если бы я родился терновником

      

Ещё больше слёз вылилось в море.

И ты наконец-то готов этим воспользоваться.

Ночью, лёжа со мной в постели, ты видишь,

Как твоё сердце облачается в рыцарские доспехи.

__________

      Повсюду пахнет гнилью. Отвратительно.       Порох въедается в кожу, когда Аякс, стоя на коленях, проводит ладонью по земле. Кровь врага вместе с порошком раздроблённых костей задерживается на кончиках пальцев, оставляя смазанные следы. Серая ткань брюк марается, грязь пропитывает её и закрепляется разводами на теле.       Аякс рассматривает вырванные клочки травы, рваные полосы цеплявшихся пальцев; разодранную почву.       Он чувствует себя жестоким. От этого и дурно, и сладко, и тошно — желчь оседает на языке очередным дефектом. Голова Тартальи кружится в ошеломляющем умопомрачении, а лёгкие трепещут, едва запах гибели примыкает к ним.       Лёгкие. Аякс делает глубокий вдох, прикрывая веки, и, как только воздух проникает к пузырькам бронх, сразу же давится кашлем.       Кривая, прозрачная улыбка касается бледных губ, на которых почти задерживается капля крови. Та, что вышла вместе со слабым хрипом.       На душе Чайлда тяжело.       Пустота воюет с совестью, выбивая почему-то именно из него скрежет зубов. Наверное, это расплата за несдержанную улыбку, потому что, как ещё можно объяснить львиную долю наказаний, прилипших к Аяксу.       Словно он сможет когда-нибудь забыть про Скирку, забыть разочарованные лица родителей или слёзы сверстников, которым он нанёс слишком много травм, чтобы с ним когда-либо ещё заговорили.       Как же низко он пал.        Ядом окроплённый, пустой и изношенный. Аякс не знает, что делать дальше и…       Вообще нахуя ему возвращаться домой? Надоедает думать, что миссия однажды придёт к концу и Царица отошлёт его в Снежную или… Это неважно. Не имеет значения куда.       В любом случае, это будет далеко от Лиюэ.       Он не вернётся сюда больше никогда. К чёрту всё.       (А дом ли Снежная в своей сути? Разве… разве дом не рядом с… Мораксом?)       Смешно и больно, потому что это правда.       Но ещё более комично, что Аякс и сам не понимает, банально, блять, вновь не знает, зачем улыбается. Вероятно, если он не сделает этого, то сломается и позволит Бездне взять всё под свой контроль, в свои когти. Но у Тартальи чересчур много дорогого сердцу, и он не может скалиться на всех.       Ему есть, что ценить, несмотря на то что нет того, кто ценит его.       Аякс резво — импульсивно — выбивает щебёнку ботинком, задумчиво качая головой. Забавно, как контракт с Мораксом изнуряет его ежедневно. Само существование этого договора терзает, и мучает, и покоя не даёт: это просто контракт, между ними ничего нет. И никогда не будет.       В этом и проблема, разве нет?       Аяксу хочется больше. Больше всего: встреч, но не деловых, а личных; прикосновений, которые не будут связаны работой или нуждой хоть в каком-то теле рядом (и какая разница, что Моракс может заполучить кого угодно, какая, блять, разница, что ему нужно держать рядом с собой Аякса как сокровище, ведь драконы любят красивые вещи. Именно вещи, не так ли?).       Не описать словами, насколько много чувств в груди, и все до единого они обязаны Мораксу. Весь Аякс — вылепленный Богами экспонат.       Просто его любят передавать из рук в руки, чтобы каждый оставил свой след на нём.       А знает ли Царица, что её авангард давно уже не в её власти?       Знает ли, что туманными ночами Аякс, продрогший до костей, жмётся к груди Моракса, лишь бы к нему прикоснулись или поцеловали, а лучше бы укусили.       И кусали бы больно, до тех пор пока металл крови не въелся бы в рецепторы и не стал бы единственным запахом, который Моракс бы ощущал.       Аякс не просит много: он хочет видеть отражение своих чувств во взглядах Моракса, мечтает о трепетных касаниях, потому что устаёт от вечной борьбы.       Устаёт от всего.              Когда шорох раздаётся в дебрях высокой травы, Аякс вздрагивает, оглядываясь по сторонам.       Тёплые лучи солнца сушат кожу лица, щекоча. Чайлд не может не жмуриться, ощущая разливающийся в груди жар, будто что-то родное напоминает о себе.       Тарталья мельком цепляется взглядом за труп, и пелена спадает.       Счастье для авангардов мимолётно, а зачастую даже не предначертано.                    Так какая же по счёту эта смерть, что лишь укрепляет его пороки — трупный грунт с примесью горя?       Сколько ему ещё нужно убить, чтобы внутренний голод наконец утолился? А ведь, как ни старался бы Аякс подавлять это, голос Бездны никогда не покидает и не покинет мыслей, развращённых и грязных. Только из-за этого простое человеческое удовольствие от жизни претит Чайлду.       Всё-таки невозможно любить жизнь, когда она размазывает тебя, как блядского муравья по песку, потому что ей скучно, и наблюдение за страданиями — всё ещё самое приторно-сладкое развлечение.       Нет более зловещего занятия, чем широко улыбаться, глядя, как кому-то больно.

