Сон Нянькэ

      «Я не останусь у тебя в долгу!» — обозлённо думает слишком взбудораженный Мо Жань, собираясь обмануть Чу Ваньнина.       Вот только Учитель будто угадывает его мысль и в последний момент призывает Тяньвэнь, чтобы выхватить проклятый жетон из ладони Мо Жаня, заменяя своим. Слишком быстро, чтобы тот успел среагировать, — только один из листочков ивовой лозы легко чиркает по коже, оставляя маленькую царапину.       Последнее, что он видит, — это кровь, стекающая по телу пронзённого мечом Чу Ваньнина. С криком Сюэ Мэна, отчаянным и диким «Учитель!!», Мо Жаня поглощает тьма.              Голова гудит так, будто он пил всю ночь напролёт. С недовольным рыком он пытается перевернуться, и только тогда понимает, что его рука придавлена чьей-то головой. В последнее время с ним спит только Сун Цютун — но почему она всё ещё в его постели?       Он собирается отпихнуть её, но ладонь вместо мягкой девичьей груди упирается в совершенно плоскую, твёрдую и, бесспорно, мужскую. Ту самую, к которой он столько раз прижимался в порыве страсти и на которой любил оставлять алые засосы, клеймя её обладателя.       Открыв глаза, Тасянь-Цзюнь в изумлении замирает: на него смотрит сонный Чу Ваньнин, разнеженный со сна. На шее его цветут уже побагровевшие метки, а глаза феникса слегка затуманены. Вид такой соблазнительный, что Мо Вэйюй не сдерживается, сгребает его за шею и грубо подтягивает к себе, тут же впиваясь в губы жёстким поцелуем. Чу Ваньнин привычно пытается отстраниться, стискивает зубы, но всё-таки сдаётся и позволяет настойчивому языку протолкнуться в свой рот.       — В чём дело? — недовольно шипит Чу-фэй, когда, вдоволь насладившись вкусом затяжного поцелуя, Тасянь-Цзюнь отстраняется, не расцепив собственнических объятий. — Что на тебя нашло?       Мо Вэйюй вдруг вспоминает, что Сун Цютун в его постели оказаться не могла. Он сам приказал бросить её в кипящее масло, а после объявил перед всем миром совершенствования истинно невероятный указ: подлая предательница, урождённая Сун, не могла считаться Императрицей, а стало быть, и брак их нельзя считать настоящим. Аннулирование императорского брака вызвало огромную волну пересудов — всё-таки свадьбу видели тысячи людей, брак официально подтвердили по всем обычаям, и вот так закрыть глаза на такое событие было просто невероятным неуважением ко всем мыслимым и немыслимым традициям и правилам, — но когда это Тасянь-Цзюня волновало мнение кучки недоумков?       — Этот достопочтенный волен наслаждаться вкусом своей царственной супруги, когда пожелает, — ухмыляется Тасянь-Цзюнь, довольный тем, как смог всё провернуть. Конечно, формально он этого не объявлял, но у него ведь всё-таки осталась официальная «жена». И пусть их брак не был заключён по соответствующим правилам, разве его Чу-фэй не может теперь считаться Императрицей? Эта мысль почему-то будоражит и возбуждает.       Ещё больше его возбуждает побагровевший от ярости и смущения Чу Ваньнин. Тот предпринимает новую попытку вырваться, но Тасянь-Цзюнь только стискивает его в объятиях сильнее. Ваньнин ещё какое-то время трепыхается, но в конце концов сдаётся. А Тасянь-Цзюнь, сам того не ожидая, признаётся:       — Этот достопочтенный видел сон, — он едва не говорит «кошмар», но вовремя себя одёргивает. — Ты умер в горах Куньлун. Посмел уйти без разрешения! — в глазах Чу Ваньнина плещется странная эмоция, но Тасянь-Цзюнь не собирается в ней разбираться. — Потом эти олухи из духовных орденов окружили Пик Сышен, и Ляньсяньбахо сдох, так что этот достопочтенный решил отправиться на покой тоже.       