не мог не вдохновлять

      джисону пятнадцать, когда его мать начинает всё реже и реже появляться дома. когда она оставляет после себя только шлейф сладких духов и деньги на тумбочке.       шкаф почему-то пустеет, и хан заполняет его своими вещами. в квартире он слышит только свой голос, эхом отражающийся от полупустых стен. джисон обклеивает свою комнату плакатами, устраивает беспорядок, в надежде, что мама обратит внимание хотя бы на это. но она не проходит дальше прихожей, попутно доставая деньги из кошелька.       ему впервые настолько больно.       на его вопросы мама не отвечала. говорила лишь: «не бери в голову, скоро ведь вернусь». но это «скоро» длилось минимум неделю. он звонил маме, чтобы узнать о её жизни и самочувствии, а она не брала трубки. изредка писала:       прекрати обрывать телефон.       он ненавидел её. вновь пытался вернуть домой, и снова ненавидел. винил себя, сетовал на несправедливость, хотел всё забыть, но перестал. с первыми шрамами на впалом животе и выступающих рёбрах.       хан собрал все её вещи в сумку и оставил у двери. обещал самому себе отдать, как только мать появится на пороге квартиры.       джисон не нужен ей. так почему она должна быть нужна ему?       но она не приходила, и хан привык. привык жить один, бегать по подработкам, забивать на учёбу и курить на балконе. лишь раз мать нарушила новую жизнь.       в сообщении просила его собрать какие-то вещи и принести по конкретному адресу. буквально на соседней улице. осознание сильно ударило по руке затушенной сигаретой. но он всё равно схватил сумку, прошёл эти несчастные пятнадцать минут.       мать открыла ему дверь.       — я тебе все вещи принёс, чтобы ты лишний раз у меня дома не появлялась.       и ушёл. оставил её одну без шанса на прощение. впрочем, она в нём и не нуждалась.       балкон похоронил в себе старые окурки, а потрёпанный рюкзак — отжившие электронные сигареты. джисон шатался по городу и приходил домой только ночевать. мамину комнату закрыл навсегда. для хана там всё ещё пахло домом.

***

      за пару месяцев до шестнадцатилетия, джисона впервые хвалят.       он ходил в школьный музыкальный кружок. учился играть на гитаре. но ни с кем там не общался — его считали странным. молчаливым, отстранённым и слишком привязанным к музыкальным инструментам.       поэтому хан часто оставался в классе после того, как все уходили. он привык быть один. чтобы никто не разрушал гнетущую тишину, в которой ему хотелось утопать.       в тот день он снова взял ключи у преподавателя, пообещав оставить всё в целости и сохранности. он играл какую-то незамысловатую мелодию. спокойную и совершенно ему несвойственную.       вдруг, в дверь постучали.       — я могу войти?       джисон видел его раньше. парень из параллели. красивый.       — да, конечно.       он сел напротив хана. молча смотрел на него и чего-то ждал.       — ты что-то хотел? — обеспокоенно спросил джисон, совершенно не привыкший к вниманию от других.       — да. послушать, как ты играешь.       хан удивился. вновь взял гитару в руки. он не знал, почему не боялся. он ведь стеснительный, замкнутый и странный. но парень напротив смотрел и слушал с неподдельным интересом. потому, джисону хотелось играть. для него.       когда руки хана отстранились от струн, и в комнате воцарилась тишина, незнакомец заговорил.       — мне понравилось.       — я рад.       — я должен извиниться перед тобой. я уже несколько дней стоял под дверью слушал, как ты играешь, но боялся подойти.       хан замолк. ему непривычно. он думал, что один. привык, что его никто не слушал.       — ты очень хорошо играешь.       хан улыбнулся.       — можно я буду приходить и слушать?       хан выпал.       — зачем?       — чтобы дома не появляться. джисон сразу всё понял. он ведь тоже сидит в обшарпанных дворах, лишь бы не терзать себя воспоминаниями в этом некогда уютном месте. вряд ли от парня напротив ушла мать, но ему ведь тоже тяжело находиться там.       — хорошо. я по вечерам всегда здесь.       незнакомец улыбнулся, подошёл ближе.       — меня зовут хёнджин.

