Самообман

       Высокая цитадель, окруженная туманом, тянулась к луне, что заливала своим сверкающим светом каждый уголок замка мёртвых. Казалось, что это место попало во временную петлю и всё застыло в безмятежной тишине. Ни единого звука, лишь завывание ветра в высоких колоннах, разносящееся гулким эхом внутри здания.        В пестрящем витражными узорами окне показалась тоненькая фигура мужчины, что неловко занял место за массивным столом, держа в блеклых ладонях алое яблоко. Лунный свет падал на нездорово бледную кожу его лица, плавно стекал на белоснежные одежды, отражающиеся на кристальном полу. Черты его лица были так нежны в лунном блеске, так воздушны и ласковы, что человек походил на ангела. Лишь взгляд рубиново-красных глаз, что давно утратили свой блеск, был безжизненно устремлен на собственные руки.        Сзади него из темноты показался силуэт другого человека, в точности отличающийся от первого. Вокруг него царила весьма мрачная атмосфера, а глаза, цвета аметиста, поблескивали холодом. Казалось, что с глубин ада поднялся сам дьявол, чтобы уничтожить очаровательного ангела. Что он и сделал. Почти.        Было достаточно лишь одного взгляда на статную фигуру с высоко-поднятой головой, в чьем голосе отражается неразрушимая уверенность, чтобы ощутить всю ту эйфорию, которая так и кружила голову, подавляя все остальные мысли, словно он - единственный смысл, без которого жизнь превратится в беспросветный мрак.        Впервые за долгое время альбинос ощутил себя живым. Снова на голову упали все те неисчерпаемые чувства и эмоции, которыми он так ярко лучился при встрече с этим демоном. Но, к собственному сожалению, здравый смысл всё ещё брал верх над чувствами. Любому ясно, что открыто отображать чувства к человеку, в которого ты влюблен до потери дара речи, равносильно тому, чтобы заявить заклятому врагу о собственных слабостях.        – Сколько можно прятаться от себя, Тацухико? - спросил чуть хриплый голос из-за спины.        Альбинос каждой клеточкой тела ощущал на себе этот пристальный, прищуренный взгляд, от чего тело бросало в дрожь. Отведя взгляд в сторону, он лишь вжал голову в плечи, пытаясь делать вид, что всё это неправда. Будто демон не знает о том, что творится у него в душе.

А он знал. Очень хорошо знал.

      – Отрицать то, что вполне себе естественно природе каждого живого человека, - мужчина говорил это с долей иронии, будто правда получал удовольствие от того, что ему удается выводить на эмоции свою жертву. – Это так глупо, не находишь?        Тихие шаги, сопровождаемые стуком каблуков, медленно приближались к альбиносу, затихнув всего в нескольких сантиметрах где-то сбоку.        Мужчина, что почетно носил клеймо демона, являлся Фёдором Достоевским. Шибусава и сам не понимал, что мог найти в этой надменной, хитрой натуре... легким движением руки Достоевский перехватил яблоко из рук Шибусавы, и, ухмыльнувшись, впился зубами в тонкую шкурку, сверху вниз рассматривая лицо своего союзника.        – Нет, - тихо проронил Тацухико, поднимаясь из-за стола. – Потому что это всё лишь самообман. Феномен, что не относится ко мне.        Не желая продолжать разговор, альбинос молча развернулся, смерив объект своей незадавшейся симпатии несколько злобным взглядом напоследок, и поспешил к длинному коридору, поставив точку на том, что «человеческая природа» совершает колоссальные ошибки.        Но стоит лишь сделать несколько нерешительных шагов в сторону своего спасения от этой угнетающей беседы, как его внезапно прижимают к стене, разворачивая к себе грубым рывком. Издав удивленный вздох, Тацухико инстинктивно сгруппировался, пытаясь отпихнуть от себя Достоевского, чья крепкая хватка неожиданно вцепилась в его горло, сдавливая тонкую кожу до опухающих синяков, лишая всякой возможности сделать вдох.       – Я не договорил, - рыкнул Достоевский, чуть ослабив хватку, заметив смятение и страх, блеснувшее в красных глазах. – Самообман..        