, желание и одержимость. Как можно прекратить, если так хорошо? Так хорошо иметь жену лучшего друга. Так хорошо отдаваться в руки женатого на близкой подруге мужчины. Уже слышится лёгкое, ещё совсем редкое пение птиц. Рядом на футоне ещё чувствуется тепло любимого тела, а в собственной руке, с которой снято обручальное кольцо, лежит отчего-то всегда холодная ладонь Учихи. Она никогда не засыпает до того, как он уйдёт. Так же быстро и бесшумно выскользнув во всегда открытые в этой комнате сёдзи. Она никогда не засыпает до того, как Саске оставит прощальный поцелуй на её губах, обещая о новой встрече через месяц. Она никогда не засыпает до рассвета…