Чутье

      Фейд узнала обо всем случайно, подслушав разговор Сейдж и Вайпер.       — Ты снова не справилась и подвела. Не меня, ты подвела его, не успев, — Сабина шипит грозно, скалой возвысившись над девушкой.       — Хватит читать мне морали, Каллас. Я сделала все, что было в моих силах, — Фейд никогда не слышала, чтобы голос милой лекарши звучал так грозно.       — И тем не менее из-за тебя Сова в крематории, — Фейд искренне надеется, что ей послышалось.       «Сова в крематории.»       Женщина не слышала язвительных замечаний Сейдж, она на ватных ногах двигалась в сторону своей комнаты.       Он не мог умереть, это глупо. Сова, этот талантливый агент, сейчас должен отмечать очередную победу с Лиамом за банкой пива, смеясь над шутками Рейз и мило напевать песни на родном языке.       Фейд заслушалась бы. Заслушалась не только песнями, но и мягким бархатным голосом, который, казалось, иногда звучал только для неё. Забавный и милый акцент вкупе с таким голосом производил на девушку неимоверный эффект.       Женщина любила операции с ним. Они быстро сработались, казалось, что Сова забыл их первую встречу, и они познакомились заново.       — Называй меня Сашей.       Раскрытие имён в протоколе не то, что табу, но по псевдонимам обращаться удобнее. Фейд долго боролась с внутренним страхом, терзаниями, но в итоге сдалась под взглядом Совы, назвав свое имя. Он её не заставлял это делать, разумеется. Но девушку и уговаривать не надо было.       Сова относился к ней как к человеку, а в первую очередь как к девушке.       — Тебе не нужна помощь? Коробки тяжёлые.       Льстило до невозможности и задевало душу не на шутку.       Кошки радианта не были податливыми, но едва Новиков появлялся на горизонте, сразу начинали ластиться, ища прикосновений тёплых рук. На них совсем не похоже и Фейд удивлялась каждый раз их подобному поведению. Как оказалось, они знали о чувствах своей хозяйки чуть больше, чем она сама.       Фейд, мать его, была влюблена в Сову как школьница.       У неё порой даже пролетала шальная мысль признаться, рассказать ему обо всём, но позже она вспоминала о существовании Кошмара и резала желание на корню.       Ей просто нравилось любить. Нравилось это чувство, оно доказывало, что сердце брюнетки не сковано льдом, там даже теплилась надежда получить любовь. И, возможно, научиться отдавать её самой.       Но порой мечты остаются мечтами.       У Фейд мечты всегда остаются мечтами.       Похороны проходили закрыто, из людей, которых Фейд не знала, была только маленькая пожилая женщина. Бабушка Совы.       — Покойся с миром, Сашенька, — Фейд не знала русского, но у неё было ощущение, что именно эту фразу она поняла хорошо.       Поминки не приняты в Америке, что казалось женщине натуральным свинством, как мусульманке. Людям даётся шанс вспомнить всё хорошее, что связывало их с погибшим, а они плевали на эту возможность с высокой колокольни.       Агенты топтались возле гроба, подносили цветы и говорили неловкие слова прощания. Фейд была уверена, что скорбели лишь Сейдж и Бримстоун.       И она сама.       Подходя к могиле, Фейд не придумывала высокопарных речей, лишь молча положила цепочку с полумесяцем.       А еще на улице было ясно в тот день. Не дождливо, как в дешевых фильмах, а так, будто Сова сам улыбался с неба.       Фейд была уверена, что он на небе.       Для женщины это был день траура по коллеге. По другу. По первой настоящей любви.       Кошмар будто скорбел вместе с Фейд, отступив и не беспокоя ее. Ей и без него хватало.       Кошки обвивали свою хозяйку, почти также как Сову, ластились, в надежде утешить беспокойное сердце и дать отдых от настырных мыслей, поедающих брюнетку живьем.       