Кровью не связаны

      На шестом, последнем уроке, мысли граничат с больной фантазией и стратегическими планами. И свернуть в одну стезю невозможно. Математика под конец дня нудит, несмотря на отличные результаты в тетрадях. Рики никогда не был слабым учеником, но сейчас, с начала года, вниз стремительно съезжает, и лучшая подруга даже помочь не в силах. Только локтем в бок тычет и глаза хрустальные закатывает, всем видом показывая: хватит в облаках витать. Не помогает, пока перед глазами семья маячит.       Кожа хрустально-медовая, на ощупь матовая и пахнет духами цветочными, похожими на материнские. В глазах осуждение, но и греховное желание завладеть не только мыслями, а и состоянием. Рики пальцами грубыми, из-за спортивного образа жизни, шершавыми колени стройные разводит и губами к подтянутому животу прикасается. Не верит, со слезами после в комнате запирается, что принадлежит он не ему, а любимой матери. Несправедливость разводами в зеркале отражается. Любит так, что сердце крови в одночасье лишается. Дюймы прекрасного в его оковах кончаемых, пока родимые очи в рабочий экран уткнуты.       Так отчаянно цепляется за все моменты, вяжущие вокруг шеи толстую петлю. Рики губы полные поджимает и щекой на холодную парту прикладывается. Ынче его не понимает, хоть и старается, она только ладонью в растрёпанные блондинистые волосы ныряет и поглаживает, пока учитель к доске повёрнут. Знает о всех погрешностях и нытьё выслушивает, как подруга обязана и правда хочет помочь. Слёзы видела неоднократно, вытирала их большими пальцами своих нежных рук.       Порой ей страшно проснуться посреди ночи и увидеть сообщение, несущее в себе то, что не подлежит починке. Рики ломается постепенно, с каждым разом трещины новые получая. На данный момент сосчитать их невозможно — множество и все скрыты под пластом болящего сердца. Честно, надоело поникшие гримасы улавливать и наигранные смешки — тоже! Где её Рики, росший с цветущими эмоциями на красивом лице. С детства вместе — отцы лучшими друзьями были, пока один из них союз своей смертью не разорвал. Им по четырнадцать тогда стукнуло.       Ынче у корней массирует, свободной рукой уравнение записывая, не может больше толкать — не отзовётся просто. Рики лицом устало к ней поворачивается и в глаза смотрит. Не к добру — кажется ей. Он к своей тетради тянется и карандашом быстро чиркает.       Мне нужна твоя помощь, постарайся меня выслушать.       Коряво, но Ынче разбирает и кивает. До звонка ещё минут десять — не больше. Она всё-таки способствует тому, чтобы Рики записал последние примеры и домашнее задание. Он с третьего урока опустил руки, уходя в самобичевание. Ещё с Ынче не поделился произошедшим на днях, она только с больничного вышла.       Звонок шуму создаёт, одноклассники присвистывают и сматываются из кабинета. Очередь дежурства сегодня на плечах Хон Ынче и Нишимуры Рики. Девушка к шкафчику с тряпками для уборки подходит и губку для маркерной доски достаёт. Рики подозрительно бездействует, только учебники в сумку скидывает и садится на невысокую парту.       — Если ты мне не поможешь сейчас, Нишимура, — любезно начинает Ынче, но замолкает завидев парня ближе. — Просто давай быстрее закончим и пойдём в кафе, которое не далеко от парка? — Рики безмолвно кивает, приступая к помощи с уборкой.       Кафе, кое они посещают почти каждый день после уроков, особенное для них. В нём раскрываются все тайны, живущие в подростковых душах. Рики именно там впервые раскрылся перед Ынче, и девушка в свою очередь тоже. Оказывается оба в сердцах неприятную любовь таят, но у Рики она выходящая из рамок морали. Ынче не осудит, она подставит плечо для слёз и проведёт платком по щекам. Ведь Рики слушал её и успокаивал, клялся, что всё будет хорошо, пока они есть друг у друга.       Если она с начала старших классов безответно влюблена в девушку из параллели, хоть страна, в коей проживает она, позволяет, то прежний въевшийся менталитет душит. Ынче в Штаты переехала к своим десяти годам, когда Рики родился там, ведь его отец принял решение перебраться в Калифорнию после свадьбы; Рики ещё в помине не было. А родители Ынче решились на серьёзный шаг спустя десяток лет, тем более отцы подростков связь поддерживали дружескую. Если бы не они, может всё было бы по-другому. Но одно известно: им с детства суждено близкими людьми друг для друга быть.       Говорить о Рики сложно, тем более о его чувствах, уходящих в неадекватное восприятие происходящего. Честно, Ынче бы многое отдала, чтобы предотвратить влюблённость, так цинично уничтожающую парня. Она смотрит на нервного подростка напротив и натянуто улыбается, протягивая через весь стол руку, обвивая пальцами влажную ладонь. В кафе тихо, ведь впереди выходные, а школьники уже заперлись по домам. Рики не противится, пробегается глазами по женской руке, усмехнувшись.       — Меня на самом деле триггерит это кафе, — свободной рукой тянется к меню, с желанием проявить хоть какое-то разнообразие в своей скудной жизни. — Ты пробовала это пирожное? — Ынче глазами пробегается по цветной картинке и бровь приподнимает.       — Ты кофе без сахара пьёшь, какое пирожное, Ки? Очнись, детка, и скажи мне уже всё, — Ынче подзывает официантку в древесного цвета форме и диктует заказ для двоих — их обыденный, состоящий из эспрессо и латте макиато с шоколадным круассаном.       — После выходных мама улетает на конференцию в Сан-Диего, — Рики из тепла освобождается, пальцами разрывая салфетку на неровные квадратики. — Приедет только к следующей недели, я буду с ним один. Он будет отвозить меня в школу и забирать, — последнее парень говорит, откинув от себя изорванную стопку тонкой бумаги.       — Всё будет хорошо, Ки, я буду рядом, просто в любое время звони или пиши, — к ним официантка с подносом подходит. — Спасибо большое, — благодарит Ынче и продолжает: — О нет, твои глаза говорят совсем о другом.       Эспрессо на языке горчит, Рики слабо кивает и отставляет стаканчик в сторону, облизав пунцовые пухлые губы. Ынче в нём волнение ещё большее улавливает и голову вбок наклоняет. Уста так и к десерту не прикасаются, заинтересованность в другом.       — Я знаю, что это безумие, но, Ынче, помоги мне, — Рики умолкает, чтобы отпить немного кофе. — Можешь назвать меня конченным, кретином, придурком или хуже…       — Говори прямо, ты же знаешь, что я не люблю, когда медлят, — перебивает, задавая разговору темпа.       — Давай скажем, что мы встречаемся, — железная кофейная ложка из пальцев вылетает, ударяясь об хрупкое дно чашки. — В воскресенье на ужине… Пожалуйста, Че.       В голове одно — сорваться и подняться с места, наконец-то высказавшись обо всём. Но Ынче не может, она затыкает себя глотком сладкого кофе и укладывает голову на дрогнувшие руки. Перед ней Рики, возбуждённый собственной идей и потухший в тотчас от её отрицания. Может хоть так до него дойдёт то, что его поступки переходят многие границы. Возможно, он не может понять сам, одурманенный тщетной любовью, но и Ынче никогда не сможет способствовать реабилитации подросткового восприятия — сама такая же, но привыкшая в себе всё таить.       Ынче головой качает, не отрываясь от рук, испачканных блеском для губ. Ей страшно покинуть своё укрытие и наткнуться на разочарование, обдающее измученное лицо. В лёгких тесно, но она заполняет их до боли перед тем, как с глазами глубокими встретиться.       — Зачем? Зачем тебе это, Ки? — кисть длинную обвивает своими пальцами и губы влажные облизывает. — Сону же всё равно всё поймет. Он знает, что ты его. Он, блять, также знает, что я лесбиянка.       В глазах отчаяние сверкает тонким слоем, Рики захлебывается неприязнью к себе, пропитанной ядом. Он слепнет, ощущая себя новорождённым котёнком, когда пытается думать о Сону, коему прощает всё. Рики знает многое, в нём собран весь компромат на мужчину, покорившего два родных сердца, но пользоваться им не желает, дёргано отступая назад.       — Я хочу показать, что мой мир крутится не только вокруг него, понимаешь? — не понимает, с дикостью в глазах качая головой.       Рики заврался, погибает в своей лжи, положив начало на обмане собственной матери. Ынче тщетно верит, что разум ещё не потухает в черепных оковах, но каждый раз Рики даёт усомниться. Смотря на стеклянные красные глаза, она мечется от желания пожалеть и до желания встать и наорать в попытках пробудить рассудок. Он подросток — Ынче знает — эмоционально и психически нестабильный оттого, что собой жертвует во имя циничной любви.       Видя Сону не раз, Ынче всё равно не понимает, что движет мужчиной, с любовью в глазах целующим тонкую кисть Моморин, матери Рики. Актёр, обученный собственной жизнью. Ники не единожды жаловался на то, что Сону напросто живет за их счёт, не устраивается работать, но больше по инициативе своей будущей жены. Ему тридцать два, но будучи ненаслышанным о возрасте, невозможно дать больше двадцати пяти. Впервые Ынче познакомилась с ним в прошлом году, спустя месяц переезда Сону в коттедж Рики. В глазах её презрение было, кое она высказала парню, но тот только равнодушно хмыкнул.       После семнадцатилетия они переспали — в голове Ынче не укладывается, когда-то услышанная информация из уст Рики. Она смеялась, надеясь, что парень пошутил. Но правда так неприятна и остра. Принятие было тяжёлым, тягучим и режущим спутавшиеся мысли.       Наивность её убивала, ведь до последнего верила, что Сону таков, каким преподносит себя в глазах других. Умный и благоразумный. Надеялась, что чувства Рики ветром собьёт — тщетно — треснули оба. Но Сону же не похож на того, кто даст поблажек подростку, кто змеем-искусителем станет.       — Ты не хочешь просто рассказать всё матери? Ты же знаешь, как Рин дорожит тобой… — пробует в последний раз, но ловит укоризненный и пустеющий взгляд.       Похожий разговор уже был, Ынче пыталась Рики подтолкнуть к беседе с матерью, но подросток упёрся, нервно говоря о том, что его устраивает своё положение.       Положение предателя для родной матери, коя не сдалась ради него после смерти мужа… А Ынче знает, как Моморин любила отца Рики, видела своими глазами и завидовала таким отношениям, не увядающим со временем.       — Ладно, начну по-другому. Ты мне сам всегда жаловался на то, что Сону — грёбаный альфонс, Рики он социальный паразит, блять. Рин изо дня в день на работе без передышек, чтобы обеспечивать тебя и, уже как второй год, Сону. Тебе нравится это? — ответа не следует, Рики бестактно отвлекается на пришедшее сообщение, а Ынче понимает: написал Сону.       — За мной сейчас приедут, тебя подвезти? — глаза загораются, краснота отступает.       — Сама доберусь. Не хочу ехать на машине, которую нализал твой отчим, — Ынче усмехается наигранно, вскакивая из-за стола. Она не может больше терпеть, а ещё не может отказать. — Я приду.       И Рики ей благодарен, но, запутавшись в себе, не понимает, зачем положил начало. К столику официантка подходит, дожидаясь оплаты. Её прощальная улыбка не впечатляет, Рики зациклен только на с минуту подъехавшем новом Форде двадцать третьего года. У Сону пару месяцев назад был день рождения, подарком на кой стал дорогой автомобиль. Сколько слёз Рики выплакал в крепкое плечо Ынче, забывшись и жалуясь на невозможность находиться в собственном доме из-за наличия двух десятков гостей.       