Любовь там где влавствует смерть

      Победители семьдесят четвёртых голодных игр кружились в танце среди капитолийцев, которые бросали на них заинтересованные взгляды. Для них участники Голодных игр были способом пощекотать нервы, прикоснуться к шоу, где ставка — жизнь.       Удалившись от танцующих, Пит чуть сильнее прижал к себе стройное тело Китнисс и наклонился с целью не громко поделиться своими соображениями, относительно цирка, в который они попали. Цирк — он не мог иначе охарактеризовать приём в их честь, на котором повсюду кружились какие-то фантастические существа, и у каждого в фигуре или одежде было что-нибудь нелепое. Он мог сказать, что как выходец из дальнего дистрита, он не понимает модных течений столицы, но кричащие всеми цветами костюмы выглядели комично и нелепо и юноша считал, что это не признак привилегированности и свободы самовыражения, а глупая человеческая масса, которой нечем больше заняться, кроме как извращать свой человеческий образ кислотными цветами и праздно убивать время, пока дистриты горбатятся на их процветание.       — Китнисс, ты читала когда-нибудь произведения Эдгара По? — не громко спросил юноша. Та отрицательно покачала головой.       — А я да. Он не входил в школьную программу, книгу с его рассказами я нашёл в библиотеке у отца. Знаешь, весь этот приём, люди в немыслимых нарядах, казались с самого начала порождением какого-то безумного, горячечного бреда, такого знакомого, но я не мог понять откуда взялось это ощущение уже виденного.       — Мы каждый год смотрим Голодные игры, видим как требутов наряжают в безумные костюмы, смотрим на жителей капитолия, переставших быть похожими на людей. Всё что ты видишь сейчас в живую, видел ранее на экране. И причём тут писатель?       — Притом, что одно из его произведений наиболее ярко описывает творящуюся тут вакханалию.       — Неужели капитолийская цензура дала сбой?       — Книга очень старая, а история написана ещё в девятнадцатом веке. Думаю, про творчество этого писателя, как и про него самого, помнят не многие.       — Так, что за рассказ ты прочёл?       — Маска красной смерти.       — Рассказ, как я понимаю о смерти?       — Естественно. В целом его рассказы отличаются атмосферой безысходности и отчаяния, заставляя читателя испытывать весь ужас ситуации, происходящей на страницах его произведений.       — Не думала, что тебе могут понравиться подобные депрессивные вещи.       — Мы ничего не знаем друг о друге. Не будь этих игры, мы бы не начали общаться, впрочем, мы после возвращения в дистрит, так и не говорили, каждый жил своей жизнью — с печалью в голосе проговорил Мелларк.       — Но теперь мы каждый год будем проходить тур победителей рука об руку. — Пит взял её руку в свою и несколько отстранённо спросил:       — Ты меня ненавидишь? — за маской равнодушия скрывался неподдельный интерес.       — Нет. Но как к тебе относиться, пока не решила. Всё как-то… сложно… — парень, как мог, скрывал свою реакцию на слова Эвердин. Он остался так же спокоен, как и пару минут назад, не вызывая подозрения в своей заинтересованности. Они недолго молчали, устремились взгляд в пёструю толпу.       — Так почему в том рассказе ты увидел отражение сегодняшнего банкета? — спросила, заинтересовавшаяся Китнисс.       — Потому, что тот мир отражение нашего, но несколько, как мне кажется, более масштабно и символично. В рассказе распространялась страшная болезнь, которая убивала человека за каких то полчаса. Ей дали название Красная смерть за обильное кровотечение у жертв. Ни одна эпидемия не была столь ужасной и губительной. Кровь была ее символом.       Не помню, как звали принца, но это и не важно. Он удалился с тысячей своих приближённых в аббатство, входы и выходы которого замуровал, отгородившись от беснующейся болезни и проблем его страны. Он проводил время придаваясь веселью, живя в безопасности. Он устроил бал-маскарад, на котором были все его друзья, закрывшиеся в замке с ним. Как раз этот маскарад напоминает сегодняшний день — Пит жестом указал, на веселящихся людей.       — Капитолий — место вечного праздника в эпицентре чумы. Люди в дистритах умирают с голоду, а они пьют рвотное, что бы перепробовал все пирожные на событии. Они радуются жизни и это главное, а те, кто остался за стенами Капитолия, не только пусть сами о себе заботятся, а ещё работают на их благо и процветание. — юноша всё же дал волю эмоциям и скривился в отвращении, смотря на спеющегося человека с кислотно жёлтыми волосами, черты которого смешались и было не понятно, обладатель яркой шевелюры мужчина или женщина.       — Даже в красочности, Капитолий наверняка не уступает видению автора, он наверное и представлял нечто подобное: яркое, кричащее, в чём то красивое, но в основном безнравственное и вызывающее отвращение. — Пит замолчал, рисуя образ вакханалии, творимой капитолием почти как из рассказа. Девушка однозначно осталась под впечатлением от слов собрата по несчастью. Они были в одной лодке, понимали, как выжившие в аду поддерживали друг друга. Китнисс вновь задумалась, так ли прост Мелларк и не стоил ли ей его опасаться. Их нельзя было назвать друзьями и Китнисс не были понятны его мотивы. Пусть они и играли влюблённых на публике, но за кадром их сковывал клубок из опасений и противоречий.       — Пит, а какой рассказ подошёл к нашим отношениям? Твой писатель писал, что-то подобное, как у нас?       — Не хотел бы проводить аналогию с его произведениями. Эдгар По часто описывал смерть молодых женщин и несмотря на красоту и любовь, с которой он это делал, их уход… — Пит замялся, подбирая слова.       — Я бы не хотел представлять тебя на их месте и допускать даже мысль о твоей скорой кончине. В центре творчества По часто фигурировала любовь и смерть, два события, которые по мнению большинства романтиков, обладают мощным эмоциональным зарядом…       — Мне кажется или ты хочешь романтизировать Голодные игры и все те смерти на арене? — с негодованием спросила Китнисс, не давая Мелларку договорить. Игры ужасны и никакие эмоциональные заряды не оправдывают, то что творит Капитолий!       — Китнисс, ты не так меня поняла… — но Эвердин больше его не слушала, она удалилась в красивом платье, цвета вороньего крыла.       — Лигейя — сорвалось с губ юноши. В момент её ухода, перед его глазами возник образ статной девы из одной из новелл Эдгара По. До Лигейи, Китнисс было далеко, но не в восприятии Пита, для всех она была обычной, худой девушкой с тёмными волосами, как и большинство жителей дистрита, но для Мелларка она была прекрасна как персонаж одноимённого рассказа и никто не мог его переубедить, даже он сам и холодность самой девушки.       Он любил не прося ничего взамен и был готов на всё, лишь бы любовь и смерть не соединились воедино и не забрали её у него...