Маленькие вещи

Сиэль не помнил, почему решил, что шляться по заброшенному кладбищу — хорошая идея. Он вообще мало что помнил о тех первых минутах (а может, и часах), после того, как он, хлопнув дверью, выскочил из родительского дома. Только ярость, красным туманом застилавшую взор. Но его ноги, похоже, всё обдумали сами и отнесли его к единственному безлюдному месту в пешей доступности. К Старому Кладбищу, как бесхитростно звали его местные жители. Он очнулся, уже обнаружив себя стоящим перед массивными коваными воротами, покосившимися на левый бок. Из ржавеющих между прутьями завитушек складывался причудливый узор, перетекавший в огромный венок лилий. На том цветке, что был выше всех остальных — предполагаемом венце композиции — восседала огромная чёрная ворона. По бокам посетителей встречали парные статуи ангелов. Круглощёкие, печальные, заросшие мхом и украшенные застарелым птичьим помётом. И всё вместе — врата в другой мир. Без требовательных отцов, равнодушных матерей и дурацкого пансиона. День стоял пасмурный, туманный. Где-то вдали Сиэль всё ещё слышал городской шум, шелест шин и гудки автомобилей. Как только он зайдёт на кладбище и пройдёт вперёд совсем немного, он останется один на один с прохладной и тягучей, как патока, тишиной. Если бы его ум не был занят перемалыванием всех подробностей утреннего разговора на кухне, всеми теми несправедливыми обстоятельствами, к этому разговору приведшими и чрезвычайно оскорбительными эпитетами в адрес отца (главным образом него, а не матери, потому что та, как и всегда, делала вид, что ничего не происходит), Сиэль бы обязательно подумал вот о чём: Бродить по заброшенному кладбищу в одиночку, никого не уведомив, просто-напросто опасно. Он мог повстречать бездомных, ночевавших в склепах, он слышал о них в новостях. Будучи сыном сенатора и живя в особняке в элитном районе города, он плохо представлял, чем обычно занимаются бездомные. Они могли его съесть? Или заразить какой-нибудь гадкой болезнью? У Сиэля ведь слабый иммунитет. На кладбище могли обитать стаи голодных собак. Сиэль ненавидел собак. Он мог наткнуться на продавцов человеческих костей, и те бы убили его, потому что им не нужны свидетели. Если в этих древних могилах ещё осталось что-то, что можно продать. Интересно, сколько разлагаются кости?.. В общем, если бы он только немного подумал, эта история не была бы написана. Как и много хороших историй, эта тоже существует благодаря человеческой глупости. Сиэль схватился за ставню и вздрогнул. Она была мокрой и холодной, по спине побежали противные мурашки. Открывалась она неохотно, со скрипом и оханьем (их издавал Сиэль). Мальчик шагнул за ворота. Туфли и гольфы утонули во влажной траве, и он поспешил выскочить на тропинку, даже спустя много лет остававшуюся заметной и широкой. И замер. Тишина и тусклая зелень словно заключили его в объятия, и его воспалённый мозг стал понемногу остывать, а сердцебиение — замедляться. Он даже не подозревал, насколько был взвинчен. Всюду, куда только могли дотянуться его глаза, торчали из зарослей чертополоха, горца, овсюга и прочей сорной травы тесные ряды (а иногда и беспорядочно совсем, чуть ли не друг у друга на головах) завалившихся крестов, надгробных камней, расколотых бюстов, пафосных ограждений или просто едва выдающихся холмов, на которых остепенились румянящиеся, усталые кусты дикой малины, крыжовника или георгинов. Едва только Сиэль сделал ещё один шаг вперёд, как сидевшая на воротах карга, о которой он уже позабыл, внезапно взмыла в воздух, оглушительно вскрикнула и стремительно унеслась вперёд, скоро пропав в бледном тумане. Мальчик испуганно подскочил на месте. Выдохнул. Поворчал ей вслед и вытряхнул это из головы. Он устал. Только сейчас он вспомнил, что вообще-то немного болен, и только по этой причине находится здесь, в родном городе, а не в пансионе для благородных английских юношей, как и положено в разгар учебного года. Дотопав до ближайшей каменной скамейки, он осторожно примостился на её холодный край и стал размышлять. Домой возвращаться не хотелось. Там мать, её стеклянные глаза и блаженная полуулыбка, потому что она питалась одними успокоительными. Сиэлю следовало жалеть её и стыдиться своей нетерпимости, но он не мог. В конце концов, они с отцом тоже горюют. У него самого словно вырвали увесистый кусок души, отобрали солнце. Ощущение не то что бы незнакомое, он всегда, сколько себя помнил, ощущал чьё-то отсутствие, а с уходом собственного жизнерадостного отражения ощущение стало только сильнее. Но они ведь как-то умудряются жить дальше. После того, как… Нет, об этом думать нельзя, иначе весь день будет испорчен. Больше идти ему было не к кому. Он также не взял с собой ни кошелька, ни телефона, так что отсидеться в кафе, потягивая дешёвый чай медленными и редкими глотками, не получится. Вспоминать о причинах ссоры не хотелось категорично. Если в чём-то отец и бывал прав (Сиэль признавал это со скрежетом в зубах), так это в том, что когда дело касалось будущего, Сиэль вёл себя совершенно как стереотипный подросток: метафорически закатывал глаза и демонстративно отворачивал нос от маячивших на горизонте дел и тревог. Он не хотел того будущего, которое ждало его: готовое, горяченькое, на фарфоровом блюдечке, сервированное по всем правилам, не забудь положить салфетку на колени. А никакого другого будущего он не знал. Где-то глубоко внутри, если всё же поискать, можно найти дотлевающие угли его старой мечты: уже потускневшей, но всё ещё тёплой и искрящейся, как упавшие звёзды. Но к ней возвращаться нельзя. Она принадлежит той, старой жизни, до того, как он навсегда перестал быть целым, так пусть там и остаётся. Сиэлю легче было совсем не думать. Чем он успешно и занимался все последние годы, пропадая то там, то сям, то в своей голове, то у чёрта на куличиках. Болея, отсыпаясь в одеяльном гнезде, мечтая, чтобы время остановилось. Таким образом, засыпая, можно представлять большую мрачную тень в углу, охраняющую его сон, и несколько часов ничего не бояться. Темнота всегда привлекала его больше, чем свет. Что бы в ней не таилось, в первую очередь она — благостная возможность спрятаться самому. Сиэль обвёл взглядом недвижную, спокойную картину перед глазами. Он даже немного завидовал этим мертвецам. Вот кому точно не приходится переживать о будущем. Снаружи будет бежать время, эпохи сменять одна другую, а здесь — только лебеда пожухнет и земля просядет тихонько. Неожиданно в нём проснулось бесполезное любопытство. Он захотел увидеть, чья могила тут самая старая. К своей неудаче, он мало что знал об истории Старого Кладбища. Может, сложись его жизнь по-другому, он бы проводил много времени на улицах с другими городскими детьми, и услышал бы от них пару-тройку жутких легенд о призраке священника, или статуях, оживающих в полнолуние, где правда смешивается с людскими страхами. Но он был ребёнком домашним и замкнутым, сначала от слабого здоровья, потом по собственной прихоти. Мальчик подошёл к ближайшему камню, наклонился, досадливо цокнул и стал счищать рукавом грязь с предполагаемой даты смерти какого-то Джона Фе… Не очень богатого, судя по скромной оградке, но и не слишком бедного, раз оказался здесь, а не в братской могиле. 1946. Совсем зелёный. Он двинулся дальше. Захотеть, конечно, было проще, чем сделать. Могилы стояли так плотно друг к другу, а сорняки между ними были такими густыми, что Сиэль незамедлительно застрял, попытавшись продвинуться вглубь ряда. Выдернув ногу из цепкой травы, он огляделся вокруг в поисках прохода пошире, и не обнаружил его. По всему выходило, что единственный способ пройти хоть где-то, кроме главной тропинки — это шагать прямо по могилам. Сиэль не знал, что предпринять. Когда-то давным-давно он с родителями уже ходил на кладбище, другое, поновее. Хоронили кого-то из родственников по маминой линии, кого — он уже не помнил. Зато помнил оплеуху от дядюшки, который отчитал его за пятнашки между надгробными камнями. Он сказал, что это неуважительно по отношению к мёртвым. Что это всё равно, что топтаться по головам спящих. Сиэль не хотел ни на ком топтаться. Но и отказаться от своей затеи он уже не мог, словно давно позабытый азарт поднял голову у него внутри. Мальчик давно такого не чувствовал. Прямо сейчас нет ничего важнее игры, а в ногах — по две сжатые пружины. Или прыгай, или оно само тебя подкинет. В голове созрел кажущийся вполне уместным компромисс: можно наступать туда, где в гробу, по логике вещей, должны лежать ноги, а не головы, и затем извиняться. Это то, что делают люди — сперва пакостят кому-то, потом просят прощения, и всё идёт как прежде, как будто ничего не было. Сиэль может и дурак, но глаза и уши у него на месте. Он осторожно поставил ступню на мягкую землю, подождал, сам не зная чего (кары небесной или того, что чья-то