Свежий ветер в лицо бьёт, тормоша чёлку и скидывая её на глаза. Рики поправляет блондинистые волосы и к машине спешит, улыбнувшись, ведь матери сегодня нет до самого позднего вечера. Сону выглядит краше, чем видел его утром Рики. С новой покраской оттенка корицы, в голубой рубашке по бёдра и в чёрных широких джинсах, стянутых у мягких ягодиц.       Пальцы по ним скользят ежедневно, сжимая и оттягивая для пунцовых ядовитых ударов, Сону не сопротивляется, когда Моморин не существует дома, наоборот, внимание к себе привлекает, нарядившись в открытые вещи, купленные на лёгкие деньги. То, как он выглядит сейчас — заслуга матери Рики, лелеющей молодую пассию. Но увидев его впервые, Рики не сумел оторвать взгляда от стройного фигуристого тела и нежного лица, скидывающего десяток лет. Не верится, что в паспорте у него девяносто первый год рождения, а не двухтысячный.       Рики сумку на задние кресла бросает и вперёд садится, откинув от себя ремень безопасности. Он игнорирует недовольный взгляд, но не упускает возможности коснуться фарфоровой ладони, лежащей на подлокотнике и заключённой в тонкую цепочку из белого золота. Горящей сталью по груди проходится — украшение Рики подаренное с месяц назад.       — Тебе идет этот цвет, — негромко начинает Рики, улавливая на себе добрую усмешку.       — Твоя мать выбирала, — ком в груди собирается, Сону не впервые подобное себе позволяет, прекрасна осведомленный о весомой конкуренции. — Почему ты так напрягся?       — Ты издеваешься? — Рики неосознанно огрызается, отвернувшись к окну. Они только выехали на главную трассу, переполненную жизнью и шумом. — Не веди себя так, будто ты не понимаешь.       — Я веду себя так, будто не подозреваю, что ты ревнуешь меня к своей матери и обсуждаешь это со своей подружкой. Рики, веди себя уже как взрослый человек, а не как избалованный ребёнок, — его спокойствие добивает, голос звучит умеренно, словно внутри насмешка крошится. — Я люблю Рин, понял?       — Кажется, ты любишь её деньги и член её сыночка, — Рики позволяет себе многое, крепко и больно схватившись за расслабленное бедро, толкая руку выше к паху.       — Ты не представляешь, как я ее люблю. У тебя прекрасная мать, которую ты не уважаешь. Убери руку, пока я не отбил тебе её, — серьёзностью своей смешит, но Рики издевательски усмехается и бьёт, не жалея бледной кожи под тканью.       — Не уважаешь её ты, разве можно изменять человеку, которого любишь? Или у тебя политика такая? Сплю с детьми своих мамочек, — наконец-то руку убирает под шипение и кладёт её на бардачок. — Ты купил смазку? — Рики без разрешения нащупывает кожаную сумку на задних креслах и тянет её к себе на колени.       Безмолвие Сону не удивляет, Рики открывает первый карман сумки, сгребая чеки из бутиков и, не глядя на них, кидает в бардачок, а следом лезет в сердцевину, с удовлетворением тюбик с вишневой смазкой подцепляя. Сону всегда берёт именно его, пряча глубоко в своей сумке или в комнате подростка.       Рики называет сие «прятки», ведь Сону тщательно избавляется от всего, что может даже тонко намекнуть на их связь. Хотя несколько раз он позволял наслаждаться собой в общей с Моморин комнате.       Бледные кисти, прижатые к изголовью вычурной холодной кровати, смятая под обнажённым телом простынь и разведённые широко ноги, а меж ними бёдра, плотно прижимающиеся к возбуждённому члену. Рики лишился с ним девственности, лишился своей нежности и с каждым разом пробует новое, надкусывает и зализывает саднящие раны. Сону не против, раз подставляет мягкие ягодицы и прогибается от грубых толчков в растянутую промежность.       Новый чёрный Форд въезжает на участок через автоматические ворота, останавливаясь возле закрытого гаража. Рики не спешит покидать машину, он ждёт, пока Сону заглушит её, и кладёт свою неугомонную ладонь ему на бедро, наклоняясь и вжимаясь в спелые лаковые губы, слизывая сладкий вишнёвый блеск и толкаясь языком в тёплый рот. Сону терпеливо замирает, позволяя подростку своевольничать, главное — чтобы садовник, пришедший на сегодняшнюю смену, не заметил их, затаившихся в салоне автомобиля. У семьи Нишимуры нет роскошной прислуги, только приходящая через каждые два дня девушка из клинингового сервиса и следящий за садом мужчина. Больше не нужно, ведь Сону едва ли каждодневно дома, умеющий прекрасно готовить и Моморин, занимающаяся кухней по вечерам после работы, а Рики самостоятельно может заказывать себе доставку.       Подросток с громким чмоком отлипает от раскрасневшихся припухших губ и надменно смотрит в блестящие глаза Сону, напоследок целуя мужчину в кончик матового от косметики носа. Ничего кроме приторной сладости Рики не чувствует и с удовлетворением выбирается из машины, прихватив с собой школьную сумку. Он оттягивает форменный галстук, оставляя висеть его на шее, как расслабленную верёвку, и идёт к крыльцу. Здоровается с садовником кивком, а после входит в дом, втягивая ноздрями запах обмана, вмиг заставивший его поджать влажные губы.       Матери обыденно нет, она занята в центре, наверняка, скоро заведёт машину и отправится во второй офис, подгонять работников. Рики привык к её отсутствию, за время научился справляться с одиночеством, когда раньше и дня не обходился без болтовни на просторной кухне после школы. Сейчас другое время, исказившееся из-за кардинальной смены. Он не чувствует к матери прежнего тепла, больше скрежет в груди и неконтролируемую вину, застрявшую заостренным прутом в сердце.       — Мне приготовить тебе что-нибудь или закажешь? — Сону сзади стоит, дожидаясь, пока ему освободят места, чтобы скинуть кроссовки.       