***

      хван практически каждый вечер приходил к нему. смотрел прямо в глаза, улыбался и честно поддерживал. скоро стал приносить еду.       — я подумал — ты так долго сидишь здесь, наверняка голодный.       а сердце джисона тихонечко трепетало.       вскоре хван стал появляться в дверном проёме с блокнотом в руках. пока слушал игру хана — рисовал. потому что джисон вдохновлял.       не мог не вдохновлять.       как хёнджин впервые оказался у него в квартире, хан запомнил отчётливо. они снова провели вечер вместе, и хван тогда был печальнее обычного. а когда настало время расходиться — пошёл за джисоном.       — ты же не против?       а хан с ним всегда только «за».       они шли медленно и рядом. переговариваясь о всякой ерунде, смеясь и ловя своё отражение в глазах напротив.       — а всё же, почему ты пришёл тогда, в первый раз?       — мои родители пьют. часто и беспросветно. мать сама по себе спокойная, но отец.       он поджал губы, но джисон и так всё понял. он сжал ладонь хвана в своей. нежно, почти невесомо погладил по руке. хёнджин крепче вцепился в хана.       он — самое светлое, что случалось в короткой и обесцененной хвановой жизни. когда он впервые увидел этого парня, сразу подумал — светлый. постоянно гуляющий в одиночестве, остающийся на пересдачи, немного неуклюжий, но умеющий играть на гитаре, помогающий младшим и приезжающий в школу на скейте. как-то раз он чуть не сбил хвана, долго-долго извинялся, а хёнджин даже не злился.       он хотел познакомиться с синеволосым мальчиком.       и у него получилось. правда, он хотел дружить, но вышло чуть по-другому. и кто сказал, что это его тяготит.       — отец поднимает на меня руку. бьёт молча, туда, где никто не увидит. пару раз ломал рёбра.       — ты можешь оставаться у меня.       — а твои родители?       — у меня никого не бывает дома.

***

      когда джисону исполняется шестнадцать, его впервые так крепко обнимают.       хан всегда любил свой день рождения. и этот не стал исключением. он даже сделал себе подарок — электронную сигарету с до жути приторным вкусом ягод. хёнджин наверняка снова спросит: «как ты это куришь?». а хан выдохнет пар ему в лицо, поймает себя и звёзды в отражении родных глаз и в тысячный раз поймёт, что влюбился. взаимно.       но раньше, чем он сам, его поздравил хван.       в двенадцать часов хан даже и не думал ложиться спать, как вдруг, в дверь постучали.       сначала он увидел только бутылку соджу, неизвестно как и кем добытую, а затем к нему вышел хёнджин.       он бросил свой рюкзак на пол, его руки нашли своё честное и правильное место на тонкой талии. хан ещё сильнее прижался к родному человеку напротив. он любил.       хвана хотелось обнимать всегда. джисон был тактильным, но прежде его лишь отвергали. а хёнджин принимал. они обнимались при встрече, в тёмных углах школы, на джисоновом балконе с тлеющими сигаретами в руках.       гулять по улице, держась за руки, бежать за ханом, пока он едет на скейте и пытаться не расплескать самый дешёвый энергетик — всё это стало ценно и близко.       хван приходил к джисону под покровом ночи. испуганный и совсем разбитый. хан обрабатывал все его ссадины, а потом выцеловывал покрытый синяками живот. давал хёнджину понять, что он любим.       когда-то джисон потерял всё. мать, друзей, и смысл собственного существования. он видел себя только в одинокой пустой квартире наедине с многочисленными бутылками вина.       его любимая одежда уже насквозь пропахла никотином, а ему было всего пятнадцать лет. хёнджин заставил его жить.       он не требовал ничего взамен. просто любил и заставлял чувствовать себя нужным.       хван влюбился в удивительного джисона.       они — подростки. может глупые, неумелые, но влюблённые. их счастье выстрадано детскими проблемами для взрослых людей. скреплено искренними чувствами, смазанными поцелуями и подаренными хваном медиаторами.