Тело в его руках неуловимо напрягается, каменеет, но погружённый в воспоминания Мо Вэйюй этого почти не замечает, только бездумно сжимает сильнее.       — Непонятно, почему, но этот достопочтенный возродился в своём пятнадцатилетнем теле. Тогда, когда ещё не стал императором, и Ши Мэй был ещё жив. А ты был всё так же бессердечен, Учитель, и высек меня своей Тяньвэнью. Всё такой же заносчивый ублюдок, — выдыхает Тасянь-Цзюнь в плотно сжатые губы Чу Ваньнина. Затем коротко ухмыляется, кусает его, оставляя кровавую ранку на губе, и старательно зализывает, словно пёс. Всё-таки вкус его Ваньнина… ни с чем не сравним. — Странный сон. С чего бы этому достопочтенному позволять тебе уйти? Ты в моей власти, Чу-фэй, — он снова возвращается к этому прозвищу, но, что удивительно, Чу Ваньнин не реагирует, — у тебя нет права оставлять меня. Слышишь? Я запрещаю тебе умирать. Ты же не посмеешь пойти против приказа этого достопочтенного?       — Ты… забыл? — вдруг тихо, на грани слышимости вопрошает Чу Ваньнин. Мо Вэйюй хмурится. — Я правда умирал, но ты не позволил. Снова не отдал меня смерти.       Будто повинуясь его тихому шёпоту, в памяти всплывают смутные картины: падающий вниз с немыслимой высоты Чу Ваньнин, его закрытые глаза и воды пруда у Павильона Алого лотоса, объявшие его тело. Больше месяца Ваньнин лежал там, прежде чем снова открыл глаза. Сун Цютун, увидевшая его первой, попыталась избавиться от него, но Тасянь-Цзюнь успел вмешаться. После этого больше-не-императрица отправилась в котёл, а Мо Вэйюй на три дня заперся в покоях своей Чу-фэй, наказывая за попытку сбежать таким подлым образом. А потом ещё две недели отпаивал лечебными снадобьями, потому что ослабевшее за долгое время сна тело Чу Ваньнина не было готово к такому напору.       Всё ещё сбитый с толку смешавшимися воспоминаниями и мимолётной мыслью, что что-то здесь не так, Тасянь-Цзюнь упускает момент, когда Чу Ваньнин берёт его за руку и прикладывает к своей груди, в которой ровно и сильно бьётся сердце.       — Чувствуешь? Я жив, — хрипло говорит этот гордый мужчина и отводит взгляд.       — Да… — буря в душе, наконец, успокаивается. — Я не разрешил тебе умереть, вырвал из лап смерти. Просто глупый сон.       Чу Ваньнин смотрит на него, и во взгляде его таится что-то, чего Мо Вэйюй понять не может. Но это выражение пробуждает в нём низменные инстинкты, и он, не думая, вновь подаётся вперёд, целует глубоко и грубо, не церемонясь. Чу-фэй стонет ему в губы, дёргается, сопротивляясь, лишь раз, но быстро сдаётся. Позволяет облепить себя крепким объятием, дышит шумно, пока их языки и ноги переплетаются, и даже не пытается отодвинуться, когда Тасянь-Цзюнь притирается к нему своим уже колом стоящим членом.       Не желая терпеть, он тянется рукой к плечу Чу Ваньнина, чтобы дёрнуть за него и заставить сесть сверху, но замирает, когда пальцы нашаривают на идеально-гладкой белоснежной коже странные выпуклости. Вновь разорвав поцелуй, он отстраняет от себя Чу-фэй. На груди его, у самой границы плеча, выделяются пять шрамов от чьих-то когтей.       — Что это такое? — зло ощерившись, спрашивает Тасянь-Цзюнь. Теперь во взгляде напротив он без труда угадывает волнение. Ощущение неправильности усиливается, но что именно не так, он понять не может. Какая-то мысль мелькает на задворках сознания, но ухватиться за неё не выходит.       — Шрамы, что мне оставила Призрачная хозяйка в Цайде, — тоже нахмурившись, отвечает Чу Ваньнин. Потом прикасается тыльной стороной ладони ко лбу Мо Вэйюя. — Ты нездоров? Вызвать лекаря?       Стоп. Тасянь-Цзюнь терпеть не может лекарей, и Чу Ваньнин это знает. Так почему предлагает?       — Нет, — тут же мотает головой Чу-фэй. — Ты всё равно не позволишь себя осмотреть. Такой упрямый.       В тон его будто проскальзывает нотка беспокойства и теплоты, и от этого сердце Мо Вэйюя почти болит.       — Тогда ты должен отдохнуть, — вздыхает Чу Ваньнин. Он отстраняется, спускает свои стройные ноги с постели и поднимается. — Я пойду…       Его реплику обрывает рука, до боли вцепившаяся в запястье Чу Ваньнина. Разве может Тасянь-Цзюнь отпустить его? Тёплого, холодно красивого... Живого. Обретённого.       Всё-таки тот странный сон — кошмар — слишком сильно задел его.       — Этот достопочтенный не отпускал тебя, — хрипло говорит Мо Вэйюй, потянув Чу-фэй за руку к себе. — Ты всё ещё не утешил меня.       Чу Ваньнин оборачивается и смотрит. Уголки его глаз уже покраснели, а стоит ему заметить полностью готовый к «бою» член Тасянь-Цзюня, взгляд его заволакивает дымка, какая появляется под действием любовных зелий.       Точно, вспоминает Мо Вэйюй. Вчера он опоил Чу-фэй афродизиаком. Должно быть, действие его ещё не окончательно прошло — потому-то Ваньнин такой странный.       — Сядь, — требует Тасянь-Цзюнь.       Он, конечно, имеет в виду «сядь на меня, прими в себя мой член, доставь мне удовольствие». Но Чу Ваньнин пользуется неточностью формулировки и просто присаживается на мягкую постель. В его глазах Мо Вэйюю даже чудится вызов, и это разжигает пламя в его груди сильнее.       С животным рыком Тасянь-Цзюнь подтягивает Чу-фэй ближе к себе, припадает губами к заполошно бьющейся жилке на шее. Прикусывает нежную кожу, втягивает в рот, посасывает, зная, что теперь на этом месте точно останется яркий след.       — Будь паинькой, баобэй, — то ли требует, то ли просит Мо Вэйюй. — Сядь, как положено императорской супруге.       И его Чу-фэй двигается: опёршись ладонями о его плечи, перекидывает красивую стройную ногу через бёдра Тасянь-Цзюня, подползает чуть ближе, чтобы насадиться на его член.       Всё так, как должно быть.              Когда Мо Вэйюй уже готов толкнуться в своего Ваньнина, насадить на себя как бабочку на шпиль… вспыхивает яркий свет, и в руках его остаётся только пустота.       Несколько минут он сидит, тупо уставившись перед собой в попытках понять, какого чёрта происходит. Перед ним маячит обеспокоенное лицо Ши Мэя и, странное дело, прямо сейчас оно вызывает не привычный трепет, а недоумение на грани раздражения. Что он здесь?.. Разве он жив?       А потом тишину разрывает страшный вопль:       — Учитель!!!       Заторможенно повернув голову, Мо Жань видит скрючившегося в три погибели, рыдающего Сюэ Мэна. Ши Мэй с потерянным видом сидит рядом с Мо Жанем, а на полу, между ними…       Понимание происходящего всё ещё запаздывает, накатывая мелкими волнами. Никакого сна не было. Чу Ваньнин правда умер, а через два года Тасянь-Цзюнь последовал за ним. Но вместо смерти и вечных мук в аду его ждало перерождение. Живой Ши Мэй, ещё не запачканные кровью миллионов руки и… Чу Ваньнин. С ещё целым духовным ядром, не опороченный, чистый и гордый. Живой.       Боль потерь осталась там, позади, в прошлой жизни. В этой — Мо Жань ещё никого не убил. Никого не потерял. Вот только…       Почему-то из-под алого покрывала, расстеленного между тремя учениками Бессмертного Бэйдоу, выглядывает смертельно-бледная рука, заляпанная…       Что это?       Чья это рука?       — Учитель, — срывается с губ Ши Мэя шёпот.       Где Учитель?       По другую сторону алого покрывала Сюэ Мэн завывает ещё громче, цепляется за ткань, а когда отнимает одну руку, чтобы утереть слёзы, на лице его остаются красные разводы.       Почему красные?       Почему Сюэ Мэн так громко и горько рыдает?       