Молчание слух режет, Рики сумку у стенки оставляет и Сону за ладонь к себе тянет, подталкивая к лестнице без слов. Мужчина не сопротивляется, чем раздражение постоянно вызывает, но Рики старается привыкнуть…       Просторная подростковая комната запахом дорогих духов встречает, коими Рики перед отъездом в школу душится. Сону вдыхает до ломоты в груди и прижимается под властью подростка к стене с порвавшимся плакатом. Рики торопится, словно ещё чуть-чуть и вернётся мать, сумевшая их поймать. Неправда, она не приедет так быстро, наоборот, задержится до потемнения.       Рики целует до ссадин на мягких губах, до металлического привкуса на языке, облизывая и углубляясь в горячее нутро. Сону шею обвивает тонкими запястьями, врываясь в блондинистые волосы длинными пальцами. Мужчина чувствует острый язык едва ли не в своём горле, ослабляя хватку и мгновенно цепляясь за пиджак, стягивая его с плеч.       Нет смысла закрывать дверь на защёлку — никто не ворвется. Рики не толкает к кровати, продолжает грубо терзать губы у стены, но резко отрывается, спускаясь к точёным ключицам, проводя по ним языком и впиваясь ровными зубами. Позже Сону, как обычно, скроет пятна за слоем хорошего тонального крема.       Поцелуи слетают с губ, приземляются на оголённые плечи, грудь и подтянутый живот. Голубая рубашка с минуту валяется на полу, затоптанная неаккуратными шагами. Рики на колени опускается, раздвигая мягкие бёдра и касаясь губами скрытого под слоем джинсов и белья паха. Он увлажняет языком, скользит выше, к бледной коже и одним рывком срывает оставшиеся вещи с фигурной талии.       — Я не дам себя трахнуть сейчас, Рики, я не готов, — шепчет Сону, не в силах говорить громче, ведь сбит ощущениями.       — Я и не собирался, сам трахнешь мой рот, — усмешка на его губах прекрасна, но Сону воздерживается от поцелуя и позволяет подростку своего члена коснуться.       Сначала тёплые ладони, а после влажный и горячий язык, кружащийся вокруг розоватой блестящей головки. Рики умело посасывает её, вбивается в зудящую уретру и подцепляет ниже уздечку. Доводит до несдержанных вздохов своей привычной нетерпеливой манерой. Берёт в рот по самое горло, наполняя себя и судорожно пальцами вжимаясь до покраснения в мягкие ягодицы. Сону позволяет себе толкаться в тёплое нутро парня, но умеренно и без последствий, лишь бы удовлетворить бушующие гормоны подростка. Рики всегда хочет всего и сразу, но научился останавливаться на одном. Ему нравится ощущать вкус Сону на кончике языка, его вязкую сперму в горле. Но из-за медлительности, он только посасывает и сдерживает отталкивающие порывы организма.       Всё равно Сону бессилен перед Рики, вскрикивает от оргазма и пачкает вытянутый язык белесой спермой, вцепляясь в светлые волосы и оттягивая. Не смотрит на то, что подросток игнорирует свою эрекцию, только дыхание восстанавливает и вновь ощущает разницу в росте — Рики возвышается над ним, дразняще наклоняется и целует в красные губы, мазнув ещё по подбородку.       — Маленького ещё от соски не отучили, — Сону хрипло смеётся, наклоняясь, чтобы подтянуть к себе вещи. Рики пользуется, сильно бьёт по ягодицам и получает недовольно настроенные глаза. — Ты не ответил насчёт еды.       — Приготовь пасту, раз так хочется на кухне покрутиться, — Сону намеренно игнорирует издёвку и спокойно кивает.       Он всегда ведёт себя так, будто ничего никогда не было, а Рики перед ним — ребёнок, неопределившийся со своими чувствами. Подросток в спину удаляющуюся смотрит и с рыком на кровать свою падает, вытягивая из-под себя подушку, коей бьёт по лицу, пытаясь остановить неконтролируемые слёзы и намешанные эмоции.

***

      Пару минут назад едкие слёзы раздражали глаза, щёки и потрескавшиеся губы, а сейчас пальцы окольцовывают неприятно напряжённый член. Сдавливают у головки и ведут к основанию с желанием быстрее закончить. Но разговоры за стенкой не прекращаются, Рики устал ловить себя на том, что его подростковый организм остро реагирует на низкий голос, особенно сломленный вздохами.       Через несколько часов приедет Ынче, вновь попытается помочь, а после Рики обыденно оттолкнется от неё. Но сейчас юноша сосредоточен на том, чтобы стянуть с себя неприятное возбуждение, приносящее дискомфорт. Подвёл сам себя, когда прислушался ко вздохам за стенкой, принадлежащим Сону. Боится глаза закрыть и представить потустороннее. А ведь всего полчаса назад закрылся в комнате, давясь слезами и ненавистью, комом застрявшей в горле, как поперечная кость.       Его пальцы вокруг головки кружат, съезжают и двигаются быстрее, а вздохи с уст слетают молодыми соловьями. Рики глаза прикрывает, жжения от бывалых слёз ощущая. Ненавидит себя за слабость, ненавидит за то, что поддаётся провокациям. Ему жаль мать, не видящую лжи. Она погрязла в ней, как только на порог Сону пустила, доверившись ему.       Об опасности и не думала, повелась, наверное, на безустанную красоту и глубокие глаза. Иначе невозможно. В Сону нет ничего другого, за что хочется уцепиться. Рики не верит сам, что влюблён не только во внешность. Отталкивает навязчивые мысли об внутренней красоте — она гнилая.       С первого дня в глазах увидел не любовь, а страстие к деньгам. Сону молод, незачем ему женитьба и пассия на лет пять старше его. Глупо вестись на обаятельные глаза и блестящие пухлые губы.       Меж пальцев теплом обдаёт, сперма белёсая стекает к тыльной стороне. Рики словно впервые смотрит, вытянув ладонь перед собой, но услышав стук в дверь, подрывается, обтираясь влажной салфеткой.       — Милый, мы до магазина, не теряй. Купить что-нибудь? Может выпить хочешь? — к двери прислоняется, чтобы сына услышать.       — Не рано ему? Вдруг ночевать не один останется? — голос Сону перебивает, юноша челюсти напрягает, пытаясь ответ сообразить.       — Купи мороженое шоколадное, — только и выдыхает, услышав в ответ хлопок входной двери.       Не себе просит, скорее для разбавки обстановки с Ынче. Девушка без ума от шоколадной сладости, а Рики лишь хочет угодить. Он с кровати поднимается, натягивая понадёжнее спортивки на бёдра, и телефон в карман прячет.       Порой непривычно оставаться в огромном доме в одиночестве, без голоса хриплого в нескольких футах. Рики в кухню входит, ныряя в заставленный ужином холодильник, и простое яблоко достаёт себе для утоления голода. Бёдрами к столу жмётся и мякоть твёрдую откусывает, морщась от кислоты.       — Ненавижу, — шепчет безнадёжно, проводя языком по нижней губе.       Рики жаль себя, свой истощённый организм и моральное состояние, но иначе не может. Ему тяжело порой принимать действительность из-за искажённой психики, добитой постоянной апатией. Меняется только рядом с Сону, обретает яркие цвета и душится в них. Огрызок от яблока в мусорку кидает и отталкивается от стола. У него ещё есть час для самобичевания. Прошло меньше тридцати минут после ухода родителей.       И остальное время пролетает, разряжая социальную батарею в ноль, но Рики держится, услышав со второго этажа звук открывающейся двери и заражающий смех. Голос матери также не радует, Рики бы предпочёл не слышать его ещё несколько дней.       — Милый, спускайся к нам! — сглатывает, но поднимается с постели и идёт к лестнице, измеряя шагами крупные ступеньки. — Ынче не писала?       Выглядит вновь потрясающе и статно в своём чёрном платье с открытыми плечами и пиджаком в руках. Рики по-новому осматривает, видит в ней знакомые черты: мягкие щёки, полные губы и длинные ноги, коим идеально подходят туфли на высоком каблуке. Слишком похожи, может оттого Сону и обнимает её за песочную талию, пальцами едва касаясь выступающих мягких бедер. Он выше её на дюймов семь — не больше, но рядом выглядит подходяще… Рики спиной к твердой стене жмётся, руки на груди держа. В руках Сону огромный бумажный пакет с продуктами.       — Скоро должна подъехать, — просто отвечает. — Мам, тебе так идёт это платье.       — Правда? По-моему оно меня полнит в бёдрах, — туфли на полку отставляя, говорит она и подходит к сыну, оставляя невидимый поцелуй на щеке.       — Не выдумывай, у тебя прекрасные бёдра в любых вещах, — Сону сзади к ней подходит, обнимая за талию и скрепляя ладони в замке на животе. Рики невольно морщится, прячась от реальности… Нет, он не в силах смотреть на то, как Сону касается губ его матери.       — Засмущали, — смеётся Моморин, выбираясь из тёплых объятий. Рики ей улыбается натянуто, следуя за ней же в в кухню. — Я, кстати, купила мороженое. Сначала удивилась, ведь ты сладкое не особо любишь, весь в меня, — поворачивается и невинного по волосам треплет.       Со временем вовсе перестал уделять время матери, а теперь и многие слова пропускает мимо ушей, не видя в них значимости. Она родная ему, но сейчас такая далёкая из-за собственной неопределённости. К ней смешанные чувства, к коим присуще неконтролируемое отвращение. Иногда любит, а иногда ненависть подавляет.       Невозможно самого себя принять, так ещё и других обязуется. Рики на мать смотрит, губы поджав в тонкую нить. Она прекрасная, сильная женщина, заслуживающая покорной любви, а не того, что имеет сейчас. Сону не её человек — видит не только он. В глазах Рики Сону ещё подросток, с перепутанной датой рождения в паспорте. Его матери нужен серьёзный и ценящий её человек. Иногда Рики сдаётся с мыслями о том, что она всё-таки любит. В её глазах Сону тонет в плавленном золоте.       Кажется, Рики никогда не сможет стабилизироваться, имея такие проблемы сейчас, в подростковом возрасте, когда формируется всё: от тела до мировоззрения. Он просто хочет жить в спокойствии, зная, что у него есть будущее. Но на горизонте только тьма, подсвечиваемая лишь наличием сильного человека рядом.       Неприятны касания материнские, но оттолкнуть не может, только улыбку натягивает и непроизвольно в сторону Сону смотрит. Хотя тот кроме равнодушие ничего больше не выдаёт. Никогда. Но Рики не может верить в то, что его влюблённость напрасна. Они вместе сделали погрешность, шагнув в неё и потонув.       — Ты в последнее время очень поникши выглядишь, у вас с Ынче что-то случилось? — Моморин из стакана прозрачного воду отпивает и в раковину ставит. Рики не видит уже Сону рядом — он переодеваться ушёл. — Ты же знаешь, котёнок, ты можешь со всем поделиться со мной.       Мог, когда-то мог, а сейчас совесть грызёт. Но улыбку натянуть невозможно. Рики не тот человек, кой славится своим актёрским мастерством. А иногда ведь так хочется на материнские колени упасть и расплакаться. Она заслуживает знать, что происходит в жизни её сына.       Нежность Моморин не скрыть, её опечаленные глаза из-за видного изменения сына. Наверное, она чует не то, душой ощущает, но причину упрямо не видит. Ей и не нужно. Только Рики не может давать гарантий того, что его тяга остынет, как пламя, когда-то горевшее в тёмных зрачках.       Шаги неспешные оба слышат, но оборачивается только Рики, проскользив режущим взглядом по стройному телу, переодетому в домашние вещи. Решили обстановку уюта не портить, чтобы не смущать молодую пару — так мать сказала, красиво губы в улыбку разведя.       — Пойду переоденусь, — так и оставляет материнский вопрос без ответа, спешит к лестнице смертельной, в надежде ступить неровно и сорваться.       