__________

      Прошлое продолжает свою спесь.       Ручьём оно топит чувства, провозглашает тьму освободительницей, твердит, что её Наследие красит Аякса. Будто зло не разрушает его скелет, не грохочет в сосудах, циркулирующих тьму — кровь, что под кожей Чайлда чёрная, пахнет горько, как ржавчина на металле, и густая.       Густая настолько, что даже не сворачивается, а крупными резиновыми каплями окропляет раны.       Тарталья потупленно опускает взгляд. В ночной мгле он одиноко стоит посреди забытой людьми тропы. Глядит вновь вбок, на древесно-каменные руины.       Взгляд из-под медных ресниц пристальный, цепкий. До нереальности жадный.       На небе мириады звезд растекаются по синеве, глядя на которую, Аякс понимает: бездна никогда не заткнется. Она будет хохотать, поглощая его, проглатывая каждую кость.       В ярких небесных фонариках ему видятся древние голодные волки, пожирающие кусок за куском.       Может быть.       Может быть, если Тарталья скормит Бездне себя, она, кромсающая его тело, замолчит хотя бы на миг? Ведь это малость — тишина минуту, две, три. О большем просить нельзя — иначе заиграется.       Что-то сжимается внутри, перекрывая доступ к солёному воздуху, и душит (ду-шит) в грубой хватке. Сердце бешено ударяется о грудную клетку, словно ему мало места, чтобы функционировать нормально: стучать размеренно, без спешки излучая здоровое количество ударов в минуту.       Кажется, за пределами тела сердце, пульсируя, будет полезнее.       Вдруг тогда все заметят, что авангард Царицы не глупец с большой душой? Ведь внутри него действительно нет ничего светлого или прекрасного.       Ничего святого.       Аякс не дурак, который вновь должен что-то разрушить — навести хаос, чтобы кто-то, не он, в будущем разобрался с Мораксом и его Сердцем. Божественным и совсем непохожим на то, что бьётся в Предвестнике.       Чайлд прижимает руку к груди, слепо надавливая, и всё мгновенно пропадает.       Он недоумённо распахивает глаза, жадно дыша.       Хочется сплюнуть.       Такое чувство, что его тело принадлежит кому-то ещё. Аякс просто хочет узнать, кто именно им владеет.       И он узнает, давясь чем-то скребущим в горле. Узнает, глядя на свои окровавленные ладони, путаясь, что есть его кровь, а что — чужая.       Аякс громко смеётся, запрокидывая голову.