бледная рука вдруг его за эту ногу схватит). Но Джон Фе… никак не реагировал. Сиэль наступил и второй ногой. — Здравствуйте, извините, я быстро. — бормотал он, и чувствует себя как-то по-идиотски. Хорошо, что никто его не видел. Так он двинулся вперёд. Перелезая через оградки, путаясь в траве, падая и хватаясь за кресты, обдирая руки и одежду о колючие ветки. И улыбаясь каждой новой гравировке с именем и датой. В последний раз ему было так весело, когда… Он услышал карканье над собой и задрал голову. На этот раз ворон было две, и они кружили высоко над землёй, беспрерывно перекрикиваясь по-своему. Мальчик наконец-то добрался до 1890-х, и ему было не до ворон с их концертами. Но когда к этим двум присоединилось ещё трое, и все они стали кружить прямёхонько над тем местом, где находился Сиэль, он уже немного забеспокоился. Мальчик никогда не слышал о том, что вороны могут нападать на людей. Они ведь не едят людей? Он не то чтобы был очень в этом уверен. Причин для паники нет, говорил он себе. Но воображал картину, где острые клювы и когти рвут его пиджак, выдирают волосы и глаза. Когда ворон стало трудно сосчитать и они принялись пикировать всё ниже и ниже, он побежал. Весело уже не было. Сердце бешено колотилось в глотке. Зацепившись за старый ржавый гвоздь, он оцарапал предплечье. Птицы следовали за ним. «Какое сумасшествие и какая неловкость…» — паралельно думал Сиэль, уже задыхаясь. Около часа назад он ещё был посреди цивилизации и прогресса, вдыхал выхлопные газы автомобилей и жалел, что забыл прихватить с собой смартфон, а теперь изо всех сил драпает от бешеных ворон, как какой-нибудь путешественник из эпохи возрождения, исследующий дикие земли. Наконец, впереди нарисовалась ещё одна аллея, наподобие той, с которой он сошёл ранее. Когда он вышел на ровную тропу, бежать стало гораздо легче, и он ускорился. Через минуту он заметил массивную композицию, украшающую низкий каменный склеп. Мальчик прижался к его стенам, присев на корточки, как можно ниже к земле. Сиэль не знал, достаточно ли этого, чтобы вороны потеряли его из виду, но по крайней мере, они не смогли бы спикировать на него в таком положении. Он затаился, переводя дыхание. Капля сорвалась с его носа на ароматную землю. Сиэль поморщился. Он не любил пот, и не любил болеть оттого, что потеет на холоде. Птичья стая понемногу рассасывалась, похоже, что укрытие Сиэля сработало. Не лишним было, однако, подождать ещё немного, прежде чем подниматься и начать искать выход из кладбища. Он теперь почти жалел о своей маленькой затее: она стала казаться больше глупой, чем весёлой. В довершение ко всему, позади него кто-то мяукнул. Громко так, ехидно. Словно пушистый вредина знал, что у Сиэля аллергия на кошек, и что он давно не принимал лекарство. Мальчик медленно, со страдальческим стоном, развернулся на каблуках. Огромный белый комок шерсти уставился на него, наклонив мордочку, лениво моргая и покручивая кончиком хвоста. Сиэль не то что бы совсем не любил кошек, как раз наоборот, они всегда казались ему симпатичными созданиями. Особенно этот экземпляр: розовый носик; белоснежный и пушистый мех, густой и длинный, словно грива; ярко-жёлтые глаза, блестящие, как новенькая монетка. В детстве руки сами тянулись приласкать, запустить пальцы в шесть, прижать к себе. Но в конце концов чихать надоело, и подрастая, он запретил себе даже смотреть в сторону кошек. — Оставайтесь на месте, сэр. — как можно убедительнее проговорил Сиэль, уставившись животному прямо в глаза. А что, все вокруг говорят, что кошачьи умные. Пусть еле заметное покалывание в носу будет лишь следствием прохладной погоды. Создание уставилось на него в ответ. Затем повернулось и направилось туда, откуда предположительно появилось — в противоположную от аллеи сторону. Ну, так даже лучше. Сиэль поднял голову, высматривая ворон. Позади снова раздалось скрипучее мяуканье. — Я могу вам чем-то помочь? — он красноречиво закатил глаза. Кот моргнул. — У меня нет никакой еды. Ещё один кивок глазами. — Тогда чего вы хотите? — у Сиэля заканчивалось терпение. Он нервничал, ожидая скорого аллергического приступа. Кот развернулся к нему хвостом. Удивительным образом отзеркалив раздражённое выражение лица самого мальчика. Сделал пару шагов и остановился, будто ожидая чего-то. — Вы хотите, чтобы я шёл за вами? — наконец догадался Сиэль. Утвердительный мявк. Это было бы рискованно и неразумно по массе самых разных причин, начиная от аллергии и заканчивая возможностью нового преследования со стороны растревоженных птиц. Сиэль вытащил из внутреннего кармана пиджака носовой платок, развернул, прикрыл им нижнюю половину лица на манер медицинской маски и кивнул коту. Мол, ведите, пожалуйста. Навскидку было не позже двенадцати часов дня. Он подумал о доме и решил, что ещё не нагулялся. Сиэлю вновь пришлось продираться сквозь заросли и наступать на могилы. Кот резво семенил впереди, призрачным белым пятном выделяясь среди тёмной зелени. Интересно было вот что: Кот точно знал, куда шёл. Он не принюхивался, не пробовал землю лапой, даже не смотрел вниз, только вперёд и иногда на Сиэля, словно проверяя, идёт ли тот по-прежнему за ним. Не отпускало ощущение нереальности происходящего. И что-то похожее на восторг. Как-никак, Сиэль был книжным червём. А это было самым настоящим задротским приключением. Перебираясь через очередной безымянный холмик, он вдруг услышал голос. Далёкий человеческий голос. Его владельца видно не было. Это был голос мужчины, и мужчины взрослого, это точно. Неужели, всё-таки торговцы костями?.. Голос был одинок, но говорил, не переставая. И как-то уж очень странно: ритмично, выдерживая паузы, ставя неожиданные ударения. Так, будто… Читал стихи. Сиэль фыркнул. Но с сомнением поглядел на кота. Это к нему он его привёл? И зачем? Тот в ответ только протяжно мяукнул и завертел хвостом. Хотел ли мальчик сейчас напороться на незнакомца? Он не был так уж уверен в этом. Какая-то часть него, та, что часто отвечала за странные и иррациональные решения, опасалась, что присутствие другого человека, взрослого человека, разрушит магию этого места, его загадочное и тихое очарование. В то же время любопытство брало верх, убеждая, что что-то удивительное может вот-вот произойти, и он очень пожалеет, если сейчас от него откажется. Мальчик приложил палец к губам. Ему, пожалуй, хотелось увидеть незнакомца раньше, чем тот заметит его. Он даже пригнулся, в надежде, что его неприметная пепельная шевелюра затеряется в ландшафте. Эта часть кладбища выглядела самой старой, и здесь же росли самые высокие и раскидистые дубы, клёны и акации. Спрятаться среди них не составляло труда. Вскоре спутники подобрались так близко, что Сиэль мог расслышать каждое слово. Звучное, напоминавшее одновременно и треск углей в костре, и журчание ручья, и шум ветра в чистом поле, и все возможные звуки, что помогают легче дышать, какие Сиэль только мог представить. Если коротко, это был очень красивый голос. Мальчик прислонился к стволу ближайшего дерева и замер, прислушиваясь. Мужчина действительно читал стихи. Сиэль таких никогда не слышал, но они были простыми и честными, и его мысли были способны угнаться за ними. Жалобный плач об одиночестве и жизни, полной сожалений, ода сырой рассветной дрожи и падающей листве. Мальчик вцепился в кору озябшими пальцами и часто задышал, наполняя лёгкие запахом земли, сырого дерева и какого-то лёгкого, цветочного амбре. Что-то внутри него дрожало, словно в преддверии слёз. Колени стали слабыми. Никогда ещё поэзия так его не заботила. Однако в этот момент, казалось, вдруг сложились кусочки пазла, сошлись звёзды, всё вокруг стало правильным и особенным, всё имело смысл. Бледное небо над головой, белый платочек, согретый его дыханием, блеск росы на траве, щека, целующая старый дуб, тоска в груди, неясная живая потребность. И это гармоничное мгновение скреплял, ласкал и напитывал волшебный глубокий голос. Слова разливались в пространстве, наполняли его, как воздух, и Сиэлю, похоже, грозила гипервентиляция. По чему же он так скучал?.. Бездумно он всем телом потянулся вперёд, не понимая даже, чего именно хочет. Старый сук хрустнул под его ногой, громко, как сломанная кость. Голос замолк. Магия рассеялась. Сиэль даже почувствовал, как поднимается внутри досада и капризное раздражение. — Кто там? — спросили удивлённо. На неверных ногах Сиэль вышел из своего укрытия. Первым его встретил шокированный взгляд удивительных глубоких карих глаз. Если бы Сиэля спросили, на что они похожи, он бы затерялся между ответами «грех» и «сожаление о грехе». Он не понимал, что происходило с его восприятием окружающего в тот день, и откуда брались все эти запутанные, тонкие образы в его воспалённом мозге. Мужчина сидел на скамье в окружении надгробных камней. Место было уютное: укрытое с трёх сторон