В комнате вновь истерика накатывает. Рики ждет лишь одного — он ждет Ынче, поддерживающую его. Новая страница обмана в его жизни открывается. Теперь сколько они лгать будут о своих отношениях? Рики не хочет затягивать, лишь показать желает свою независимость и самостоятельность.       В зеркале отражение трескается, он в упор не видит себя бывалого. Только силуэт исказившийся. Влюблённость меняет людей — сторону контролировать нельзя. А Рики бы выбрал, ступил бы за зелёную линию, значущую внутренний покой. Но получилось оборвать только красную, никому ненужную ленту.       Рики и так был в домашнем, но сейчас, для видимости, меняет футболки и штаны. Звонок в дверь отвлекает, неужели сообщение пропустил? Он на экран телефона смотрит, облако вылезшее рассекая. Ынче пару минут назад написала, что подъезжает к участку.       — Рики! Спускайся, — кричит Моморин, тишину терзая. Рики остаётся лишь последний вздох перед смертью сделать.       А шагнуть в бездну не получается, её нет поблизости. Он спускается медленно, отсчитывая каждую ступень, коих в сумме неизменно двадцать.       — Какая ты красивая, дорогая. Я так давно тебя не видела, — Ынче улыбкой сверкает на комплимент, и Рики не может не заметить, как девушка взгляд кидает на рядом стоящего Сону. — Ну же, Рики, иди поздоровайся хотя бы. Только не делайте вид, что смущаетесь.       У обоих подростков одинаково сердце поднывает. Рики приходится заместо обычного «привет» поцелуй на мягкой щеке оставлять. Ынче неприятно — она и не скрывает, но пытается сделать всё, чтобы Рики чувствовал себя более-менее в своей же лжи.       Нет тех прежних разговоров, начинающихся с шуток и подколов, только неловкость присущая новоиспечённым парочкам. Ынче за столом рядом садится и прилежно улыбается. Они потеряли свою дружескую нить из-за бесчеловечного и эгоистичного поступка Ники.       Скрытно, хотя не нужно, Ынче трясущуюся ладонь под столом своей обвивает и пальцем большим по костяшкам проходится. Рики боится в её глаза смотреть — в них разочарование наверняка. Им по семнадцать, а за плечами одни глупости — нужно просто смириться.       — Никогда не думала, что вы встречаться начнёте. Помню, как ваши отцы вас сводили. Планы на свадьбу строили, — с грустью и любованием говорит Моморин, детей взглядом заботливым одаривая.       И Рики, и Ынче вмиг на Сону исподлобья глядят, реакцию выжидая на неожиданно сказанное. Мужчина только улыбается, накрыв ладонь будущей жены своей. Они чем-то их напоминают, только намерения у взрослых серьёзные.       — Это подло с их стороны! Но я помню, как папа у меня вечно про Ки спрашивал. Было неловко, — обстановку наигранной радостью разбавляет, подперев щёку рукой. — Жаль, что…       — Мне интересно, как вы признались друг другу? С первого дня запомнил вас как лучших друзей. Вашей дружбе даже позавидовать можно было, — Сону намеренно перебивает — замечают подростки и оглядываются.       — Да, кстати, я помню, как ты, милая, по девушке одной плакалась. Ничего не сложилось что ли? — Рики дрожь чувствует и коленки дёргающиеся, он ладонь крепко сжимает в своей и усмехается.       Как невовремя давят на наболевшее и с трудом отпустившееся. Ынче губы в трубочку складывает, качнув головой. Придумает что-нибудь, ей нужно время. В голове вакуум, мешающий думать, но Ынче напрягается перед ответом, её пальцы вцепляются в крепкую ладонь. Наверное, проклинает Рики, но и понять пытается, только плохо выходит.       — Я просто поняла, что, правда, люблю Ники, — улыбка на её лице неярка, тускнеет с секундами. — Ну как… а потом он мне признался, и я решила не отказываться. Мы с детства вместе и понимает друг друга, как никто другой.       — Я, на самом деле, не думал, что всё будет так легко, так как всё время говорил ей о другом человеке, — укор в сторону Сону, так ещё и взгляд невидимо скользит к расслабленному телу. Но мужчина улыбку пропускает, не понять какую: натянуто-добрую или равнодушную.       — Твой отец бы порадовался, будь он жив, — по-доброму улыбаясь, говорит Моморин. — Сама я не особо верила в ваши отношения, нейтралитет в этой теме держала, но я искренне рада и надеюсь, что у вас всё хорошо.       Всё хорошо у них будет до тех пор, пока оно не перейдут порог своей совместной комнаты на сегодня, ведь Ынче с ночёвкой — темнеет на улице уже. Она привыкла ужинать в кругу семьи своего друга, но в иной роли. Честно, у неё даже мыслей никогда подобных не было. Граница очерчена — они лучшие друзья — судьбой так исписано.       Ужин осадок оставляет на сердцах отчаявшихся подростков. Ынче, не дождавшись Ники, в комнату ускользает и на свободной половине кровати располагается, занимая себя телефоном. Она не ждёт парня, но из-за сухости в горле, мгновенно поднимается и выходит.       — Я думал, ты спать уже легла, — говорит Ники, вышедший из-за угла коридора. Ынче головой качает и пройти хочет.       Но стоило только о плохом подумать, она жалеет, что пошла на зов своего организма. Органы от неприязни скручиваются — губы с другими соприкасаются в насильном поцелуе. Она чувствует привкус вечернего кофе и глаза прикрывает — Моморин, проходящую в комнату, увидела и поняла, что Рики очередной спектакль разыгрывает. Ынче гордость свою глотает и улыбается слащаво, напоследок смазано чмокнув во влажные губы. Ей хуже стало — Сону рядом проходил, увидев фальшивую сцену. Он-то понял… В глазах его усмешка отражалась.       — Прости… — Рики спиной в стену холодную вжимается и по лицу ладонями проводит. — Ахуеть…       — Молчи, пожалуйста, — просит девушка, на ватных ногах с тяжелой отдышкой, шагая к лестнице на первый этаж.       