Кошмар успокаивал, и Фейд поддавалась.       Турчанка видела, как убивалась Сейдж.       Она чахла сильнее с каждым днем, потеряв того близкого, которого тяжело обрести. Возможно, они даже были любовниками, Фейд не привыкла лезть в чужие шкафы, у самой скелетов хватало.       Фейд было плевать, трахались эти двое или нет. Уж очень любить приятно.       — Я беру отпуск, ищите нового разведчика, — она пришла к Сабине, не надеясь на женскую солидарность. Просто так. Может, чтобы набрызгать ядом. Это, безусловно, прерогатива Вайпер, но, тем не менее, Фейд здесь.       — Ты не можешь, — Каллас даже не оборачивается, продолжает что-то химичить в своих колбочках. — Сама понимаешь, что после… потери, нам сложно на операциях. В отпуске будет отказано.       — Я либо ухожу на время, либо ухожу навсегда, — Фейд даже забавляет, что у Вайпер есть ложное представление того, что все под ее контролем. — Мне не нужны подписи, говорю просто, чтобы вы меня по базе в какой-то из дней не обыскались.       Женщина слышит цоканье Сабины, но в ответ ей все же была тишина.       — Пока-пока! — Фейд, в несвойственной себе манере, шлет Вайпер воздушных поцелуй и скрывается за дверями лаборатории.       Фейд точно не вернется в родную Турцию. Фейд вообще поймала себя на мысли, что ей некуда возвращатся.       В голове проскальзывала шальная мысль посетить Россию, но женщина сразу же отмахнулась.       Она просто не знает, что ее ранит больше.       — Покидаешь нас? — раздвижные двери в комнату Фейд открываются, и входит Сейдж. Заплаканная.       — Эм, да, ненадолго, — единственной, перед кем Фейд испытывала малое чувство стыда, была лекарша. Не очень хотелось ее бросать. — Мне явно нужен отгул. Тебе, кстати, тоже.       Девушка неловко заводит руку за голову и чешет затылок.       — Я вообще по делу, — Сейдж делает вид, что игнорирует и протягивает маленький конвертик. — Сова, еще до всего, хотел тебе отдать. Я нашла в тумбе, когда убиралась в его комнате.       Фейд почти что дрожащими руками берет аккуратно сложенный конверт. Широким почерком на нем красовалось её имя. Не псевдоним, как это обычно бывает, а именно имя. Девушка благодарит неловко Сейдж, а та, понимающие кивая, уходит, закрыв железную дверь.       Письмо свалилось как снег в июле, даже открывать его было страшно. Фейд мнет его в руках, словно хочется нашупать текст, прочитать его так. Просидев с несчастным конвертом около часа, девушка все же решилась его вскрыть.       «Надеюсь, что в случае чего, это письмо дойдёт до тебя, Фейд. С нашей работой нельзя быть увереным, что ты вернёшься обратно живым, и если ты это читаешь, боюсь, что так и случилось. Мне очень жаль.»       Это только начало письма, а губы Фейд уже предательски дергаются, она сжимает их, зубы стирая сильнее.       «Я надеюсь, что у тебя все хорошо. Что ты посетишь мою страну, как и хотела, когда с интересом расспрашивала меня о ней. Жаль, что я не смогу провести экскурсию.       Буду безумно скучать по твоим милым зверушкам, которые, конечно, смутно напоминают исчадия ада, но ластятся не хуже кошек. Эти милые ушки я готов гладить вечность.»       С каждым предложением читать становится больнее, даже не физически, хотя лучше бы так. Душу кошки не скркбут, а выгрызают изнутри.       «И я безумно буду скучать по тебе. По твоим колким замечаниям, вкусному кофе, который так готовить умеешь только ты. По твоему черному юмору и нашим беседам обо всем и ни о чем. По нашим совместным миссиям и незабываемой первой встрече.»       Последнее предложение написано в спешке, уже неровным почерком.       «Жалею, что не говорил тебе это раньше.»       Не сказал.       Не успел.