Не зная ответов на свои вопросы, Мо Жань подползает ближе — встать у него не хватает сил.       Лишь оказавшись совсем рядом, он понимает, что на полу лежит Чу Ваньнин. Лицо его белее снега, на контрасте с алыми свадебными одеждами. Но когда Чу Ваньнин успел облачиться в свадебный наряд? Для кого он это сделал? И где же вышитые золотом фениксы?       — Ши Мэй, сделай что-нибудь! — вдруг кричит Сюэ Мэн сквозь рыдания.       — Я… я не… — бормочет Ши Минцзин, не шевелясь. — Я не могу… Слишком… слишком поздно. Он уже… уже…       В глазах его истинный, первозданный ужас. В уголках собираются капли, отблёскивающие золотом в ярком свете, но Мо Жань не видит, не замечает, не хочет.       — Как это? Как это?! Невозможно! Это же Учитель! Он не мог! Не мог!! — Сюэ Мэн содрогается в новом, ещё более пронзительном приступе рыданий. Ши Мэй сползает на пол, едва не падая, неспособный удержаться.       Мо Жань всё ещё не понимает.       Он протягивает руку, чтобы потянуть за подол алого ханьфу. Ткань почему-то оказывается влажной, а на руке остаётся след крови.       Почему кровь?.. Откуда?       Мысли в голове шевелятся с трудом, медленно, словно сонное насекомое поздней осенью. Картинка никак не складывается.       Что происходит?       Ши Мэй, наконец, заваливается вперёд, пряча лицо за ладонями. Сюэ Мэн, не прекращая давиться всхлипами, причитает: «Почему Учитель… зачем вы полезли… Как это возможно?..»       Да что возможно-то??       Почему на лице Чу Ваньнина кровавые разводы? Это было в прошлой жизни! Его смертельно бледное лицо с алыми следами крови осталось навечно в прошлом. Сейчас этого не может быть. Он же не мёртв.       Мёртв?..       Мо Жань вздрагивает, осенённый ужасной догадкой.       Это не свадебные одежды.       Это то же ханьфу, что и было.       Но откуда алое?       Откуда…       Откуда алое!!!       Память поднимает с самого дна картину: золотая вспышка и ловко заменённый нефритовый жетон. Острое лезвие меча, пронзившее грудь Учителя. Потоки алой крови, устремившиеся по белоснежным одеждам.       …откуда взяться золотой вышивке, когда все узоры на ткани нарисованы кровью?       «Недостойному искателю — недостойный конец, — вдруг звучит голос Гоученя. — Покиньте это место и никогда не возвращайтесь».       «Конец», — повторяется раз за разом в голове Мо Жаня. Мысль, что же это значит, никак не может сформироваться.       — Мы… нам нужно уйти, — шепчет Ши Мэй. Глаза его красные, и в них плещется, помимо душераздирающей тоски, что-то ещё, но Мо Жаню… плевать. Ему так до боли плевать. — Молодой господин, А-Жань, — голос его дрожит, и срывается, — мы ничем не можем помочь. Учителя… больше нет. Но мы… должны предупредить… вернуть его тело…       «Больше нет». «Вернуть тело». Какого чёрта Ши Мэй говорит так, будто Чу Ваньнин умер??       Это же бред!       Но после этих слов Сюэ Мэн кричит особенно надсадно.       Но после этих слов на Мо Жаня, наконец, обрушивается осознание.       Чу Ваньнин занял его место и умер, никем не спасённый.       Чу Ваньнин мёртв. Снова. Снова лежит неподвижный, пошедший наперекор Мо Жаню.       Он словно снова говорит это своё проклятое «Отпусти себя».       «В жизни и смерти я не буду винить тебя».       «Я подвёл тебя».       Вдруг из самой глубины души поднимается волна гнева, она сметает все отголоски непонимания и неверия, затапливает разум и топит в чистейшей злобе.       Как. Он. Посмел. Умереть. Снова??       — Чу Ваньнин! — ревёт Мо Жань с животной яростью. Не глядя отталкивает преградившего путь Ши Мэя и хватает Учителя за грудки. Пропитанная кровью ткань одежды норовит выскользнуть из пальцев, но Мо Жань только сжимает их посильнее и яростно трясёт. — Как ты посмел сдохнуть?? Кто тебе разрешил? Кто позволил?? Как ты мог снова оставить этого достопочтенного одного?? Кто! Тебе! Разрешил?!       