Рики знатно подбил её уверенность в себе своим эгоистичным и неприятным поступком. Она знает: сейчас Ники старается только для себя. До конца дня от него можно ожидать большего. Он непредсказуем.       Ынче жалеет, что согласилась, но отступить возможности нет. Поплывет по течению, постарается стабилизироваться со временем. Ведь другу пытается помочь, дорогому человеку. А ещё… он всё равно когда-то протянет ей руку в ответ. Рики не такой, каким показывал себя несколько дней подряд. Другой, просто пытается выдвинуть свои несостоявшиеся образы.       Нехватка внимания убивает стремительно. Он делает всё, чтобы в одночасье не погибнуть. Духом его в комнате не пахнет, когда Ынче возвращается со стаканом холодной воды и ставит его на тумбу. Ещё ящик со стороны Рики раскрыт.       Страх — первое, что чувствует девушка, уткнувшись носом в подушку. Пахнет Рики, но он так далёк, когда ей нужна поддержка, — собой занимается. Не без красочных картин в голове, видит непристойное, хочется задохнуться в мягких подушках. Её румяные щёки брызги слёз обжигают, стекают до самого подбородка и срываются в ворот, меж аккуратных грудей. Она дышит тяжело, стягивая ткань ночной футболки в кулаке.       — Какой же ты придурок, Рики, — шепчет она, а желание поддержки тлеет.       Рики глупит, врываясь в закрытую ванную с помощью оставленного запасного ключа на кухне. Но сейчас преграды для него рухнули, а сердце последние толчки делает — дальше только сдавливающая грудину боль. Сону ожидал его увидеть, раз не дергаясь, стоит напротив запотевшего зеркала, ухаживая за распаренной кожей. Полотенце на его бёдрах некрепко держится, норовится упасть, оголив фарфоровую тёплую кожу.       Подойти страшно — лишний шум, Рики к стене кафельной нагревшейся жмётся и наблюдает, питаясь только грациозными и аккуратными движениями. Сону — искуситель, питающийся эмоциональностью подростка, раз так просто можно подпустить к себе и также просто отказать.       — Зачем ты начал это всё? — спокойно спрашивает Сону, обернувшись и бёдрами прижавшись к раковине. — Думаешь, ей не больно? Рики, ты…       — Я знаю, что я чёртов эгоист, особенно, когда дело касается тебя, — шикает подросток, сглотнув, — Сону подбородка его пальцами касается.       А взгляд стремительно на подтянутое тело падает, на бледную крепкую грудь и розовые, вставшие от прохлады соски. Сону губы полные облизывает, больно впившись в точёный подбородок и щёки. Глаза на себя эгоистично-поникшие направляет и смотрит непрерывно.       — Давай, ещё заплачь, как ты делаешь это обычно. Почему до тебя нихера не доходит никогда. Ты ранил чувства своей лучший подруги, для чего? Тебе не хватает моего внимания? Чего тебе не хватает? — Рики слышит, как голос хрипнет и надкалывается, а в глазах уверенность остывает.       — Не хватает. Ты знаешь это прекрасно. Почему ты перекладываешь всю вину на меня, когда твоей столько же? Сону, я не понимаю тебя, — признание из уст Рики звучит слабо, но Сону истину чувствует. Только не работает всё так…       — Мы оба не понимаем друг друга, есть ли смысл тогда что-то продолжать? — с насмешкой и больно. — Скажи мне, Рики, — Сону пальцем большим по губе скользит, беспечно надавливая на неё и заставляя пискнуть.       — Я тебя люблю… я просто люблю тебя, Сону, ты… — плачет, впервые позволяя себе слабость проявить перед тем, кому силу свою всю жизнь хотел показать.       — Ты не можешь любить меня. Ты можешь только любить моё тело, не знаю, мою внешность, но не меня всего. Я не твой человек. Тем более разница… — в глазах уже гнев, нежели горящие слёзы. Сону замолкает, так и не закончив своё.       — Мне всё равно на эту разницу, — голос ниже некуда, Сону сглатывает, он назад пятится, вжимаясь бёдрами в мраморную раковину. — Мне всё равно.       — Вот именно, что тебе всё равно на всё. Сейчас тебе всё равно на мать, на Ынче и даже на меня, получается? Ведь ты не хочешь слушать, — Сону, признать, тяжело смотреть на подростковые слёзы, зная, что вина за них на его плечах лежит. — Насколько много Ынче знает о нас?       — Всё, — только и выдает. — О всём знает, поэтому и согласилась помочь.       Сону усмехается непонятно то ли от предсказуемости, то ли от усталости. Он упрямо все время делал вид, что безразличен. Ему жалко Рики, но виду не подаст — ещё не сдался, хотя желание есть подростка к себе прижать и поддержать. Верно, начали вместе, только вину легче скинуть на Рики для понимания серьёзности ситуации. Сложно ему объяснить то, насколько они заврались. Обман стянет петлю у шеи совсем скоро.       Все же сдается и сам подходит, прижимая подростка к себе и обнимая за широкие плечи. Рики уже не плачет, только носом утыкается во влажноватое бледное плечо. От Сону запахом фруктового шампуня веет до сбитого ощущения в воспаленных легких. Рики за него цепляется, как за спасательный круг, в надежде, что всё решится. Но Сону знает: они не сдвинутся с мертвой точки, пока не перестанут давать друг другу поблажки.       Одни и те же грабли — поцелуй мягкий в скулу и в подбородок. Рики глаза стеклянные поднимает на мужчину и вперёд поддается, вжимаясь в спелые пунцовые губы до кровавого привкуса. Сону не отталкивает — бесполезно. За плечи обнимает и язык толкает в тёплую полость, связывая новую нить. Потонут — но вместе. Сону дышать забывает, чувствуя, как прохладная ладонь по талии вниз скользит и к бёдрам мягким. А полотенце в одночасье слетает под ноги.       