Особенности магической справедливости

— Расслабляется лоб, щёки, подбородок, шея… Свят погружался в голосовой поток проводника, отрешаясь от действительности. Когда расслабление дошло до бёдер, слева вдруг вспыхнул очаг боли от пятничного ушиба. — Святослав, я даю тебе энергетический шар для исцеления, — откликнулся Рома, чувствуя состояние брата. Перед внутренним взором предстал красный шар, который, лопнув, окутал ногу теплом. Боль отступила. Свят перестал ощущать физическое тело — пора «лететь», настраиваясь на Матса. Он представил холодную местность, море, с которым было приятно беседовать, скалу, что напоминала некое божество в профиль и едва не погубила, когда он полез наверх. Последний ментальный рубеж перед тем, как отпустить душу в «свободный полёт». Впереди неизвестность и… *** … Солнце. Палящее солнце. Жаркий ветер доносит с полей дурман цветов. На каких лугах росли те цветы в стране фьордов? Пальцы сжимают рукоять… меча? Топора? Нет, это палка — видимо, от весла. Вжух-вжух-вжух — щекочут ухо мерные звуки, после которых цветочный аромат перебивается не менее приятным от свежескошенной травы. В его руке не весло, а коса. Впереди маячит широкая спина не родного Альрика, а совсем чужого мужика. Стоит признать, что очутился он не в теле Матса, а, похоже, в следующей жизни после ученика эриля. «Стоп, надо полностью принять новую действительность, чтобы избежать раздвоения души!» — дал себе указание Святослав, прежде чем отпустить «современное» воплощение. Вжух-вжух — работает коса в его руках. Не первый год уж он отцу помогает. Пот льётся по лбу, стекает по переносице — парень утирается рукавом рубахи, посеревшей от пота. — Шибче коси! Вторую полосу до полудня не поспеваем! — раздаётся спереди голос отца. Вжух-вжух — он ускоряется, становясь почти вровень с родителем. Так и должно — не зря мать «надёжей семьи» его кличет. Всё ближе испещрённая точками ярких цветов полоса, где трава становится ярче, будто сочнее. Вот и обед! Сестрёнка Малаша приносит хлеб с салом да квасную окрошку. Отец и сын крестятся, читают молитву, прежде чем к пище приступить. Парень молится чуть дольше и старательнее родителя. Не зря в младенчестве окрестили Святославом — любит славить святое имя Божье, дабы защита всегда при нём пребывала. После трапезы недолгий отдых. Он невольно скосил взор налево, где среди трав и цветов мелькала гибкая фигурка в светлом сарафане — Елица, ученица бабки Василихи. Как всегда, распоясана, косу не носит: светлые волосы порой узлом под чепцом лежат, чаще же распутницей ходит. Вот и теперь космы аж до земли достают, когда приседает она, чтобы очередной стебель срезать для знахаркиного зелья. Кажется, заметила девка наблюдателя и обернулась — Свята в жар бросило от её лукавого взгляда. Вот-вот засмеётся, загогочет, будто птица лесная, на шею ему кинется и выдаст ихние вечерние посиделки! Стыдоба будет! Украдкой посмотрел на отца: тот тоже глядел в сторону цветочного луга, но, на счастье парня, Елицу не замечал, а завёл речь об извечной своей печали. — И куда Кузьме столько земли? — махнул мужик рукой в сторону соседского надела. — Как запустил её! Жито можно было бы посеять, а у него бурьяном заросло! — Видно, для скотины трава, — осторожно заметил сын. — Да у них на всю ораву корова-то одна! Куда ей столько? Да и трава негодная! На кой столько цветов? Пустое то! — Пустое… — отозвался Свят, пытаясь отогнать мысли о Елице хотя бы до вечера. Пора снова на покос. Отец мужик рачительный, в летнюю пору сам долго не прохлаждается и другим не велит. Солнце клонится к закату — налившееся усталостью тело клонится к земле. Святу еле хватило сил поставить косы в сени, широкими шагами выйти за околицу да рухнуть в траву душистую, какую здесь никто не косит. Ясно, что он единственная «надёжа» семьи, а потому один среди шести сестёр стоит четверых сыновей нерадивого Кузьмы, но и трудиться за четверых приходится! Шух-шух — шуршат травы, возвещая о появлении той, что вмиг усталость снимет. Тонкое гибкое тело Елицы прижимает траву рядом с ним, перекатывается — и вот уж под боком у Свята. Сначала поцелуи да слова-милования, затем и час обучения настал. — Если хвоща траву заварить со стеблем тысячелистника да цветами ромашки, затем остудить, добавить взвар из листьев одуванчика и снова заварить — лучший напиток от болей в горле выйдет, — рассказывала знахаркина ученица. — А если туда кору дуба добавить, и против гноя на ранах поможет, — повторил парень