__________

      До конца непонятно: его выбирает Бездна или Боги. Божества же непостоянны.       В один миг Царица отречётся от Аякса, соверши он хоть одну крошечную ошибку.       А Мораксу Чайлд и близко не принадлежит, даже если до дрожи в коленях хочет этого.       Особенно сейчас, когда сидит за рабочим столом в банке и подсчитывает мору на бумагах.       Лишь единая милая мысль беспочвенно веселит Аякса. (Она поселилась там, в его разуме, не так давно, чтобы он успел привыкнуть к ней).       Что, если он одновременно нужен всем и никому?       Тарталья отчего-то не хочет думать о золотой середине.       Он её даже не жаждет, ведь однажды его научили брать всё или ничего. Тогда, в яме, где Скирка обучала Аякса искусству выживать и бороться, каждая тварь Бездны желала урвать от его тела больше, чем в неё влезет.       Они пытались растягивать его, хватая за ноги, за кончики пальцев; щекотали, пугали и заливисто хохотали. А он лишь терялся в этом кошмаре, ненавидя своё тяжелое тело.       Скирка твердила, что это опыт. Борьба помогает существовать, потому что в мире наверху, не в колодце с волками из умерших земель, не сосчитать количество опасностей. Наставница привила Аяксу чувство превосходства, горделивость. Он же, будучи доверчивым и ведомым, всегда выполнял её приказы и старался быть лучше, сильнее, жаднее до смерти.       И совсем неважно, что ещё юный-преюный Аякс, засыпая голодными безлунными ночами, мечтал, чтобы монстры всё-таки разобрали его.       Чтобы от него не осталось ничего человечного и человеческого.       Чтобы каждая тварь насытилась и он просто исчез.       Без слёз, без боли, без сожалений.       Сейчас же он, быть может, взаправду нужен всем.       Жаль, только не себе.

__________

      Что, если нынешние тени — это цветы?       Пушистые, воздушные, оплетающие внутренности своими зубастыми шипами и пробивающие органы.       Аякс с надрывом кашляет, жмурясь. Ему нехорошо. Его пульс загнанный и быстрый, ускоренный, как после схватки с противником.       С противником?       Тарталья осматривается с присущими беглостью и тревожностью. Вокруг никого — лишь ком, кричащий в его горле. И тишина арендованных стен.       Заставив себя подняться с кровати, Аякс, пошатываясь, впивается руками в колени, согнувшись едва ли не пополам.              Тарталья запускает пальцы в спутавшиеся волосы, сжимает у корней до боли — а реальна ли эта боль, когда в груди колет сильнее, настолько, что сравнивать глупо.       Чайлд найдёт выход. Он обязан справиться с пульсацией в глотке, с трупным ворохом и шёпотом Бездны у его уха.       А пока он размеренно дышит, наслаждаясь тем, что невесомый ветер, который проникает сквозь оконную щель, подпитывает лёгкие. Кормит зависимость и поощряет влюблённость.       Чайлд одолеет.       (Все, кроме...)