беспорядочными мелкими деревцами, и неожиданно, кустами белых роз. На этой же скамье лежал серебряный поднос с фарфоровым чайным сервизом. Чашек, как и блюдец, было две. От одной из них шёл пар. В одной руке потрёпанный карманный томик. Поэтический сборник, догадался Сиэль. Его новый знакомый, кот, о котором он успел позабыть, мягко потрусил в сторону мужчины и фамильярно вскарабкался к нему на колени. Красивая бледная рука с тонкими музыкальными пальцами тут же зарылась в его шёрстку, ласково и благодарно почёсывая. Ещё один кошачий, на этот раз черный и гладкий, как маленькая пантера, дремал поблизости. В это же время из-за тяжёлых серых облаков наконец выбралось солнце. Этого человека едва ли можно было назвать привлекательным в общепринятом понимании этого слова. Но он был красив, и каждый, кто умел смотреть и замечать, наверняка бы увидел и заметил. Возраст его, казалось, колебался от двадцати до пятидесяти, зависимо от того, на что больше обращать внимание. Усталый и уязвимый, как древний старец, если учитывать только осанку и след от складки между бровей, характерной для тех, кто часто хмурится. И в то же время сильный и грациозный, как хищный зверь. Такой, один вид которого настораживает: «опасность». Лицо и тело его всё же выглядели молодо, так что Сиэль дал ему где-то между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами. Чёрная шевелюра, чуть длиннее, чем положено приличиями, резко контрастировала с бледной оливковой кожей, брови «домиком» и острая линия челюсти. Черный же костюм-тройка, рукава белоснежной рубашки закатаны у локтей, пиджак перекинут через спинку скамьи. И как он только не замерзает, подумалось. Туфли безукоризненно чистые и блестящие, словно чтобы Сиэль устыдился своего оборванного вида. Сиэль сомневался, что можно забраться так глубоко и не запачкать обувь, а значит мужчина, скорее всего, носил с собой платок или тряпку специально для того, чтобы протирать туфли. Красоваться здесь было не перед кем. Фобия грязи? Брезгливость? Или просто строгая выправка? — Д-добрый день. — голос у мальчика сделался такой тонкий, что он сам же от него поморщился. — Я не собирался подслушивать, оно просто… Вы так хорошо читаете, я потерял голову. И откуда такая честность?.. Если секунду назад мужчина выглядел так, словно увидел привидение, то теперь, очевидно, взял себя в руки. И наверняка заметил, как долго Сиэль его рассматривал. Он и сам беззастенчиво ощупывал Сиэля глазами, как если бы нашёл клад, копая помойную яму. Стало совсем стыдно, хоть умри на месте. — Вот как? — Ну, я тогда пожалуй пойду, прошу прощения, что потре… — Сиэль попятился. — Оставайтесь. — перебили его. Мальчик застыл в растерянности. — Вы можете остаться и послушать ещё, если хотите. Здешняя публика, конечно, благодарные слушатели — хмыкнул мужчина — но сами понимаете, иногда не хватает… живого отклика. И улыбнулся одними губами, словно какой-то заезженной шутке. — Прошу, сюда. — он слегка подвинулся к краю, подтягивая за собой поднос, и указал на освободившееся место. Теперь его как раз хватало для худосочного подростка. Раньше, чем он успел сообразить, как это недальновидно — подсаживаться к незнакомому мужчине, в одиночку зависающему на заброшенном кладбище, Сиэль сделал шаг. Потом второй. Сел с прямой спиной и сведёнными коленками. И смачно, оглушительно чихнул. Вспомнил про платок, зажатый в кулаке, поспешил прикрыть им лицо, виновато покосился на мужчину. — Прошу прощения, у меня аллергия на кошачью шерсть. Лицо напротив снова приняло загадочно-удивлённое выражение. За ним интересно было следить: что-то внутри отзывалось на движение губ, складывающихся в букву «о», на вскинутые брови, на взмахи длинных ресниц, закрученных и густых, как у актрис из пятидесятых. Мужчина пошарил по внутренним карманам пиджака и вытащил упаковку Цетрина. Теперь настала очередь Сиэля ронять челюсть на пол. — Вы тоже аллергик? Мужчина покачал головой, не сводя с него глаз. — Любопытно выходит. Сегодня утром мне было предчувствие, что лекарство от аллергии может мне понадобиться, хотя сам я ею не страдаю. И вот я встретил вас, нуждающегося в нём. — Предчувствие? — Я предпочитаю доверять своей интуиции. Зачастую наше подсознание просто считывает сигналы тонкого мира куда быстрее нас самих. Сиэль не знал, что на это ответить. Мужчина вложил ему в ладонь блистер и протянул горячий чай. Сиэль как-то проморгал момент, когда вторую чашку успели наполнить. Проверил упаковку и убедился, что она нетронутая. Повертел в руках фарфор, рассматривая цветочные узоры. Сегодня он совершенно отбился от рук и нарушил все возможные правила: сбежал из дома, никого не уведомив, оставил телефон и кошелёк, бродит по кладбищу, принимает напитки от подозрительного незнакомца. В его альма матер за подобное безрассудство полагалась порка. Во всём цивилизованном мире насилие над детьми признавалось недопустимым, но только не там. Сиэль был уверен, что даже матрасы в их с Алоисом комнате были те же, что и сто лет назад. Воображая полосы от ремня на своей коже, он вспомнил одно правило, которое ещё был шанс соблюсти. Как порядочный англичанин, он просто не мог распивать чаи с кем-то, кому даже не представился. — Сиэль Фантомхайв. Мужчина хлопнул себя по лбу. — Ну, разумеется. Себастьян Михаэлис. И снова в груди что-то заёрзало при звуках его имени. Они пожали руки, и Сиэль запил капсулу большим обжигающим глотком. — Вы продрогли. Что случилось с вашей одеждой? — Боролся за место под солнцем с колючими кустами. Сиэль всё же хихикнул, не сдержавшись. На секунду лицо напротив дрогнуло и просветлело, но почти сразу опустило взгляд. Прямёхонько на его разодранное предплечье. — Куст таки победил? Сиэль неловко пожал плечами. — Позвольте предложить помощь. — спросили необычайно мягко, и достали из всё того же пиджака, судя по всему, бездонного, чистый платок и медицинский пластырь. Глаза мальчика округлились. — И это тоже предчувствие?.. — Предусмотрительность. Специфика моей работы обязывает знать, как позаботиться о мелких ранах и ушибах до того, как получится добраться до ближайшей больницы. Прошу, вашу руку. Царапину невероятно деликатно обработали, избегая его взгляда, спрятали под пластырь, погладили, уложили руку на колени Сиэля, улыбнулись. — Спасибо. — он постарался вложить в голос всю свою признательность. Этот джентльмен очень добр к нему, а Сиэль не так уж часто встречался с хорошим отношением к себе, чтобы им пренебрегать. Как правило, он боялся добрых людей больше, чем злых. Намерения последних обычно сомнений не вызывали, а вот первые были для него загадкой. В этот раз забота ощущалась чем-то естественным, привычным, последовательным. Мальчик кивнул на книгу. — Вы сказали, что я могу послушать. Господин Михаэлис кивнул, взял её в руки, пролистал, прочистил горло и начал читать: «Был час чудотворен и полн, Как древние были. Я помню — бок о бок — на холм, Я помню — всходили… Ручьёв ниспадающих речь Сплеталась предивно С плащом, ниспадающим с плеч Волной неизбывной. Всё выше, всё выше — высот Последнее злато. Сновидческий голос: Восход Навстречу Закату.» Сиэль жадно вслушивался, даже прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться. Когда стихотворение закончилось, и мужчина умолк, он посмотрел на него. Господин Михаэлис застыл, вглядываясь куда-то вдаль, задумавшись. — Сэр? Всё в порядке? Мужчина моргнул и снова ему улыбнулся. — В полном. Как вам это понравилось? Сиэль почесал нос. — Красивое. Но я не понял, о чём оно. Как может восход встретиться с закатом? Господин Михаэлис развернулся к нему и подпёр голову рукой, откинувшись на спинку скамейки. — Я уверен, что это метафора на притяжение противоположностей. Два человека — восход и закат — иррационально тянутся друг к другу. И несмотря на то, что они предполагаются антонимами, если приглядеться внимательнее — между ними куда больше общего, чем различий. Кот у него на коленях широко зевнул. Сиэль сделал ещё глоток чая. — Выходит, речь о родственных душах? — Похоже на то. Мальчик вздохнул. — Либо это любовная трагедия, либо — инфантильная сказка. В реальности восход и закат никогда не встретятся — между ними всегда или день, или ночь. — Вероятно, вы правы. — последовал тусклый ответ. Разговор зашёл в тупик. А ещё Сиэля накрыло мимолётное ощущение, что говорят они о чём-то не столь абстрактном, и стало неуютно. Он поспешил сменить тему: — А вы часто сюда приходите читать стихи? — Не слишком. Только когда скучаю сильнее, чем обычно. — Скучаете? — удивился Сиэль. — По своему восходу. Сиэль поковырял землю носком туфли. — Кажется, я понимаю. С минуту они оба молчали. Лёгкий порыв ветра шевелил розовые кусты. Чёрный кот, проснувшись, мягко спрыгнул на землю, лениво приласкался к штанинам брюк мужчины и ушёл по своим делам. — А вы, господин Фантомхайв? — А? — Вы часто