Найди меня снова

Среди обломков, с окровавленными ногами, без сознания лежала девушка лет шестнадцати, и всё, что могла делать Хаса — это поражаться тому, как в пустынной степи, совсем рядом с обезумевшим Вознёсшимся, оказалась она. Прижав к её шее, она прощупала едва живой пульс и сразу же решила, что вызвать Яру в этой ситуации практически единственный вариант для выживания юной незнакомки. Единственное, на что они оба не рассчитывали, это яд в когтях Вознёсшегося, который упрямо захватывал её тело. Яру в течение нескольких часов пытался вывести яд и не успокаивался, пока её сердцебиение не пришло в норму. Хаса всё это время могла лишь наблюдать за всем со стороны, боясь вмешаться в трепетную работу Хасары и ненароком сделать хуже. Девчонка, впрочем, оказалась совсем не ребёнком, когда, проснувшись буквально через пару минут, начала язвить в сторону Яру и подбрасывать ему острые, словно иголки, издёвки. Но, как бы сильно Яру не был раздражён неуместными замечаниями жнеца, он в первую очередь был лекарем и здоровье пациента для него было важнее всего, поэтому он, заявив о месяце реабилитации, неохотно позволил занять пустующий деревянный домик в горах и быстро унёсся на поиски каких-то целебных трав. Ае Каринн довольно быстро стало скучно, поэтому за неимением другого варианта она решила проверить Хасу на прочность. А Хаса смотрит вскользь и лишь изредка бросает колкие слова, после которых хочется сделать только одно — закатить глаза и уйти. Из-за чего между ними возникло это напряжение? У Хасу нет точного ответа. Когда общение между ним превратилось в издёвки и попеременное игнорирование? Хотя так ли это на самом деле? Ая кривит губы в горькой улыбке после её очередного молчаливого побега. Хаса знает, что она та, кто заблокировала их канал связи со своей стороны. И потому никакой связи между ними и нет. Всё, что в настоящем остаётся Хасе, это смотреть на раскрашенную иссиня-чёрными и багрово-фиолетовыми гематомами и синяками сгорбленную узкую спину перед собой и молчаливо оценивать красоту чужого тела. На губах появляется кривая улыбка. Ей почти жаль себя: как можно быть такой глупой? Она ведь всегда была параноиком в плане безопасности и доверия. Она никогда бы не подпустила к себе такого ненадёжного человека. Ни за что. Но как бы то ни было взгляд всё равно возвращается к разукрашенной синяками спине. Сердце предало её так быстро, что Хаса даже не успела понять толком, когда это произошло. Помнила её бешеный стук в груди да чёрные как смоль волосы перед лицом, в которые хотелось зарыться пальцами и вдыхать их запах, не отпуская больше от себя никуда. И сделать всё, чего бы Ая не попросила. Но, понимая, насколько глупы чувства, что она испытывает, она просто заявляет, что если бы Яру не попросил не трогать её, то она бы снесла ей голову в тот же момент, как она признала своё происхождение. И, судя по всему, Ая и впрямь верит во весь этот бред, что она произнесла. А ещё эти ее прикосновения. То коленом заденет, то пальто поправит, недовольно цыкнув, то за руку возьмёт. Последнее особенно смущает. Внимание Каринн такое желанное и недостижимое, теперь полностью приковано к Хасе каждый день, чем та, стыдно признаться, наслаждается во всю, а её сердце бьётся так заполошно, как птица в клетке. Проснувшись утром, Хаса видит поднявшуюся на больные ноги Аю. Та выглядит измождённой, усталой, избитой и очень злой. Вероятно, опять кошмары. Вот только злость — не помощник против них. Если задуматься, то Хаса и сама не знает, что может послужить этим самым помощником против её кошмаров. Если задуматься, Хаса понимает, что и свою вынужденную соседку не знает. Когда-то ей казалось, что, не будь они по разные стороны баррикад, они смогли бы найти общий язык и стать если не хорошими друзьями, то хотя бы приятелями. Когда-то ей казалось, что Каринн даже нравится её общество, что она упивается им, потому что только рядом с Хасой Ая вела себя так открыто, и неважно, что эта открытость — полная шума, наглости и заносчивости — чаще всего действовала Хасе на нервы. Главное, что она была. Хаса внезапно ловит себя на мысли о том, что Ая смотрится весьма органично посреди гостиной вот так: с расстёгнутым воротом светло-голубой полосатой рубашки, с гнездом на голове и с бокалом виски, предназначенном заглушить боль в ногах, в цепких пальцах. Явно уставшая и страдающая от недосыпа, она почти растекается по креслу, будто это её личный трон, не ощущая никакого дискомфорта от того факта, что вообще-то живёт в чужом доме и навязывает хозяину своё общество; от того факта, что хозяином этого домишко является Хаса, которая при других обстоятельствах и меньшей лояльности Яру к жнецу была бы вынуждена вырубить её и отвезти в Северный храм для допроса. Личные отношения — это личные отношения, приказ есть приказ. Но Ая всё равно находит способ вывести её из строя, когда почти касается её губ своими, и Хаса, честно, не каменная и не способна выдержать эту длительную пытку, особенно после этого. Поэтому её небольшие пожитки сразу же оказываются в котомке, а сама она — на пути в Северный храм, прекрасно осознавая, что она не сможет никому рассказать о происходившем в маленьком деревянном домишке в горах. Хаса неуловимо меняется и меняется в худшую сторону. Она зла? Да. Раздражена? Да. Всё это Хаса может выдержать вместе с пустотой и безразличием. Вместе с холодом и пренебрежением. Но эта чёртова приязнь и тепло в чужих глазах… Хаса не знает, как с этим бороться и что делать, как реагировать.