___________

             Хранить секреты — возможно, одно из самых трудных испытаний для простых смертных, но не для Аякса, мёртво улыбающегося в лицо Чжунли и не скрывающего тягу к его истинному имени.       — Моракс? — спрашивает насмешливо, с вызовом. Тарталья словно желает преобразить тот факт, что раненый пришёл в бюро, во что-то беспечное, лишь бы Чжунли не задавал ненужных вопросов.       С лёгкостью выставляет уязвлённую гордость напоказ, отвлекая. Дерзость в его глазах, таких уставших и глубоких, привлекает внимание Чжунли — тонуть придётся долго, ведь до дна столько же дней, сколько Аякс пробыл в Бездне, сколько дней длилась Война, в которой Чжунли потерял своих друзей, свою семью.       Чтобы дойти до дна, нужно пережить столько, чтобы подводные монстры перестали страшить. А боится ли авангард Царицы хотя бы чего-то?       Не утерял ли Властелин Камня способность переживать?       — Я работаю, Чайлд, — напоминание срывается с губ Чжунли быстрее, чем Аякс успевает продолжить свою речь.       — Мне наплевать, — шипит Тарталья, отходя от двери. Как утомлённый зверь, перестаёт жаться к краю, к выходу — спешит к сопернику, такому же болезненно хранящему воспоминания существу. Медленными шагами Аякс приближается к столу, за которым восседает Чжунли. Слишком великий, слишком воинственный, чтобы работать в бюро, монотонно перебирая бумаги. Аякса раздражает это: он не понимает, зачем Богу ущемлять собственный потенциал. — Я хочу знать, сколько шума мне нужно ещё навести, прежде чем ты сделаешь следующий шаг. Наверняка Хутао уже в курсе о новом трупе. Все в курсе, но знаешь ли ты?       Тарталья опирается на стол, расставляя руки. Его плечи напряжены, спина согнута — вся поза натянута, как тетива. Чжунли откладывает документы, напоследок сжимая бумаги меж пальцев. У него порядком больше терпения, чем у Аякса, но мальчишечья наглость не может не провоцировать, играть на тонких струнах уважения к нему — Чжунли ничего не стоит показать Аяксу, что с драконами шутить нельзя, что покорить Бога ему не суждено.       Место Чайлда внизу, у ног сильнейших (он тянется к Мораксу, потому что у него самые тёплые глаза, которые хоть раз глядели на Аякса, даже если тот не заслуживает этого, даже если это единственное, что Моракс может ему предложить), потому что тому, кто притворяется незапятнанным, не положена любовь и слава.       — Суета никогда не будет лишней, Чайлд, — это даже не ответ, а простая отмашка. Аякс хмурится, неудовлетворённый. Только поэтому Моракс говорит ему то, в чём тот так нуждается: — Ты наверняка устал, — продолжает Чжунли, и голос его мягкий, что моментально отвлекает Тарталью от подозрений. Как же глупо находиться под контролем Бога, который даже не владеет им до конца. — Иди ко мне, — от рокота перехватывает дыхание, и Аякс сглатывает скопившуюся слюну, не сводя шалого взгляда с Моракса. — Чайлд.       Тарталье хочется сломаться. Он на негнущихся ногах обходит стол и дожидается, когда Чжунли развернётся к нему и похлопает по собственным бёдрам.       Что-то, блять, он даже не знает, что это, но оно царапает горло, а желание к чертям разрыдаться, уткнувшись в шею Моракса, так огромно. Аякс спешно садится на колени Чжунли, хватается за его плечи, извиваясь, потому что ему нужна боль, ему нужен адреналин, а удовольствие здесь ни к чему.       — За хорошую работу, — шутливо начинает Аякс, склонив голову к своему плечу. Он ухмыляется, невесомо проводя пальцами по воротнику рубашки Чжунли. — Ты бы трахнул меня, так ведь? Я стараюсь только для тебя, Моракс. Отблагодари меня.       Чжунли усмехается, отзеркаливая оскал Аякса. Ладони, облачённые в кожаные перчатки, покоятся на твёрдых бёдрах Чайлда, периодически сжимаясь в плотной хватке.       — От тебя пахнет кровью, — урчит Моракс, когда Аякс жмётся к нему, подставляя шею. Длинный язык оплетает участок сбоку, смачивая слюной. — Вкусный.       Аякс тяжело вздыхает, пальцы ног поджимаются в высоких ботинках. Внутри всё требует освобождения, чувства горят, и что-то — блять, он не понимает — шипит в ответ, нуждающееся.       — Моракс, — с уст Чайлда имя звучит сокровенно, как таинство, о котором опасно говорить.       Каждое имя Чжунли, срывающееся с языка Аякса, звучит как любовь.       Болезненная зависимость не позволяет Чайлду хотя бы в чём-то заподозрить Чжунли. Аякс сильнее ластится, едва не мурлычет, когда острые зубы оставляют укусы на молочной шее.       Его полустоны возбуждённые, в них слышится нетерпение, которому Моракс потакать не собирается. Он целует Аякса за ухом, ведёт ладонями вверх, забираясь под форму на спине и оставляя алые следы пальцев.       — Мне до сих пор интересно, — на выдохе бормочет Тарталья, запрокидывая голову. — Ты скажешь мне, кто стоит за этой миссией?       — Контракт, — коротко говорит Чжунли. Он звучит приглушённо, не отрывающий лица от шеи Чайлда.       Аякс почти раздражённо фыркает.       — Так бы и сказал, что это не моё дело.       — Умный мальчик.       Похвала не дарует должного трепета, однако вызывает смешок у Тартальи. Он добровольно завязывает петлю вокруг своей шеи и умоляет её затянуть. Всем своим видом просит выбить табуретку из-под ног. Чжунли не знакомо столь сильное человеческое отчаяние, ведь чувства Богам противоестественны.       Или же Мораксу удобно убеждать себя в этом. Древний дракон с презрительным отношением к привязанности.       Не вспоминать ситуацию с Гуйчжун невозможно, даже когда эрозии не терпится поглотить всякую память. Только не о ней.       — Если я отсосу тебе, ты поделишься, почему согласился работать со мной? — интересуется Чайлд почти серьёзно, под стать привычному официозу общения с Чжунли. Может, Мораксу пора перестать разрешать этому мальчишке вести себя так отвратительно и некультурно. — Не делай такое глупое лицо. Ты знаешь, что у меня хороший рот.       Чжунли рычит, сталкиваясь губами с Чайлдом, затыкая его. Дрожь пробегает по телу Аякса, когда Моракс спускается ладонями вниз и устраивает их на бёдрах, стискивая через обтягивающие брюки.       Тарталья хрипло стонет, путает волосы на затылке Моракса и языком проводит по его губам, так грязно и пошло.       — Предложение отсосать тебе в силе? — улыбка на лице Аякса широкая, губы влажные, припухлые. Голос томный, а в глазах всё так же мутно. Много воли требуется, чтобы говорить и не целовать Чжунли вновь.       Обманываться ведь нравится.       — Попробуй, но я не обещаю быть честным с тобой, — рокочет Моракс, его ладони сжимают плоть бёдер до всхлипа Аякса.              — Поверь, я умею доставлять удовольствие, — шепчет он, соскальзывая с коленей на пол. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Моракс, ты ведь можешь?       Например, заполнить дыру в груди Аякса, болезненно пульсирующую.       — Или это много? — Чайлд ухмыляется. Он глядит снизу вверх и облизывает губы. Мигом кладёт ладонь на выпирающий член Чжунли и гладит, чтобы возбудить его до звёзд перед глазами и огня в паху.       — Заткнись и займись делом, — бросает Моракс. Его руки покоятся на подлокотниках, ноги широко раздвинуты, рубашка топорщится. На грязные разговоры времени тратить не хочется. До них совсем нет дела, когда Чайлд резво стягивает чужие брюки вместе с бельём, чтобы накрыть горячим ртом полувставший член, согревая. Его прохладные пальцы перекатывают яйца, аккуратно сжимая. В глотке жарко, и член твердеет прямо на языке. Головка утыкается в нёбо, и что-то изнутри цепляется за гортань, заставляя Чайлда плотно сжать губы вокруг ствола.       Наверное, то же, от чего он кашляет с примесью крови.              — Возьми глубже, — командует Моракс, ведя бёдрами навстречу жару, обхватывающему член. Это хорошо: то, как Тарталья смачивает его во рту, языком ведёт по выпирающим венам, не забывает стонать, посылая мажущее возбуждение.       Член Аякса твёрд, ткань брюк натянута до треска.       Но на собственное желание плевать.       — Умница, — хрипит Чжунли, прикрывая веки.       Разве не он должен благодарить (даровать порочное удовольствие, кусать-кусать-кусать) Аякса за его чётко выполненную цель: убить как можно больше и до конца отвлекать местную власть?       — Вот так, — шёпот ласкает слух, и Аякс весь сжимается, потому что на мгновение становится от самого себя противно и мерзко. Как же низко он пал.       Снова хочется кашлять.       Или сплюнуть.       Головка члена находится меж губ, и хватает одного неровного движения головой, чтобы сперма потекла по горлу, горячая и терпкая. Слышится стон Моракса. И, кажется, хрупкий треск разбитого сердца Аякса.       — Тебе понравилось? — он проглатывает сперму, слегка сморщившись. Шатаясь, встаёт с пола и трёт колени. Его глаза прикованы к полу, мечутся из угла в угол. Смотреть на Моракса бесполезно — Аякс не увидит там ничего искреннего.              Быстрый минет — простая услуга. Без чувств, без смысла, без какого-либо толка.       — Я заключил с тобой контракт, потому что Царице лучше не знать, что ты раскусил её план. Продолжай создавать хаос, Чайлд.       Тарталья застывает, не моргая.       — Хорошо.       Он выпрямляется и отворачивается, даже мельком не взглянув на растрёпанного, с горящими щеками Чжунли. Красивый и жестокий Бог.       — Я пойду, — это не те слова, что липнут к языку Аякса. Он озвучивает совсем иное, выдуманное на ходу.       Гораздо слаще звучала бы правда.       Смотри, я почти сразу догадался, кто ты, а знаешь ли ты, что мне снится по ночам и что цветёт в моих лёгких?       Дверь за Аяксом захлопывается с грохотом. Только шумное, напрочь сбитое дыхание рассекает тишину, повисшую в кабинете.       Никто из них никогда не станет прежним.