Достоевский медленно произнес это слово, как будто пробуя его на вкус. Да, возможно Коллекционер и мог считать все эти чувства самообманом, ведь для него это всё в новинку, но демон в этом аспекте ошибаться не склонен. Он понимал этот страх неопределенности и боязнь быть отвергнутым, ведь не так давно сам испытал всё тоже самое.        – Как это может быть самообманом, если твои чувства... - Фёдор сделал паузу, отпуская Тацухико и нежно скользя пальцами от его горла по плечу, аккуратно сжимая его. – Взаимны.        Шибусава чуть вздрогнул, сильнее упираясь спиной в холодную стену. Это какая-то шутка? Или очередная манипуляция, подобная всем тем, которые Достоевский проворачивал до него?        Чувствуя всё это недоумение, Фёдор окончательно смягчился, неожиданно осознав, в насколько дикую ситуацию он только что вогнал своего возлюбленного. Свободная рука русского легла на второе плечо альбиноса подобно первой, совсем нежно и легко, будто не он только что проворачивал трюки с удушением.        Их взгляды пересеклись, не в силах оторваться друг друга. Это было то, что они, как оказалось, оба желали. В глазах Фёдора Тацухико не видел лжи, лишь точно такая же искренность и капелька нерешительности. Альбинос знал, что спрашивать о том, как давно Достоевский это понял - нет смысла. Потому что он и сам не мог ответить на этот вопрос. Каждый случайный взгляд, каждое прикосновение, каждое слово... всё это было не таким, как с другими. Что-то близкое и совсем родное горело в их сердцах, притягивая их всё ближе и ближе друг к другу. Они не проронили ни слова, ведь им двоим и без того всё было ясно.        – Позволишь? - нарушил тишину темноволосый, протягивая руку и убирая за ухо выпавшую прядь белоснежных волос.        Шибусава неловко кивает, прикрывая глаза и вновь ощущая на своей коже цепкие, холодные пальцы. Руки Достоевского слабо касаются его лица, притягивая его поближе к себе. Фёдор нежно касается губ возлюбленного своими губами, одной рукой зарываясь в его волосы, чтобы держать того как можно ближе. Хотелось прочувствовать всю ту близость, которую они так долго не могли себе позволить. Тацухико позволял Фёдору вести этот поцелуй, податливо открывая рот и стараясь успевать за его изголодавшимся напором. Достоевский углубляется, позволяя себе хозяйничать во рту любимого человека, вытворяя с его языком легкие, дразнящие ласки. Совсем немного отстранившись, демон опустил взгляд, проводя руками по худому телу альбиноса, изучая каждый его миллиметр и вновь затягивая в такой же влажный поцелуй. Шибусава начинал непроизвольно дрожать от нехватки воздуха, сразу видно, что у Фёдора в этом опыта больше. Ноги подкашивались, но Достоевский держал его довольно крепко, не позволяя рухнуть на пол.        Пробегая пальцами по складкам одежды, Достоевский собственнически запустил руки под чёрную водолазку, оглаживая подтянутый живот и пересчитывая слегка выпирающие ребра. Альбинос отстранился, тяжело дыша и следя за действиями партнёра. Он явно был не против, а даже наоборот хотел этого. Подняв руки, которые в миг стали ватными, Шибусава скидывает со своих плеч белоснежную мантию, а вслед за ней и кофту, оставляя на себе лишь водолазку, с которой без особого труда справился сам демон, наслаждаясь обнажённым видом своего любовника.       – У тебя такое красивое тело, - шепотом протянул Достоевский, оставив легкий поцелуй на тонкой коже шеи. – Интересно, насколько долго ты бы скрывал его от меня?        Он говорил это на ухо беловолосого, почти мурлыкая, будто довольный кот. Горячее дыхание приятно опаляло шею, вынуждая Коллекционера чуть дергаться от накатывающего возбуждения, но он молчал, смущенно опуская глаза. Фёдор лишь усмехнулся, впиваясь клыками в нежную шею, оставляя на ней алые засосы и принуждая Тацухико чуть откинуть голову, чтобы предоставить большее пространство для всей этой грязной похоти. Демон плавно опускается ниже, языком вырисовывая на ключице и плечах какие-то фигуры, а потом точно также оставляя на них метки, которые проявлялись всего через пару секунд, сияя на белой коже, словно яблоко на снегу. Он делал всё невероятно нежно, позволяя себе лишь изредка впиваться зубами в кожу, вслушиваясь в болезненные шипения партнера, который обвил руками его шею, зарываясь пальцами в чёрные волосы.        