прошлый урок и получил в награду ещё поцелуй. Отец говорит про цветы: «Пустое!» А травы полезны лишь те, что можно скотине дать. Да только с тех пор, как столкнулся с Елицей два лета назад, поселился грех сомнения в словах родительских. И потом, есть и у них дома несколько баночек с мазями целебными — на покосе боль в руках уменьшают. Мать у попадьи брала, а попадья откуда? Уж не у бабки ли Василихи? — Господи, помилуй! — еле слышно шепчет Свят, отгоняя крамольные мысли, но вот уж Елица снова целует его. После жатвы поменьше работы стало, да и у знахарок основные травы отошли — разве что с деревьев плоды да кору собирать пора. Больше времени им видеться, аукаться в лесу, искать друг друга между деревьями, обнимая ствол то берёзы, то ясеня — а то и ловя в объятья друг друга. Меж двумя берёзами сплелись два тела. Горят щёки, горят губы от поцелуев, горит плоть, как будет гореть в огне адского пламени за грехи нынешние. «Господи, помилуй!» — Зачем ты со мной так? — жалобно, едва ли не со слезами, смотрит Елица, но не препятствует, когда сарафан вниз ползёт. — Прости… — шепчет Свят и удерживает рукав её одежды, но не возвращает на обнажившееся плечо. — Ты вводишь меня во грех. — Любовь не грех! Хочешь — женись на мне! — Как же я женюсь? — теряется парень. — Батюшка с матушкой не позволят. Ты же… нечисть. — Ах, нечисть?! — воскликнула девушка, изо всех сил оттолкнула его и, вырвавшись на полянку меж деревьев, сбросила сарафан. — Где я нечисть? Видишь рога, копыта, хвост, шерсть медвежью? Видишь?! Тело стройное со всех сторон перед ним виляет — «Господи, помилуй!». Юная знахарка хохочет, затем бежит прочь по лесной тропинке, легко, будто по облаку, хохочет громче, да ещё одежду на ходу натягивает. — Елица, стой! — опомнился Святослав. Догнал, схватил за руку — не убегает. Дышат тяжело. Наконец, рванул гайтан с шеи. — Женюсь на тебе! По осени сватов зашлю. А пока, держи мою ладанку. Посеребренная она, отец из города привёз. — Ты знаешь, не моё это… — смутилась девушка. — Но коли ты даёшь, приму и ладанку… Вернулся он домой за полночь. Отец встретил с вожжами в руках. — Опять с ведьмой таскался?! Свят не стал возражать, молча пошёл за ним в сарай. Молча снял рубаху, как тот велел. — Другие люди детей кожную субботу порют — я же тебя, единственного, жалел! — распалялся отец, стегая спину всё с большим замахом. — Неслух ты неблагодарный! Парень внимал молча. Руку закусил, чтобы без жалобных вскриков ответ держать за грех ослушания. «Господи, помилуй!» Перед Покровом женился Захар-свояк. Богатая была свадьба, весёлая — две деревни на ней гуляли! Во время плясок, хороводов и прочих забав приглядывали парни самую весёлую да румяную, а девки подмечали самого сильного да смекалистого. Бросали ласковые взгляды и на Свята, вот только не до веселья ему: не было на празднике той единственной, что его развеселить могла. Следы на спине сошли за месяц — слова отцовские до сих пор горели огнём на сердце. — Пойдёшь к ней ещё? — спросил он, возвращая вожжи на место. — Чую, что пойдёшь! Тогда снова поколочу! А в третий раз пойдёшь — знай, что людей на эту ведьму натравлю. Пускай на колья насадят — но тебе подле нечистого отродья не бывать! Свят не пошёл к названой невесте, боясь навредить. А Елица будто почуяла и тоже стороной обходила — спустя неделю нашёл у порога свою ладанку. Вот сам дружка жениха зовёт в хоровод — не пошёл. Поднял за молодых очередную чарку горького мёда и залпом опрокинул, лишь бы забыться. «Господи, помилуй!» Зима в тот год выпала знатная: кожный день наметало снегу чуть не до середины двери. Хорошо, что амбары полны съестных запасов и на себя, и для скотины! Под тусклым светом лучины отец балясины вырезает: наберёт полные сани и повезёт к дружинникам на продажу — охота им свои терема украшать! Мать латает одежду рядом с ним, три сестры прядут в сторонке. Самая младшая, Малаша, двух котов наглаживает да забавляется с ними комком кудели. Свят лапти плетёт, вот только нет-нет, да и сложится из бересты узор подобный самому яркому цветку на поляне, где они с Елицей летом миловались. — Перед Великим Постом оженим Святослава, — сообщает отец матери. — Не рано ли? Может, до осени подождём? — Знаю, что созрел парень. И невеста хороша — Матрёна Кубыхина. — Слыхала я от баб, белоручка она, — фыркает мать. — И полотна её краем глаза видала: у Златы намного лучше, а с нашими дочками и рядом не стояло! — Пусть так, зато приданое богатое! Да и пять братьев