сюда приходите драться с колючими кустами? Сиэль изменил позу, чтобы ноги не затекали. Постепенно становилось теплее, как день разгорался, и он отважился прислониться к камню голой щекой и шеей. Стараясь не задумываться о том, что нарушает ещё одно правило — не откровенничать с незнакомыми людьми — он проговорил: — Я тут в первый раз. Случайно забрёл. Господин Михаэлис бросил на него скептический взгляд, но ничего не сказал. — Не хотел оставаться дома. Лучше быть хоть где-нибудь, но не там. — Почему? Сиэль затруднялся с ответом. Как объяснить чужому человеку, что происходит в его семье последние несколько лет? В какие слова уложить его чувства, когда родители, забывшись, зовут его чужим именем? Когда тишина в соседней спальне за стеной оглушает его по ночам? Когда он избегает смотреть в любые зеркала, чтобы только не видеть обвиняющих глаз, точных копий его собственных? Кажется, что и нет таких слов. — Всё в этом доме считает, что меня там быть не должно. — наконец сказал он. Собеседник отчего-то был ошаранен. Но молчал, позволяя Сиэлю самому решить, что говорить дальше и говорить ли вообще. Это подкупало. Что Сиэль ненавидел больше, чем себя, так это самоуверенные попытки других людей влезть к нему а голову. Когда-то у него был человек, которому даже не нужно было задавать вопросов, чтобы понять, чего он хочет или о чём думает. Родители, психологи, одноклассники, сосед по комнате — все они в сравнении с ним казались Сиэлю настырными, лишними, слишком громкими. Сиэль знал, стоит только господину Михаэлису начать допытываться до него, он сразу же потеряет интерес к его компании. — Иногда окружающие делают вид, словно вы — источник всех их бед, чтобы не сталкиваться с катастрофичным осознанием собственной вины за свои неудачи и отношение к ним. В такие моменты главное покрепче вцепиться в своё эго, помнить, что вы имеете право на всё, не дать им втоптать себя в грязь. — вкрадчиво проговорил мужчина спустя некоторое время. Сиэль почувствовал, как собирается жидкость в уголках глаз, и заморгал — не хватало ещё распустить сопли при ком-то, кто разговаривает с ним, как со взрослым. Мальчик понимал, какое производил впечатление. Ему едва можно было дать четырнадцать, хотя он выпускается в следующем году. Красный нос, разодранные колени и грязные туфли — он меньше всего сейчас походил на респектабельного юного джентльмена. — У меня когда-то был брат-близнец. Старший. Он погиб, я выжил. Хотя из нас двоих я самый никчёмный. Теперь мне каждый день об этом напоминают. Вскользь. Он бы не притворялся, что болен, чтобы не ехать на торжественное открытие нового торгового центра. Не просыпал бы завтрак, потому что до двух часов ночи читал крипипасту. Он был бы хорош и в спорте, и в учёбе, и давно бы стал старостой. У младшего брата пока получилось стать только разочарованием. — Не сочтите за дерзость, господин, но я полагаю, что ваши родители всё же любят вас, как любили и вашего брата. — осторожно заметил собеседник. — Может, и так. Только наследником готовили его, а не меня. Его чудесное спасение спутало отцу все карты. Он никогда не забудет выражение его лица во время осознания, кого именно он вытянул из горящего перемолотого Бентли Континенталя, а кто остался внутри, когда двигатель взорвался. Смесь ужаса и чувства вины. С тех пор отголоски этого выражения постоянно чудились ему на отцовском лице. Интересно, он чувствовал вину за то, что не смог спасти обоих, спас не того, или за то, что вообще посмел выбирать, пусть даже мысленно? Сиэль нарочито пожал плечами, улыбнулся и спросил: — Вы не могли бы почитать ещё? — Конечно. — тёмные глаза ещё на какое-то время задержались на его лице. Ему снова наполнили чашку. Каким-то невероятным образом чайник по-прежнему оставался горячим. — Это ведь Граф Грей, верно? У вас отличный вкус. — Спасибо. Один мой старый друг привил мне любовь к традиционным сортам. Страницы затасканного томика снова прошелестели, и чтение продолжилось. На этот раз господин Михаэлис прерывался, только чтобы сделать глоток чая или почесать кота за ухом. Воздух окончательно разогрелся, настолько, насколько может это себе позволить ранней английской осенью. Мимо головы Сиэля стремительно прожужжала дезориентированная пчела. Большой пожухлый лист прибило ветром ему под ноги, и он с удовольствием раздавил его, вызвав хруст. Может, школьные врачи и бывают в чём-то правы. Ему действительно следует проводить больше времени на свежем воздухе. Где-то неподалёку запела канарейка. Они все, включая кошачьих, замерли, прислушиваясь. Сиэль даже зажмурился от удовольствия. Момент звенел, сверкал и переливался, как ручей. «Это почти что сон…» Наверное, он произнёс это вслух, потому что ответ последовал почти сразу же. — Есть такое чувство. Но, кажется, это реальность. Что делает всё ещё удивительнее. — Прямо как волшебство. Ещё утром я чувствовал себя хуже некуда, а затем череда дурацких случайностей привела меня сюда, и теперь мне так спокойно. Господин Михаэлис кивнул. Сиэль повернулся к нему. Чужие глаза давно украдкой рассматривали его, пока он не замечал. — Жаль только, что волшебства не существует. — Я готов поспорить. — Как это?.. — Хогвартс, Санта Клаус и любовные зелья — всё это, может, и выдумка, но незримая энергетическая связь между объектами, словами и процессами существует. Если быть достаточно внимательным и усидчивым, чтобы отследить её проявления, можно многого достичь. — Вы что, кто-то вроде экстрасенса? Сэр. — В поп-культуре этот термин опошлили до невозможности, но да, думаю, это наиболее подходящий термин для описания моей работы. А ещё рунолог, артефактолог, алхимик, герболог, медиум. Специалист по решению проблем с гостями из другого слоя реальности. Сиэль закусил губу, пытаясь уложить всё это в голове. Вот и закончилось его везение. Напоролся на сумасшедшего. А ведь на первый взгляд и не скажешь, да?.. Он решил, что наиболее безопасной стратегией будет подыграть и постараться сделать ноги при первой же возможности. — А мысли тоже читать умеете? — Нет, этим занимаются телепаты. Или эмпаты, когда дело касается считывания чувств. Но это врождённый дар, развивать его с нуля самостоятельно слишком трудоёмко и ненадёжно. Сиэль быстро кивнул. — Я вижу в ваших глазах скепсис. — хмыкнул мужчина. Затем вытянул левую руку вперёд и щёлкнул пальцами. Сперва Сиэль ничего не понял. Мужчина кивнул на его чашку. Он заглянул внутрь. Жидкость внутри поменяла цвет на густой алый. Осторожно принюхавшись, мальчик понял, что это вино. Сиэль оторопел, не зная, что думать и говорить. Невероятно. — Я, наверное, всё-таки сплю. — он постарался звучать ровно и весело. Тёмные глаза наблюдали за ним с самым сосредоточенным выражением. — Всё в порядке? Вы побледнели. Не хотите прилечь? — он взял свой пиджак и расстелил его на сидении. — Вот так, чтобы вы не застудили спину. Сиэлю и правда поплохело. Господин Михаэлис забрал чашку у него из рук. Он благодарно кивнул и осторожно, боком, прилёг, свесив ноги на землю. Пиджак был мягкий, прохладный и приятно пах кондиционером для белья. Вот будет весело, подумал мальчик, если его сейчас вывернет прямо на воротник. — Всё не в порядке. — пробубнил он. — Либо я только что встретил всамделишного колдуна, либо я сошёл с ума, что более вероятно. Оба варианта немного выбивают почву у меня из-под ног. — Падать иногда бывает забавно. — в чужом голосе всё ещё звучали беспокойные нотки. Приятные пузырьки довольства защекотали рёбра. Сиэль вспомнил детство, когда вся семья собиралась вокруг его кровати во время очередного приступа астмы. Все сладости, объятия и хорошие слова — всё только ему, для него. — Таблеток от тошноты ваше предчувствие случайно вам не подсказало с собой взять? — спросил он с надеждой. — Нет. Но я мог бы их преобразовать. Правда, на это уйдёт некоторое время, и они рассеятся до конца дня. Прямо как этот чайник. — мужчина указал на сервиз. Сиэль вздохнул. — Как удобно. Значит, мыть посуду вам не приходится. — На самом деле, трудиться руками бывает довольно приятно. Медитативно. К тому же, трансфигурация отнимает больше энергии, чем мытьё посуды. Тратить ресурс таким образом было бы не целесообразно. Ну так что, мне заняться таблетками? Сиэль помотал головой. — Спасибо. Я потерплю. Только бы не уснуть. — И чем люди вроде вас обычно занимаются? И вообще, ничего, что вы мне так сразу всё рассказали? Разве вам не нужно поддерживать секретность, или типа того? — А вы попробуйте, расскажите кому. — лукаво улыбнулся мужчина. И то верно. Проблемы в этом случае скорее будут у Сиэля, нежели у колдунов. — Люди, у которых есть… размолвки с потусторонним, приходят ко мне и платят приличные суммы за их решение. — пришёл простой ответ. — Фриланс, да? Скучнее, чем я ожидал. Господин Себастьян фыркнул от смеха. — Хоть экстрасенс, хоть наместник Бога на