Что-то в душе болезненно ноет, тянет и воет. Мо Жань вглядывается в лицо Чу Ваньнина, не слыша ни рыданий Сюэ Мэна, ни говорящего что-то Ши Мэя. Не замечая их недоумённых взглядов. Он чувствует себя псиной, которую бросил хозяин. И сколько ни скули, хозяин не обернётся. Не посмотрит — ни холодно, ни с теплотой, никак. И не бросит, словно кость, ни слова похвалы. Можно сколько угодно лить слёзы, можно сколько угодно болтать о том, что им нужно сделать — чёрт возьми, да заткнитесь вы уже! — вот только это ничего не изменит.       Дрожащей рукой Мо Жань пытается стереть с бледного лица Учителя следы крови. Но пальцы его уже испачканы, и на белой коже с каждым движением только остаётся всё больше красных следов. Мо Жаню кажется, что он снова вдыхает морозный воздух Куньлун, когда он вновь и вновь пытается стереть кровавые разводы с чужого лица, даже зная, что это бесполезно. Он ведь уже пробовал.       Погрузившись в ловушку памяти, и без того разбережённой недавней иллюзией, Мо Жань снова ощущает себя Тасянь-Цзюнем. Он почти успокаивается, только на лице застывает маской выражение гнева и невыносимой боли — почему, почему сердце так сильно сжимается, почему так больно? Мо Жань, Тасянь-Цзюнь — кто он сейчас? — дрожащими руками обнимает неподвижное тело, так же как и тогда, когда Ваньнин бросил его в первый раз. Точно так же прижимает к себе, наклоняет голову, уткнувшись лбом в лоб, и чувствует себя таким беспомощным.       — Просыпайся, — хрипло просит он. Прижимается сильнее, стараясь вдохнуть аромат хайтана, но улавливает лишь металлический запах крови. Пытается влить в холодеющее тело духовную энергию. Вновь просит, умоляет, тихо и вкрадчиво, почти нежно: — Ваньнин, я всё понял. Проснись. Я этого не хотел. Я сделаю, как ты хочешь. Ты только проснись…       Вдруг его самого кто-то хватает за одежду и яростно трясёт, заставляя отпустить тело Учителя, а следом на челюсть его обрушивается удар.       — Что ты несёшь? Как смеешь так… так говорить и… и касаться Учителя? — орёт Сюэ Мэн. Глаза его красны от злобы и непонимания. — Совсем разум потерял, грязная псина??       — Сюэ Мэн! — ярость Мо Жаня тут же вновь поднимает голову, легко найдя новую жертву. — Ты!.. Бесполезный самовлюблённый павлин! Почему ты его не спас?       Он ведь… он ведь всегда стольким жертвовал, чтобы спасти твою жалкую жизнь! Он даже бросил свою чёртову гордость под ноги Тасянь-Цзюня только ради того, чтобы защитить тебя! Так почему ты… почему ты…       — Что?.. — задыхаясь от изумления и гнева, Сюэ Мэн на несколько мгновений теряет дар речи, только хватает ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба. Но, оправившись от удивления, он тут же нападает с новой силой, рычит злее любого пса: — А ты?? Он заменил тебя на этом месте! Спас, как всегда! А ты не наскрёб в себе и капли благодарности, чтобы помочь своему Учителю?? Неблагодарный ублюдок! В твоём гнилом сердце что, совсем нет места для Учителя?       — Молодой господин, А-Жань, никто из нас не смог… пожалуйста, не нужно обвинять друг друга, — пытается вмешаться Ши Мэй.       Его ощутимо потряхивает, а в глазах плещется опасная палитра эмоций, но ни Сюэ Мэн, ни Мо Жань не обращают на него внимания. Первый снова содрогается и всхлипывает, даже не пытаясь остановить град слёз, бегущих по щекам.       Мо Жань ничего не слышит. Он вновь смотрит на Чу Ваньнина — голова его безвольно запрокинута, открыв вид на беззащитную белоснежную шею, тоже заляпанную алым.       