Сидеть на чём-то с раздвинутыми ногами — обыденность, ещё с Рики меж ними. Кожу прожигает холодным мрамором у раковины. Рики слишком близко жмётся, ища трения, хотя сам же лишает себя его. Одетый ещё, когда Сону нагой до колючих мурашек по всему телу. А член напряжённо стоит, утопая в естественной смазке.       — Мы так никогда не придём к тому, что обоим необходимо, — Сону неосознанно укусы позволяет на шее оставлять. Не задумывается о последствиях — только его проблема.       — Мне всё равно, — за бёдра хватает, ближе к себе двигая, до зудящего трения.       Пальцами длинными позволяет свои плечи напряжённые сжимать, а футболку самостоятельно стягивает, роняя под ноги к затоптанному полотенцу. Сону стонет, уткнувшись в оголенную горячую грудь, — Рики растягивает его без смазки. Мучает легкой болью и тремя пальцами, входящими до основания.       И не волнует, что за толстой стеной на кроватях девушки дожидаются, волнует только то, что воздуха не хватает в горящей ванной. Рики, закончив толкаться в растянутый анус, стягивает Сону на пол и нагибает перед собой, больно надавив на поясницу.       — Посмотришь хоть раз, как прекрасно выглядишь с моим членом в заднице, — подросток домашние штаны с себя скидывает и коленкой разводит мягкие бёдра шире.       Сону со вздохом лбом в холодную раковину утыкается. Ни разу границ дозволенного не переходили, находясь дома не в одиночестве. Но Сону не чувствует ничего кроме желания начать и закончить. Он никогда не думает о будущей жене, будучи изученным сыновьими губами. Рики в поясницу целует и в лопатки, а в ладошке смазку нагревает.       По члену её размазывает одним махом и резким толчком тела соединяет в горячее едино. Двигается эгоистично быстро и жадно, вцепившись в мягкие бёдра до полос от ногтей. Сону не позволяет себе и дышать, воздух проглатывает и на локти упирается, поднимаясь, чтобы взглянуть в запотевшее зеркало.       Рики сзади него идеально пристроен, а его ладони — украшение к фигуристому телу. Пятна проскальзывают на коже, но Сону только губу прикусывает — время не перемотать. Его грубые толчки и лёгкие подмахивания бёдрами навстречу — только удовольствие. Нет контроля, а с уст от бессилия слюна кристаллическая нитью тянется.       — М-мы слишком долго, — старается чётко проговорить Сону, но получается только отрывками. Намекает, чтобы Рики темпу прибавил и наконец-то кончить позволил.       Ладонь его на член сочащийся перемещается, влагу размазывая по плоти. Мучает назло, медленно от основания до головки ведёт, хотя в задницу вбивается резко, не заботясь о дискомфорте. Сегодня верх обиженность взяла. А Сону терпеть готов — его устраивает. Но вечным конфликтам уже никуда не деться, если только с поличным поймают.       Сперма по пальцам растекается, а у Сону — внутри. Он выдыхает, опустошение под дых бьёт. Рики выходит из него, сдвинув в сторону, чтобы руки вымыть. Неприятно — семя по внутренней стороне бедер стекает, а растянутый анус сжимается от пустоты. Сону с выжиданием ждёт одиночество после ухода Рики, но подросток не торопится. С усмешкой смотрит — вновь победил.       — Спокойной ночи, — нахально в щёку целует и последнюю вещь — футболку — натягивает.       И выходит, не хлопая дверью. Детский поступок — как обычно оставить всё на Сону. Но привыкание выработалось.       Рики в комнату, затопленную мраком, осторожными шагами ступает. Надеется, что Ынче спит, но девушка одеяло сверху на себя накидывает показательно — не сомкнула глаз, хотя желала. Страсть её не одолела, только слёзы напали на бледные щёки. Подросток футболку с себя привычно для сна стягивает, на свободную сторону кровати укладываясь. Пододвинуться хочет, но Ынче бедром толкает.       Ее шмыганье носом по ушам бьёт, Рики губы воспалённые облизывает и ладонью спины напряженной касается. В ответ дерганье — не больше.       — Не трогай меня, блять, Рики, — шепчет она, но криком отдаётся. Осадок неприятный внутри смакуется. — Все дома…       — Я знаю, — совсем осторожно. — Я знаю, что все дома.              — Так какого хрена, придурок ненормальный, — резко в грудь толкает к краю кровати и одеяло вырывает. — Рики, ты совсем? Это мерзко. Блять, это просто низко и бесчеловечно! — тональность её голоса повышается с каждым нервным словом.       А бездействие со стороны Рики — серебряная пуля. Девушка носом в одеяло утыкается, слёзы сдержать не может. Ей не за себя обидно, а за то, что лучший друг границ не знает…       Повезло: она не слышала ни шороха, но сразу поняла намерения. Улыбку больную на пухлых устах и усталость в глазах. Почему Рики так стремительно убивает себя, не заботясь о чувствах других. Почему болт забивает на всех, даже на родную мать, безгранично любящую его. Ынче борется с собой, ближе двигается и ладонь горящую на скулу точёную кладет. Глаза в глаза глядят, уже без осуждения, только с сочувствием и слезами.       — Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, что делаешь что-то не то, — шепчет девушка, в крепкие объятия загребая Рики, поддавшегося чувствам. — Я так тобой дорожу, а ты такой дурак.       — Спасибо, — отчего-то хрипло смеётся и в плечо напряжённое утыкается.       Она вновь на сторону Рики встает, хотя понимает прекрасно, что на дно съезжают оба. Но позиция такова: он вниз — она следом. Девушка ладонями за пресс обнимает и к груди жмется, аромат не тот, к коему она привыкла… Кажется, Сону так пахнет — фруктами.       Были друзьями и умрут ими же. У Ынче свои проблемы любви, а у Рики зависимость нездоровая. И на дно он проседает, утянув следом, как спасательный круг. Так и засыпают с ссохшимися под глазами солеными слезами и умеренно бьющимися сердцами. Нечего им напрягаться, в присутствии друг друга только отдых. А наутро…       Новый день и новые проблемы.