Сделав небольшой шаг назад, Фёдор оценивающе пробежался взглядом по хрупкому телу, что было обильно покрыто яркими метками от его зубов. Сразу видно, кому отныне принадлежит этот ангел.        Низ живота скручивало в узел, а в штанах становилось невыносимо тесно от одного лишь взгляда этого дьявола, который, как назло, делал всё чертовски медленно, хоть и безумно приятно, позволяя прочувствовать его всего. Вот Фёдор снова его целует. Сладко и мучительно медленно.        Решив взять инициативу в свои руки, Тацухико касается груди Достоевского, длинными ногтями подцепляя застежку на белой меховой накидке, дерганным движением отбрасывая её в сторону. Темноволосый отстраняется, внимательно наблюдая за тем, как легко Шибусава справляется с пуговицами на его рубашке, опуская ее вниз по плечам и также сбрасывая на пол.        – Не только ведь тебе должно доставаться всё самое сладкое.. - произносит альбинос, склонив голову и завороженно глядя на демона.       – Тоже верно... - томно отзывается Фёдор, разместив руки на талии своего ангела, плотно прижимаясь к нему всем телом.        Ощущая чужую возбужденную плоть Шибусава чуть задерживает дыхание, про себя удивляясь, как он вообще может быть таким сдержанным в этом состоянии? Видимо ответ он узнает не скоро, потому что Фёдор снова плавно скользит по его телу, со звонким лязгом расстегивая ширинку на его штанах и чуть опуская их до середины бедра, проникая под них рукой и сквозь белье поглаживая уже эрегированный член.        Всего несколько интенсивных движений руки, и из горла альбиноса вырывается отрывистый стон, от которого Достоевский широко улыбается. Стоны его возлюбленного чудесны, как он и предполагал. Томный, глубокий голос, переходящий в звонкий стон удовольствия, является настоящей усладой для тонкого музыкального слуха, опьяняя разум и заводя ещё сильнее.        – Не тяни. - простонал Шибусава, вцепившись острыми ногтями в спину Достоевского, всё крепче сжимая её от каждого движения его руки.        Частично, Достоевский послушал его, убрав руку и расправившись с оставшимися элементами его одежды. Полностью раздетый, смущенный таким вниманием к своему телу альбинос, освещенный луной на фоне тёмных блестящих стен, выглядел просто волшебно. Длинные волосы элегантно стекали по плечам, почти сливаясь с белизной кожи, а глаза горели желанием, которое Фёдор обязан исполнить.        – Прекрасен. Как и всегда. - мурлычет русский, опуская руки на чужие бёдра, плавно скользя к ягодицам, медленно раздвигая их и обводя пальцами самые чувствительные точки.        Ощущая, как правая рука Фёдора отстранилась, Тацухико опустил голову ему на плечо, вслушиваясь в то, что происходит за его спиной.        Облизав пальцы, Достоевский опустил руку к колечку мышц, аккуратно вставляя один палец всего наполовину, чувствуя, как напрягся его партнер, задержав дыхание и царапая его спину. Вторая его рука нежно поглаживала бедра и ягодицы, пытаясь помочь расслабиться, чтобы растяжка прошла как можно быстрее и менее болезненно.        Поняв, что альбинос привык, Фёдор вставил палец полностью, плавно двигая им внутри, стараясь задевать как можно больше нервных окончаний, чтобы удовольствие окутало Коллекционера как можно скорее, не оставляя от дискомфорта и следа.        Спустя всего несколько секунд подключается второй палец, проникновение которого заставляло Тацухико тихо поскуливать от непривычной заполненности и быстрых движений внутри. При каждом толчке Достоевский старался задевать простату, делая это совсем нежно и искусно.        Тацухико сходил с ума от осознания, что наконец-то он может ощущать это всё с ним, что именно он сейчас находиться в его руках и едва сдерживает стоны от бесконечных ласк.        – Отлично. - произносит Достоевский, мягко вынимая пальцы из тела любовника и ухмыляясь от его жалобного вздоха. – Теперь развернись, Любовь моя.        Сквозь дрожь в ногах Шибусава подчиняется, отворачиваясь лицом к стене, опираясь на неё руками и слегка прогибаясь, открывая Фёдору невероятно развратный вид на себя.        Демон довольно кивает, оценивая всю это покорность и желание подчиняться ему, поскорее отдаться и одновременно ощутить долгожданную разрядку.        Наспех сняв с себя оставшуюся одежду, Достоевский распределил смазку по своему члену, удобнее устраиваясь рядом с Шибусавой. Плавно водя влажной головкой по колечку мышц, Фёдор медленно вошёл почти наполовину, от чего последовал болезненный вскрик со стороны Тацухико. На глаза выступили крохотные слезинки от ощущения, как мягкие стенки разрываются под давлением чужого члена. Пока что мало приятного, но Достоевский понимающе остановился, чуть опускаясь и ласково целуя лопатки и позвоночник беловолосого, отвлекая его от порывов первичной боли.       – Потерпи, - горячо шепчет Фёдор, проводя руку под грудь Шибусавы, тем самым придерживая его. – Расслабься, чтобы я мог войти до упора. Так ты быстрее привыкнешь.        Сквозь пелену перед глазами Шибусава прислушивается к совету Фёдора, ощущая, как тот проникает глубже и замирает, позволяя быстрее свыкнуться с новыми ощущениями.        – Начинай. - проговорил Шибусава, каким-то чужим голосом, который срывался от каждого прикосновения к оголенному телу.        Достоевский кивнул, положив свободную руку на его талию и делая первый толчок, который был встречен таким-же звонким стоном. Начиная со спокойного и мягкого темпа, Фёдор не спеша искал верный угол проникновения, чтобы не заставлять любимого слишком долго мучаться и прогибаться, не получая никакого удовольствия. Стенки внутри покорно подавались, расширяясь с каждым последующим толчком внутрь.        Достаточно было всего пары минут, чтобы темноволосый нашел ту заветную точку, при соприкосновении с которой Тацухико облегченно простонал от удовольствия, что послужило одобрительной командой для демона.        – Всё в порядке?        – Да... давай быстрее..        Желание возлюбленного - закон. Подобрав более удобное для обоих положение, Фёдор увеличил темп, быстро вбиваясь в горячее нутро и наслаждаясь оркестром влажных шлепков тел друг о друга и сладких стонов наслаждения, которое он предоставлял своему ангелу каждой фрикцией, хотя себе позволял лишь негромкие стоны, которые вырывались сами по себе.        Достоевский опустил руку на член альбиноса, двигая ей сверху вниз в такт с толчками, принося еще большее удовольствие, судя по тому, как тот, уже в неосознанном состоянии стонет его имя.        Атмосфера накалялась с каждой секундой. В просторном зале становилось невыносимо жарко, от чего уже просто не хватало воздуха. Тело лихорадочно трясло, а спина начинала колко ныть от столь длительного акта в такой позе.        Наконец-то приступ эйфории окутывает сначала Шибусаву, заставляя в последний раз прогнуться и громко простонать, давясь собственным голосом, а затем и Достоевского, который в последний момент успевает выйти из изнеможденного тела, которое в миг обмякло в его руках, подергиваясь от конвульсий.        – Всё хорошо? - шепчет Фёдор, целуя черты покрасневшего лица.        Шибусава лишь кивает, всем телом прижимаясь к Достоевскому и подставляясь под его поцелуи.        Это было что-то такое, во что оба не могли поверить. Всего несколько часов назад Шибусава окончательно решил для самого себя, что чувство любви чуждо для него, а теперь он расслабленно позволяет себе находиться в чужих руках, которые на самом деле были такими родными.        Вряд ли кто-то когда-нибудь узнает о их столь близкой связи, однако для них эта любовь станет точкой опоры до самого конца. Она искренняя и чистая, каждый раз напоминающая, что весь самообман - не более чем самовнушение, от которого следует отречься лишь для того, чтобы не упустить тот самый момент, который перевернёт всю жизнь в наилучшую сторону.