Сюэ Мэн ведь прав. Пока он, Мо Жань, тоскуя по своей бытности безжалостным чудовищем, метил эту самую шею следами любви в иллюзии, настоящий Чу Ваньнин здесь, в реальности, истекал кровью. Пока спасённый им Мо Жань отмахивался от всех странностей, Учитель в одиночестве ощущал приближающееся дыхание смерти. Тасянь-Цзюнь упивался принадлежностью Чу-фэй ему, а Ваньнин умирал, видя, что ни один из его учеников не пытается ему помочь. Он умирал, брошенный всеми, потому что, хоть и наверняка знал, что никто ему не поможет, всё равно упёрто решил поменяться местами с Мо Жанем.       Дурак!! Зачем??       Как вообще вышло, что в иллюзии «идеального мира» рядом с Мо Жанем был не Ши Мэй, а Чу Ваньнин?       Почему этот бесчувственный сухарь вообще полез его спасать? Где же его дрянное безразличие к судьбам учеников? Почему именно сейчас нужно было вспомнить о своём лицемерном благородстве и проклятом принципе «сначала всё живое, а последний ты сам»? Да кто его вообще просил?       — Ну и что дало твоё самопожертвование? — горько спрашивает Мо Жань, вглядываясь в бледное лицо со слегка нахмуренными даже теперь бровями, так похожими на мечи. — Спас меня? Снова проявил своё сраное благородство! Какой молодец! Святой Чу Ваньнин всегда прав! Образцовый наставник и помыслить не может, чтобы не оставить последнее слово за собой! Почему тебе вечно надо влезть? Ты ведь меня терпеть не можешь, так какого хрена вылез?       — А-Жань… — вновь зовёт Ши Мэй. Мягко касается плеча, тянет в сторону. — Я понимаю, что тебе больно, но мы все должны уходить. Это место может разрушиться в любую секунду!       С трудом осознавая себя, Мо Жань отрывает взгляд от бледного лица учителя. Смотрит на Ши Мэя — тот от его взгляда неуютно ёжится, — и решительно не понимает, почему тот так… спокоен? Разумен? То есть, конечно, кто-то же должен сохранять трезвость разума, и из всех троих учеников Чу Ваньнина именно Ши Минцзин всегда был самым собранным и спокойным. Пожалуй, именно он больше всех походит на их Учителя. Тот тоже тошнотворно спокоен в самых страшных ситуациях.       То, как Ши Мэй сейчас пытается быть логичным, мыслить трезво и действовать разумно — конечно, сейчас нужно думать о живых, а мертвецу их оцепенение ничем не поможет, — неуловимо напоминает другую сцену из прошлой жизни. Только тогда на руках сходящего с ума от боли Мо Жаня холодело тело Ши Мэя, а Чу Ваньнин был воплощением разума: запечатывал разлом, продолжал борьбу, даже не взглянув на погибшего ученика. Наверное, это даже справедливо, что именно Ши Мэй так спокоен, почти равнодушен. Учитывая прошлую жизнь, у него есть на это полное право!       Вот только… почему всё равно так больно? Почему справедливое отношение Ши Минцзина к Учителю так задевает его, Мо Жаня?..       — Ши Мэй… — с трудом выдавливает он из себя. Кивает в сторону ослепшего и оглохшего от горя Сюэ Мэна и уже увереннее продолжает. — Забери Сюэ Мэна, уводи его.       — А ты?.. — участливо, с искренним беспокойством уточняет Ши Мэй, и Мо Жань бросает все силы на то, чтобы ответ его прозвучал твёрдо и правдиво.       — Я скоро догоню вас.       Он не слушает уговоров, не двигается с места, только слегка поворачивает голову, чтобы проследить, как его соученики всё-таки уходят. Как Ши Мэй тащит Сюэ Мэна практически на себе, пытается что-то сказать. Не оборачивается.       Мо Жань горько кривит губы. Что ж, это иронично. Круг его жизней замкнулся в этой самой точке. Он всегда оказывается наедине с телом мёртвого Учителя. Чу Ваньнина.       И теперь, как и в прошлой жизни, Мо Жань не уверен, что в самом деле хочет спасения.