у неё — авось и сыновей не меньше будет. Если бы и трудилась на славу, давно такую девку с руками и ногами оторвали бы! А нашу Машу отдам за Николу: работящий парень, а что сирота — не его вина. Зато какой добрый примак у нас будет! «Ох, врёт отец!» — вдруг пронеслось в голове у Свята. Елица как-то раз говорила, что за хворь у Кубыхиной, отчего глаза её всегда навыкате, а тело всё больше кубышке подобно. Значит, хочет отец женить его на той, что помрёт скоро да приданым состояние семьи пополнит. А там молодому вдовцу к младшей поповой дочке присмотреться можно… Вот только он не деньга разменная, что то за один, то за другой товар даётся! Бух — вихрь уронил с крыши слой снега в сугроб. Вихрем сорвался Святослав из дому, схватил в сенях топор. — Дров мало! — крикнул он на бегу. С воем добежал до леса в одной рубахе и портках, вгрызся топором в первое попавшееся дерево. Огонь обиды изнутри жёг, огонь стужи пробивал снаружи. Не помнил парень, кто и как его домой затащил. Очнулся лишь на лежанке: пот застилает глаза, жар душит, боль в груди вдохнуть мешает, а выдох с глухим кашлем выходит. От груди горькое зловоние исходит: то Кондратьевна, свекруха самой старшей сестрицы некую мазь принесла. — Где Василиха? Где её девка беспутная?! — мечется по горнице мать, чуть не выбив туесок с мазью у Кондратьевны. — Так ведь далече они: у дружинников воеводы хворь на ногах повылазила — обеих лечить послали. — Боже! Спаси и сохрани сына моего! — едва ли не плачет отец. — Корову продам — свечу пудовую Тебе поставлю! — Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! — вторят тоненькие голоса сестёр. Никола сиротливо приткнулся к дверному косяку и тоже бормотал молитву: как бы кончина невестиного брата свадьбу не отменила, не помешала стать наследником тестева добра. Сам парень не просил Бога о помиловании. Хотелось сказать: «Господи, забери меня!» — но грех просить о смерти. Когда не душил кашель, он лежал молча, отвернувшись к бревенчатой стене, и думал о том, что не увидит Елицу даже в свой последний час. …Последний час! Святослав вдруг осознал, что душа не должна видеть смерть из прошлой жизни, иначе может не вернуться в нынешнее тело. «Рома, выводи!» — мысленно попросил он, но казалось, будто крикнул во всё горло. *** Картинки перед закрытыми глазами сменяли друг друга с невероятной скоростью. Синие, красные, оранжевые вспышки, облака, города, людские образы… Наконец, вода. Свят нащупал дно океана и поплыл сквозь толщу воды. Вынырнул, тяжело дыша… Цветы… Луг, усеянный цветами! Неужели он ещё там? Ан нет, это ковёр на стене в цветочных узорах! Руки невольно потянулись назад, нащупать следы от вожжей: полос не было, но спину немного припекало. Подросток подёргал себя за уши, похлопал по щекам, наложил на тело образ руны Иса , остудившись её льдом от наваждения, и осознанно огляделся. Час сорок минут — в такое время уложились несколько главных месяцев одной из его прошлых жизней. Похоже, совершенно бесполезной жизни — став оттуда точно не почерпнёшь! Мертвенно-бледный Рома почти сполз с офисного стула — вытянутые ноги упёрлись в пол. Свят не на шутку перепугала его бледность и неподвижность — к счастью, хоть веки подрагивали. — Пииить… — пробормотал мальчик, с закрытыми глазами почувствовав приближение брата. Тот схватил со стола чашку с кофе: Вероника Павловна не успела допить перед их приходом и в волнительной суматохе не додумалась вылить остатки. Напиток оказался без сахара, притом совсем остыл, но именно горько-мерзкий вкус с пары глотков заставил Рому открыть глаза. Взгляд блуждал по потолку и никак не мог сфокусироваться на одной точке. — Матушки! Батюшки! Свят обернулся на томный голос «англичанки», которая потягивалась на кровати после пробуждения. — Вероника Павловна, с вами всё в порядке? Её блаженная улыбка не вселяла уверенности в положительном ответе. — Ладо мой, что за сударыню важную ты поминаешь? — уточнила она смешливым голосом. — Али княгиня к нам на свадьбу заглянула? Али воеводиха? — На какую свадьбу? — Вижу, взял ты меня к себе. Ох и дивная горница! Старший брат растерянно посмотрел на младшего, который никак не мог встать со стула: приподнимался и снова валился на сидение, будто тряпичная кукла. Перевёл взгляд на его классного руководителя и обмер от шокирующей догадки. — Елица?.. — Святославушка! Али шутил ты, будто меня не признаёшь? — улыбнулась женщина, раскинув объятия. В ужасе от содеянного он попятился к двери из комнаты.