земле, налоги платить приходится. — Как грустно. — Как есть. Они оба вдруг рассмеялись, глядя друг другу в глаза. Словно и нет той пропасти, что присуща всяким двум незнакомцам при первой встрече. — Покажите ещё что-нибудь, сэр. — Я не так уж и много знаю зрелищных трюков. Я вырезаю руны на камнях, смешиваю травы и иногда беседую с настырными духами. Мало общего с Гарри Поттером. — Господин Михаэлис, а… — Лучше просто Себастьян. — Хорошо?.. — удивился Сиэль. — Себастьян, а что именно вы сделали с чаем? Это была алхимия? — Алхимические манипуляции работают чуть сложнее, чем по щелчку пальцев. Это — качественная иллюзия. Пахнет как вино, выглядит как вино, но сделайте глоток — и это по-прежнему чёрный чай. Высокое бледное небо немного слепило глаза, и Сиэль прикрыл их рукой. Если бы не спадающая понемногу дурнота, он бы скакал вокруг Себастьяна, как возле ларька с мороженным. Множество вопросов роились в голове, каждый хотел, чтобы его задали первым. — Вас таких много? Где вы живёте? Как узнали о своих способностях? — Трудно подсчитать, но по моим наблюдениям, только в окрестностях Лондона наберётся пара десятков. В квартире под крышей. В пять лет увидел, как умерший кот царапает обои в углу в моей спальне. — Испугались, наверное? — Как ни странно, нет. Это ощущалось так же естественно, как дышать. — И что вы потом сделали? — Ничего. Может, он так и бродит по дому до сих пор, я не знаю, я давно там не был. Сиэль задумался. Внезапно его осенила пугающая мысль. — Значит, вы всех покойников можете видеть? Лицо Себастьяна сочувствующе, виновато исказилось. — Только тех, кто остался здесь. Ваш брат наверняка отправился дальше. Стыд залил краской бледные щёки. Его так быстро прочитали… — Куда «дальше»? — Этого я вам рассказать не могу. — неожиданно категорично ответил Себастьян. Стало ясно, что это окончательное решение. Но затем мужчина доброжелательно улыбнулся, и Сиэль понял, что ему можно задавать другие вопросы. — Покажите ещё одну иллюзию. Мужчина осмотрелся вокруг, подобрал с земли усохший розовый бутон, сжал его в кулаке. А когда раскрыл ладонь — в ней лежал роскошно распустившийся белоснежный цветок с кудрявыми лепестками. Он положил его перед носом Сиэля, наблюдая за его реакцией. Мальчик ахнул от восторга: цветок даже пах, как весенний, только что срезанный. — Какая ваша жизнь, должно быть, удивительная… — На самом деле, она всегда была довольно серая. До недавнего времени. Они говорили ещё долго-долго. Сиэль успел прийти в себя, но вставать не спешил. Лежать вот так и слушать поразительные истории от этого крайне интригующего человека было приятно, и он решил, что не поднимется, пока Себастьян сам не попросит свой пиджак обратно. Себастьян каким-то образом умудрился поведать ему много интересного, но вместе с тем — ничего важного. Выходит, решил Сиэль, как бы тот не отшучивался, у таких, как он, всё же есть предпочтение сохранять секретность. Тем не менее, и тех крох знаний, что выпали ему сегодня, было достаточно, чтобы его мозг вскипел от возбуждения. Он с самого детства имел тягу ко всему паранормальному, таинственному, загадочному, выходящему за рамки повседневной жизни. Теперь он, маленький наркоман, наконец-то дотянулся до желанной дозы. Этот приход оказался сильнее всех предыдущих. Себастьян рассказал ему про своих клиентов: — Часто приходят напыщенные индюки, которым претит сама мысль о том, чтобы принимать помощь от безродного пролетария вроде меня. Но деваться некуда, я — один из лучших специалистов в этой части Европы. Люблю видеть на их лицах осознание, что их жизнь и благополучие на данный момент зависят от меня. «Рассчитываем на вас, господин Михаэлис» — последние слова он произнёс нарочито брезгливым скрипучим тоном, изобразив кислое подобие улыбки. У Сиэля от смеха заболели щёки. — Зато они, наверное, хорошо платят? — Вполне. Но однажды достопочтенный усатый джентльмен с островов решил, что оплачивать мои услуги необязательно. Сперва он придумывал всевозможные отговорки и причины, по которым не может выписать чек в ближайшее время, а потом и вовсе заявил, что ничего платить не собирается. Мол, кто я такой, чтобы чего-то с него требовать, и вообще, никаких услуг оказано не было. И действительно, законных оснований на то, чтобы потребовать выплату через суд, у меня не имелось. А он в какой-то момент перестал отвечать на мои звонки и письма. — И что вы сделали? Себастьян коварно улыбнулся. — Стал являться ему во снах, показывал кошмары, где его заживо клевали стаи ворон. Он приполз ко мне сам на дрожащих ногах через две недели. От усов ни следа — всё повыдёргивал. Сиэль поморщился. Жестоко, но эффективно. Себастьян рассказал про Вальпургиевы ночи: — Дикая свистопляска. Что-то вроде бала для всех, кто умеет отличить безоаровый камень от финика и полтергейста от замершей души. Заправляют всем, конечно, ведьмы, но нынешние консерватизмом не отличаются — нью-эйдж привёл достаточно молодняка, чтобы перестать беспокоиться о таких пустяках, как избранность и преемственность. Лет с восемнадцати я ни одной не пропустил. — Вы любите вечеринки? — удивился мальчик. — Скорее, предоставляемую ими возможность обзавестись полезными знакомствами и послушать новые сплетни. Быть в курсе, в какую сторону ветер дует. — И в какую же? Себастьян поднял глаза к небу и нахмурился. — С востока несёт гарью и трупами. Сиэль замер насторожённо, не зная, как реагировать. Заметив это, мужчина ободряюще подмигнул. — Не берите в голову. Иногда ветер — это всего лишь ветер. Такой чудной беседы у Сиэля никогда не случалось. Его собеседник источал притягательную загадочность, харизматичную уверенность, ум и ненавязчивое чувство юмора. Этот коктейль из ощущений кружил ему голову. По началу Сиэль переживал, что его вопросы слишком частые и слишком глупые, и Себастьяну на самом деле скучно, и поддерживает беседу тот из чистой доброжелательности. Но чужой пиджак всё ещё служил ему импровизированной подстилкой, чайник продолжал источать пар, необыкновенные истории шли одна за другой, и они потеряли счёт времени. В какой-то момент живот Сиэля вспомнил, что тот ничего не съел со вчерашнего вечера, и оглушительно против этого восстал. Сиэль чуть не сгорел со стыда, но Себастьян, хмыкнув себе под нос, достал из кармана маленькую пачку печенья, как фокусник достаёт букетик гвоздик, аккуратно вскрыл и протянул ему. Так стало ещё веселее. Когда им надоело разговаривать, они читали стихи. Когда наскучило и это, Себастьян смастерил шахматные фигуры из валявшихся вокруг палочек, дощечек и обломков веток. Поднос стал прекрасным полем (Сиэль упорно постукивал по деревянным граням, и каждый раз они серебряно звенели). Дважды побеждал Себастьян, один раз оказалась ничья. Сиэль не расстраивался. Тем более, что в процессе игры мужчина рассказал, как однажды ему пришлось выманивать чёрта из ладьи. Люди трогали фигурку руками и на следующий день покрывались язвами и прыщами. Когда стало ясно, что заболевают странной болезнью только господа и их дети, а прислуга не заражается, и что каждый из них перед этим играл в старинные ручной работы шахматы, решили обратиться за помощью к Себастьяну. Ему, разумеется, тоже досталось, и после он ещё несколько дней провёл за приготовлением кожной мази. Каждая проданная баночка принесла ему кругленькую сумму. Тем временем солнце клонилось на запад. Сиэль бы даже не заметил, как пришёл вечер, если бы мужчина вдруг не спросил: — А вас не хватятся? Родители ведь не знают, где вы? — «Да» и «нет». — угрюмо вздохнул Сиэль. Он с тоской огляделся вокруг, понимая, что ему действительно пора возвращаться домой. Воздух окрасился в нежно-розовый, золотой час отражался солнечными каплями в их глазах. Из этой спокойной, землистой тишины в тишину другую, укоряющую и бетонную. Мальчик встал и потянулся. Ноги затекли. Себастьян поднялся следом. — Позвольте вас проводить, скоро потемнеет. Сиэль кивнул неохотно. Спустя почти целый день, проведённый вместе, он своего нового друга уже не опасался. Но почувствовал себя немощной кисейной барышней, которая может потеряться по дороге домой, если её не вести за ручку и не ложиться в лужу под её ногами. — Но я мог бы и сам дойти, вам необязательно… — Я просто пытаюсь поспать ещё пять минуточек. Сиэль заморгал. Кровь залила ему щёки. Себастьян на прощание поцеловал каждого кота между ушей, отряхнул пиджак и брюки, спрятал книжку в карман, подобрал оставленный мусор и поджёг его прямо в ладони, предварительно сделав странный жест руками и пробормотав несколько причудливых слов. Сразу было понятно, что это маленькое шоу специально для Сиэля, и тот захлопал в ладоши, изображая восторженного зрителя. Совершенно искренне. Они вышли на аллею. Себастьян шёл впереди, так как точно знал, в какой стороне выход. Оказалось, что их тут несколько, и среди них есть те, что начинают широкие и чистые тропы, проходящие между могил, и в эти просветы мог спокойно пролезть один взрослый человек. Сиэль в очередной раз почувствовал себя дураком. Они шли молча по этому живописному запустению, звук их шагов смягчала почва. Насекомые и птицы спешили в свои укрытия. Мальчик с опаской высматривал ворон. — Они не станут нападать. — успокоил его Себастьян. — Я же с вами. Интересно, а «орнитолог» тоже есть в его резюме? Тем не менее, Сиэль ему поверил. Наконец впереди показались ворота, устроенные идентично тем, через которые вошёл Сиэль. Разве что украшали их не лилии, а пионы. Статуи ангелов провожали гостей бесцветными глазами. Шум вечернего города навалился на них, как мокрое одеяло. Мир живых суетился, шипел, гудел и мигал разноцветными огоньками. Себастьян обернулся через плечо. — Куда теперь? — На север, через шоссе, к Ивовой улице. Они не разговаривали всю долгую дорогу. Оба понимали: ничего из того, что им хотелось сказать, на этой стороне не будет иметь должного смысла. Дом Сиэля располагался на возвышении, вдали от центра города, вместе с кучкой таких же помпезных усадеб, но особливо. Небольшая рощица за воротами, окружавшая сад, укрывала дом от посторонних глаз пёстрой стеной. Закатное солнце подожгло окна соседних домов. — Это здесь. — тихо сказал Сиэль. — Прекрасный район. — заметил Себастьян, впрочем, ни разу не оглядевшись. Он смотрел только на Сиэля. Мальчик прислонился спиной к ограде. Он чувствовал мучительную потребность что-нибудь сказать, и вместе с тем, ничего говорить не хотел. Если открыть рот, придётся попрощаться. Пытаясь надышаться перед смертью, они не торопились. — Спасибо. — прошептал он. И добавил уже твёрже: — Спасибо за сегодня. Мне было очень весело. По правде говоря, это был самый весёлый день в моей жизни. — Неужели? — Да. — решительно, и вместе с тем просяще. — Мы ведь не прощаемся насовсем? Можно мне иногда приходить к вам на кладбище? Или писать? Разумеется, горько подумал Сиэль, он этого не хочет. Что это будет за дружба? Что он может ему предложить? Увидев сомнения на чужом лице, он уставился себе под ноги. — Я был бы счастлив продолжить наше общение… Но не думаю, что я для вас подходящая компания. Дело не в вас, дело во мне. — Неужели? — отзеркалил его Сиэль. — Вы не понимаете. — Так объясните! — Я ни в коем разе не могу зваться хорошим человеком, у меня опасная работа, я намного старше вас. Вы очень скоро пожалеете, что меня узнали. — Не вижу никакого смысла. Разве вы хотите причинить мне вред? — Нет! Никогда. — Так в чём дело? Себастьян отчего-то молчал. Сиэль почувствовал, как влага собирается в уголках глаз, и заморгал. — Выходит, всё-таки во мне. — его голос дрогнул. — Всё в порядке. Ничего не попишешь. Всё равно, спасибо, господин Михаэлис. Прощайте. И прежде чем мужчина успел что-либо ответить, он поспешно ввёл код на замке, распахнул ворота и сбежал прочь. От него снова отказались, и это было очень больно. Были времена, когда он мнил себя умным, мудрее всех прочих, неуязвимым, беспристрастным и исключительным эгоистом, как и положено в природе. Всякое существо, будь то таракан, человек или демон, в первую очередь озаботится о собственной выгоде и собственной же безопасности. Это непрописанная, несказанная вслух, но непременно претворяющаяся в жизнь истина. Он вызубрил её, ещё когда был зелёным юнцом, и с тех пор не сомневался в ней, ведь она обеспечивает выживание и процветание. Он выживал и набирался сил все эти тысячи лет. Законы природы, в отличие от человеческих, работают безотказно и без отступлений. Так он думал. Пока не встретил его. Пока однажды не застыл, физически и метафорически, осознав, что проморгал тот момент, когда чужое благополучие стало для него важнее, чем его собственное. Что стал рабом не только в условиях контракта, но и по образу мысли, как какой-нибудь распоследний человечишка. И злиться было можно только на самого себя. Попался. Заболел. Сошёл с ума. Задрал нос кверху и не заметил под ногами яму с кольями. Тот факт, что выбираться он не только не мог, но ещё и не хотел, бил по самолюбию даже сильнее, чем вся абсурдность сложившейся ситуации. Он не обязан был расшаркиваться. Можно было нести его вниз головой, держа за одну тощую белую щиколотку, или закинуть в мешок, чтобы не мешался и не дышал в шею, как испуганный зверь. Он же боялся высоты. А демону положено было на это плевать с первого круга на последний. Но руки действовали как никогда деликатно, заворачивали в испорченный фрак, чтобы не замёрз и не мучился от кашля на следующую ночь, перехватывали поудобнее, чтобы не было видно далёкую землю внизу, о которую, наверное, больно разбиваться. Он не знал, он никогда не разбивался. Зато люди этим занимаются с незавидной регулярностью. Он стал настоящим параноиком, пытаясь проследить, чтобы его конкретный человек с этим повременил. Можно было обойтись и без ночных бдений, и без лишнего десерта перед ужином, и без вздохов над каждой случайной царапиной. И вместе с тем — нельзя. И глаза у него наверняка не чистейшего небесного оттенка, просто голубые, не манящие, не печальные, не глубокие, просто свет причудливо падает. Только почему-то тьма внутри ноет и пульсирует не так сильно, когда взглядом с ними встречаешься. Он так беспечно и смешно привязался. Следовало опасаться, ведь с его господином всегда всё было не слава богу. Решение было готово уже давно, просто раньше пылилось в задворках сознания. Любуясь разметавшимися по подушке локонами и непокрытой одеялом тонкой рукой, он вытащил его на свет, отряхнул, рассмотрел со всех сторон, кивнул самому себе в ночной черноте. Нарушить контракт было чревато массой неприятных последствий, недальновидно, глупо, но чисто теоретически — возможно. Его маленькое небо заслуживало шанса на новую жизнь, без кровавых семейных драм, чрезмерной для ребёнка ответственности и демонов, жаждущих сожрать его душу. Поэтому, когда время пришло, он заглянул в родное лицо, усталое, обречённое, хотя и пытающееся играть в невозмутимого взрослого, дрожащее, может от страха, а может и от холода, нежно обхватил его непростительно грязной рукой, закрыл ему веки, и убил своего господина. Он умел убивать быстро и безболезненно, одним прикосновением, чтобы жертва выглядела так, словно просто уснула. Душа убитого, несъеденная, как предполагалось из контракта, а всего лишь временно покинувшая этот мир, отправится на круг перерождений. Его драгоценного человека ждёт новая жизнь, светлее и счастливее, чем эта. А он со временем сможет его забыть, преодолеет низвержение по иерархической цепочке, проспит пару десятков лет и снова начнёт набирать силы. И больше не пропадёт так бездарно. Сколь хорош не был демон в искусстве лжи и убеждения, обман самому себе он не распознал. И долго затем целовал ещё тёплые щёки и ладони, раскаиваясь и плача, впервые за все эти тысячи лет. А потом пришла боль. Чёрная дыра, голодная и жадная пропасть в его собственной душе, затягивалась, и незыблемые законы природы уступили во второй раз. Господь подарил ему чудо, признав в нём, наконец, одного из своих детей. Он исцелился. Но теперь ему было всё равно. Он всегда подсознательно что-то (или кого-то) искал. Ему грех было жаловаться на жизнь, на самом деле. Здоров, не бедствует, есть любимая работа, незаурядная и прибыльная. Нет каких-либо маломальски грозных врагов, нет долгов и рожей тоже вышел. Но чего-то словно не хватало. Рёбра изнутри, как кипячёным сахаром разъедала тоска. Совершенно случайные, казалось, вещи и обстоятельства о чём-то ему кричали, а он не понимал ни языка, ни интонации. Он любил смотреть на летнее небо, но делал это осторожно, ему чудилось, что оно слишком ценно для частого разглядывания, что оно может замылиться, надоесть, а этого допустить никак нельзя. Он готовил десерты каждые выходные, хотя не был большим любителем сладкого. Он играл в шахматы сам с собой, но один из них всегда проигрывал. Он очень сильно по кому-то скучал, но не мог связать это чувство ни с одним человеком из своей жизни. И он варился в бессильной злобе, не имея возможности даже выразить её как следует без ощутимых последствий. Откуда в нём, на первый взгляд, совершенно вменяемом человеке с благополучной предысторией такая толерантность к насилию, он не спрашивал даже самого себя. Не хотел знать возможный ответ. Сверхспособности сверхспособностями, а искать свои прошлые реинкарнации страшновато даже медиуму его уровня. Кто знает, какая дрянь всплывёт наружу. Переживать об этом стало бессмысленно, ведь все воспоминания, а вместе с ними и ответы на все вопросы, хлынули на него мощной лавиной, едва он снова заглянул в эти одинокие голубые глаза. Он отложил книжку в сторону. Чашки как раз кстати было две. Говоря откровенно, он не совсем понимал, чем заслужил сие чудо. Спустя годы скитаний в тревожных снах, способный хоть ненадолго вновь прикоснуться, услышать, почувствовать, как дорогой сердцу крохотный клубок мыслей и бледных жестов резонирует с ним, как кругами по воде колеблется его душа. Он словно смотрел любимый старый фильм из детства. Внутренне подскакивая от радости, когда узнавал, вспоминал любимые моменты. Кудрявые локоны за ушами. Движения бровей, сердитые и частые. Привычка вжимать голову в плечи в неуверенности. Тонкие лодыжки. Но были и различия. Они резали его чуткий глаз, слух и волновали нутро. Себастьян, конечно, не был дураком, и не предполагал, что его господин никак не изменится в этой жизни. Разумеется, контекст времени и отличный жизненный опыт соткали из него нечто иное, более раскованное и прямолинейное. Среди увядающих цветов он выглядел своим, и это пугало. Не было прежнего огня в глазах и гордой осанки, только усталость и заторможенность. Он шлялся, беззащитный, по всяким неподходящим для молодых мальчиков местам (себе не изменяет), но в этот раз бесцельно, даже ругать не было желания. А хотелось потрясти за плечи, рассмотреть под микроскопом, расспросить обо всём. Кто теперь будит вас по утрам? Есть ли друзья у его шипастой фиалки? С какими мыслями вы смотрите в будущее? Вы по мне хоть немного тоскуете?.. Но он обуздал свою жадность. Следует быть благодарным уже за то, что ему позволено вот так сидеть рядом, внимать, ловить случайно брошенные взгляды. Они теперь друг другу чужие. Господин его не узнал. Всё вышло так, как он хотел. Всё к лучшему. И пусть он не чувствовал никакого от того удовлетворения, глупое сердце рано или поздно успокоится. «Жаль только, что волшебства не существует». И даже не нужно быть демоном, чтобы понять, что это та же самая душа, что привлекла его когда-то: ядовитая, надменно отвергающая всякий свет, но и бессознательно к нему тянущаяся. Латентная праведность. Откровенное восхищение явленным «чудесам» наглаживало его отнюдь не праведное эго. В их прошлой жизни мальчик не позволял себе ни словом, ни жестом показать демону, что тот хорош. И правильно делал, похоже. Заметив за собой радостное возбуждения от осознания, что теперь он знает, где живёт его господин, он дал себе несколько мысленных пощёчин. Он пожертвовал стольким и едва не погиб не ради того, чтобы повторить ту же ошибку. Чужие злые слёзы чертили дорожки к плотно сжатым сухим губам. Он стоял столбом и смотрел, как горит закат. Или сам горел? Как мантру шептал про себя: это правильно, так и нужно, это к лучшему. Волки и кролики друзьями не бывают. Себастьян поцеловал кончики пальцев, приложил их к дисплею замка, там, где его коснулась его персональная кара и зашагал прочь: надо было успеть купить бутылку виски, пока не наступил комендантский час. Дни шли. Себастьян тоже вставал по утрам и куда-то шёл. Большую часть времени бессознательно. Иногда он «просыпался» в душе, обнаружив, что закапал зубной пастой весь ворот футболки. В супермаркете, где его трогали за плечо и спрашивали, всё ли в порядке, и почему он задерживает очередь. На встрече с очередным потенциальным клиентом, пытаясь вспомнить, с чем он там успел согласиться. Впервые за много лет он глотнул свежего воздуха, но теперь смрад, окружающий его, стал ещё невыносимее. Знать о нём, о том, что он реален, и одновременно уделять внимание чему-то другому было выше сил Себастьяна. Поливая кадки на подоконнике, он сравнивал оттенки розовеющих бутонов с цветом застенчивых щёк. Бутоны проигрывали. Он выписал с десяток новых рецептов пирожных и десертов, прежде чем понял, что делает. Он провожал взглядом каждую встречную группку старшеклассников, курящих тайком, отворачиваясь от ветра, смеющихся, и гадал, могли ли случайным образом среди них оказаться его друзья. Он захирел, отупел, посуровел и стал сам себе противен. В одну из этих длинных бессонных ночей он захотел напиться до отключки, но минибар встретил его пыльной пустотой. Он вздохнул, привёл себя в порядок, стараясь поменьше смотреть в зеркало в процессе, отыскал чистую рубашку, протёр туфли, вытащил из кошелька приличное количество купюр и вышел из дома, с наслаждением хлопнув дверью. Идя по улице, он смеялся себе под нос, думая о том, что этот мелкий в самом деле достал его и после смерти. Звякнул колокольчик. Гробовщик, ныне натянувший личину бармена, скалился ему в приветствии. — Сколько лет, сколько зим! Совсем в гости заходить перестал. Что с лицом? В Лондоне полтергейсты перевелись? — И тебе здравствуй, жнец. Улыбка стала ещё шире. — Вспомнил, значит. С чего вдруг? Не считая тихого несчастного, методично опрокидывающего в себя содержимое рюмок, как воду, в тёмном углу, посетителей не было. Местечко было известное в узких кругах, которые редко приходили для того, чтобы пить. Тусклый красно-зелёный свет подкрашивал содержимое бутылок так, что даже лимонады выглядели инфернальной жижей. Из громоздкого магнитофона доносилась музыка французской новой волны. Репродукции анатомических сюжетов и фотографии Анны Карин, при свете дня казавшиеся просто кошмарным сочетанием, ночью превращали это место в склеп фетишиста-каннибала. Как-то так мог бы выглядеть эрогуро, если бы был интерьером. Себастьян не злился, что тот скрыл от него свою настоящую природу. Знание её ничего, по-хорошему, между ними не меняло. Гробовщик был отличным информатором и единственный в округе мог достать нужные мужчине ингредиенты, связи и приглашения. Теперь лишь стало ясно, как именно. И почему он родился таким, каким родился, с большей природной склонностью к оккультизму, чем прочие люди. Он досадовал только, что кто-то посторонний стал свидетелем его падения. И что, как ни крути, в силе он жнецу теперь проигрывает. Слабость — плата за право называться сыном божьим. Вопрос он проигнорировал и задал свой: — И как давно ты меня узнал? — Сразу же. Забудешь такую рожу. — Удивился? — Немного. Скорее развеселился. С вами не соскучишься, да? — С кем это «с вами»? — подобрался Себастьян. И был проигнорирован в ответ. — Тебе как обычно? — Гробовщик зазвенел посудой под стойкой. — Нет, чего покрепче давай. — О-о-о… — пропел жнец. — Интересно. Себастьян закатил глаза. — Что тебе там интересно, безумец? А, в прочем, оставь это при себе. Спустя полминуты к нему подвинули наполненный стакан для виски. Себастьян покосился на Гробовщика. — Как-то слишком просто для тебя, не думаешь? — А чего ради мне стараться? Ты, в твоём нынешнем состоянии, всё равно мою изобретательность не оценишь. Пей. Себастьян так и поступил. Янтарная жидкость обожгла горло и пищевод. Он зажмурился. Стесняться больше нечего. Слишком много они друг о друге знают. Поэтому, опустошив второй стакан, Себастьян с громким стуком приземлил его на столешницу и убитым голосом проворчал: — Столкнулся с бывшим хозяином. Случайно. И вспомнил. Сразу всё. Он меня — нет. — Хозяином, хах? — жнец дёрнул бровью. — Наполни. — Уверен? — Делай, как просят. Он собирался пить дальше, пока искомое забытие не придёт. А пока алкоголь только освобождал чувства, и становилось хуже: тоска разматывала его внутренности и вертела ими, как лассо. С ним прежде такого не бывало. Есть такое поганое чувство в груди, зудящее, ноющее преддверие рыданий. Оно проходит, как только слёзы перестанут. Но в этот раз оно там обосновалось прочно, и вот уже несколько дней Себастьян висел над пропастью, молясь, чтобы хоть что-то положило конец его мучениям: спасение или падение — уже не важно. Только не этот белый шум в голове. — Давай проясним, — привлёк его внимание Гробовщик — ты встретился с его светлостью графом Фантомхайвом, вы мило поболтали, и теперь ты тратишь отличный алкоголь, чтобы, судя по всему, спустить его в унитаз минут через… — Мы не должны были видеться. — твёрдо сказал Себастьян. — С чего ты в этом так уверен? Большие города жутко тесные — все друг друга знают через пять рукопожатий. — Нам обоим от этого будет хуже. Всё притихло. Даже музыка уважительно замолчала, прежде чем заиграла следующая композиция. Мужчина запустил руку в волосы, оттянул побольнее. — Ему от этого будет хуже. — прошептал он. Ответа долго не было, и Себастьян поднял голову. Бледные губы жнеца дрожали от сдерживаемого смеха. Заметив его хмурое недоумение, тот всё-таки взорвался, сверкая в полумраке белыми острыми клыками. — Эх, молодёжь! Умеете вы раздуть пожар из ничего. — достал откуда-то платок и промокнул глаза. — А ты его-то спрашивал об этом? Что он сам думает? — Он не знает, о чём говорит. — отмахнулся мужчина. — Ага, значит, всё-таки говорит. Бармен вздохнул, сцапал пустой стакан у Себастьяна из-под носа, повертел им в руках, насыпал льда, налил холодной воды, кинул туда лимон. Чёрные ногти отбили на стекле незамысловатый ритм. — Знаешь, в чём твоя проблема? — доверительно сказал он. — О, удиви меня. — Чрез-вы-чайное самомнение. Себастьян нахмурил брови. — Продолжай. Посетитель в углу тихо захрапел, положив голову на руки. Лёд в стакане хрустально треснул, тая. — Ты отчего-то думаешь, что место грузам всего мира на твоих плечах. Что всё на свете — твоя проблема, и решения — твои. Но ты — не Отец. — неожиданно серьёзным тоном отчеканил жнец. — И твой мелкий способен сам разобраться, что для него лучше. Он выбрал тебя, ты хочешь его, но бегаешь ото всех, как прокажённый, мучаешься, его мучаешь в придачу. Спасатель наш доморощенный. — Я же его испорчу… — слабым голосом возразил Себастьян. — Да кто ты такой вообще? — Впервые на памяти Себастьяна жнец разговаривал почти как разумный собеседник. Это парадоксально настораживало. — Князь Тьмы? Изанами? Если ты — порождение зла, то не большее, чем все остальные в этом здании, этом городе и на этой планете. — Но он… — И он — перебили его жалобный лепет — тоже не святой. — Я убивал. — По его приказу. — Я об этом не жалею. — И правильно. Чем полезны сожаления? Себастьян упрямо замотал головой, стряхивая навязчивую надежду. — Со мной у него не будет нормальной жизни. — А без тебя, значит, будет? — Да. Он вырастет, влюбится, заведёт семью, состарится и умрёт, прожив свой счастливый человеческий век. — Ну, разумеется. Он ведь от слишком большого счастья первому встречному патлатому дрищу на руки просится. Ох, как вы мне все дороги… Так и не приконченный стакан отправился в посудомойку. Гробовщик погасил вывеску. — Иди домой. Я тебе сегодня больше не налью — не приобретай поганую привычку запивать плохие дни. Ты теперь человек, а человеческое тело любит помирать от любой мелочи. — Я пойду куда-нибудь ещё. — Не пойдёшь. — хмыкнул жнец. Не пойдёт, знал Себастьян. Но проворчал что-то спорное для вида, вытаскивая деньги из кармана. — Оставь себе, болезный. Или журнал с комиксами купи своему луноликому. А мне лучше в следующий раз занеси ещё пару своих расписанных рунами кувшинов: вино в них созревает на ура. На том и попрощались. Себастьян вышел на холодный ночной воздух, подмигивающий тысячами огней. Полная бледная луна по-царски возвышалась над городом. Гробовщик ещё какое-то время задумчиво смотрел на дверь. Потом пошёл будить постояльца, убирать со столов, выбрасывать мусор. Он не смеялся над Михаэлисом. Это было бы двулично. В конце концов, он лучше кого бы то ни было знал, какого это — убиваться по Фантомхайвам. Ночь была к нему беспощадна. Себастьян не спал, обмозговывая этот разговор, обрывки старых воспоминаний, своего господина, его тихую печаль, его тревожные слова: «Всё в этом доме считает, что меня там быть не должно» То щекоча инфантильное сомнение, то цинично отбрасывая его прочь, он гадал, мечтал, вспыхивал при мысли о том, что… К утру у него созрел ответ. Роскошный дом, при сизом утреннем свете казавшийся ещё более нахохлившимся, чем в его первый визит, уже не спал. Себастьян слышал скрип тележки садовника, тихие разговоры прислуги, накрывавшей стол на веранде, шуршание воробьиных крыльев. Кажется, он подоспел к завтраку. Нажав на вызов на воротах, он спрятал озябшие руки в подмышки, критично осмотрел обувь на предмет налипшей грязи. Он так сильно волновался. Зачем он сюда пришёл? С чего решил, что его примут? На эти вопросы невозможно было ответить. Но иррациональная уверенность как результат пьяных умозаключений, смелое обещание самому себе не давали позорно сбежать с подмостков. В худшем случае, его просто казнят, а смерть мало пугает его. В лучшем… От такого предположения тело становилось лёгким, как пёрышко. Самый настоящий старомодный дворецкий (ох уж эта потомственная аристократия) отпёр ворота и вопросительно уставился на гостя. — Доброе утро. Меня зовут Себастьян Михаэлис, я друг господина Сиэля. Мы не договаривались о моём визите заранее, я просто пришёл проведать его. — Я спрошу, сможет ли юный господин вас принять. — ошарашенно пробормотал дворецкий. Себастьян на всякий случай разгладил пиджак на груди. С утра он убедился, что будет выглядеть наилучшими образом из возможных, чтобы вызвать к себе расположение, но неоднозначная реакция слуги заставила его в этом сомневаться. Спустя долгих несколько минут тот вернулся, открыл ставню и отошёл в сторону, пропуская посетителя вовнутрь. — Прошу, сэр. Я провожу вас в покои юного господина. Себастьян благодарно кивнул, а сам насторожился. В покои?.. Когда прислуга уже накрыла на стол для завтрака на свежем воздухе? Дорожка к крыльцу дома проходила мимо сада. Уже немного по-осеннему помятый, но всё ещё ухоженный и приятный на вид, он уставился на гостя тысячами маленьких блестящих глаз — холодных капель росы. Дворецкий открыл массивную дверь красного дерева, и Себастьян почувствовал нафталин, дорогие чистящие средства и лёгкий душок полироля: запах огромного дома, в котором почти никто не живёт. Навевало воспоминания. Их встретил пустой хол, каждый звук в котором сопровождался гулким эхом, пустые лестницы на второй и третий этаж, пустой коридор. — Где же жильцы? — поинтересовался Себастьян. — Готовятся к завтраку. — коротко ответили ему. Однако же на верхних этажах в глаза бросалось лишь отсутствие какого либо движения. Наконец они подошли к ничем не примечательной двери, в спальню, судя по расположению относительно лестничного пролёта. Сердце у Себастьяна было готово выскочить из груди. Он так катастрофически не готов к этому разговору, о чём он только думал… — Должен вас уведомить, — прервал дворецкий его панические размышления — что молодой господин очень болен и вот уже несколько дней не встаёт с постели. Настоятельно рекомендую не беспокоить его слишком долго: ему необходимы покой и тишина. Уж этого здесь в достатке, хмыкнул про себя Себастьян. Мужчина напоследок окинул его подозрительным взглядом, но кивнув, удалился, оставив Себастьяна одного. Он вздохнул, собрал волю в кулак, занёс его и постучал трижды. — Войдите! — прозвучал громкий голос. Мальчик полусидел на постели. Выглядящий меньше, чем обычно, укутанный в два одеяла, бледный, но напряжённый, как натянутая струна. Тень прошлого себя: всегда слишком слабый, чтобы бороться, но оттого не менее задиристый. У Себастьяна в груди защемило от приступа мучительной нежности. Благодаря огромному окну на пол стены, (шторы на котором наверняка раздвинул не сам хозяин, а кто-то ещё), комната была озарена достаточно, чтобы хорошо её рассмотреть. Имеющегося книжного шкафа мальчику явно не хватало: книги заполонили небрежными стопками всё свободное пространство, кроме пола и прикроватной тумбы (та была заставлена пустыми чашками и упаковками от лекарств). Старомодные обои в мелкий цветочек, воздушный полог над высокой постелью и кружевной канделябр сказали бы, что здесь живёт одинокая старушка-кошатница, но валяющийся в углу на кресле айпад был с ними несогласен. Некоторое время они осторожно глядели друг на друга. Себастьян прочистил горло. — Как ваше самочувствие? — Превосходно. Иду на поправку. Холод в его словах был нарочитым, обнажённым. — Зачем вы пришли? Я думал, что вы для меня «неподходящая компания». Себастьян выдохнул, улыбаясь. Это всего лишь небольшая обида. Есть с чем поработать. — Однако вы меня впустили. — лукаво ответил он. — А значит, вы с этим несогласны. — А вы? Огромные воспалённые голубые глаза — вид из колодца — проникали под кожу, будили стайки мурашек, мешали думать. — И я. Тишину разбил невольный судорожный вдох. — Так вы пришли просить прощения? Я вас прощаю. Это всё? — Не совсем. — быстро ответил Себастьян. — Я хотел пригласить вас. В свою мастерскую. Я мог бы многое вам показать. Книги. Амулеты. Оранжерею. — тараторил он. — Вам ведь интересна моя работа. Я умею печь торты. Мальчик моргнул, прыснул и вдруг расхохотался, прикрывая рот рукой. Сердце Себастьяна было ухнуло вниз, но поймав чужой светлый взгляд, понял — всё хорошо, этот смех не злой. — Вы наняты. — хихикнул он. — На должность моего друга. — Что входит в мои обязанности? — Хм-м… — мальчик в притворной задумчивости приложил палец к губам. — Дайте пораскинуть мозгами… Вот! Рассказывать мне всё-всё про магию, угощать меня десертами, играть со мной в шахматы, писать мне, пока я буду в школе. Себастьян учтиво поклонился. — Да, милорд. Атмосфера разрядилась, стало легче дышать. Мальчик шмыгнул носом, ковыряя пальцем шов на одеяле. — Я чуть не решил, что вы мне приснились в бреду. От вас ничего не осталось, кроме вот этого… — он покопался в тумбе и вытащил на свет пожухлый цветок. — Было страшно, что я вас просто придумал, или что скоро забуду. Я даже опять заболел. Себастьян вытащил свой смартфон, открыл иконку с набором цифр, и мальчик продиктовал ему свой номер. Себастьян отправил точку. — Теперь у вас есть доказательство моей реальности. — серьёзно сказал он. — Только скажите сперва… Чужие брови приподнялись в немом вопросе. — Как вас зовут? Пока природа медленно засыпала, в этой комнате разгоралась весна.