___________

      Агония, как заботливая мать, что всегда даст приют в своих объятиях, ежедневно посещает сны Тартальи. Просыпаться в холодном поту — привычно и так щемяще рутинно.       А вот стоя перед зеркалом в ванной, наблюдать за рваными цветами и окровавленной кафельной раковиной, определённо, в новинку.       Чайлд должен был догадаться, что с ним не всё в порядке. С его пахнущей жжёной горячностью любовью — тоже.       Бутоны, на которые смотрит Чайлд, склизкие, отливающие золотом под моргающим светом ламп.       Если проявление любви заключается в грешном саду, испещрённом цветами, цепляющимися за лёгкие, то любовь Аякса неимоверно сильна. В нём так много ростков, что мешают дышать, что каждый раз напоминают о Мораксе, о слабости и борьбе.       Например, о борьбе за дыхание. За спасительный воздух — плодотворную пищу.       Аякс, безумно смеясь — потому что ему необходимо выпустить истеричность от происходящего с шипящим шумом, — наконец понимает.       То, что породилось, — лилии.       Неужели древний дракон настолько связан с этими цветами, что теперь Аякс кашляет ими, живёт ими и делит с ними своё тело?       Разве тело — не храм? Так почему же кто-то решил, что лилии — это самое лучшее воздаяние из всех существующих кар, которые могут украшать тело Аякса.       Сплёвывая, Чайлд на секунду жалеет, что никто, кроме него, не видит этих цветов. Это ведь так больно, и это подвиг и смелый поступок — любить Бога.       Костяшки белеют, когда Аякс стискивает край раковины. Его волосы спутаны, на лице тень беспокойного сна, где монстры Бездны вырывали из него по одному ребру, наверное, чтобы добраться до цветов.       Они пленительные и живые.       Они — ещё одна часть Аякса, но самая колючая и сокровенная.       Хочется кашлять.       А лучше подавиться этими грёбаными цветами и задыхаться, оставаясь неспасённым.       Потому что это всё безнадёжно.       Пытаться, когда лилии расцветают на липких стенках бронх, — безнадёжно.       Плечи дрожат. Аякс плотно закрывает глаза, опустив голову. Когда-нибудь лилии погубят его, оплетут все внутренности и сожмут, а те, как переполненные жидкостью шарики, лопнут, потому что лилии не будут жалеть Чайлда, как и Моракс не снисходит до него.       Когда-нибудь.

___________

      Разорвать порочный круг тяжело. Во-первых, нужно хотеть прекратить делать то, что разрушает и ломает. Во-вторых, перестать цепляться за тех, кто даже и близко не спасает. Напротив, топит.       Может, поэтому Аякс — по привычному сценарию (тот же стыд, то же унизительное возбуждение и ставшие более хриплыми стоны) — утыкается лицом в подушку и, хныча, ведёт бёдрами.       Он даже не терпит мысли отказать Мораксу, не то что сказать самому себе нет.       Аякс не отречётся от удовольствия, которое заставляет цветы улыбаться.       — Прогнись, Чайлд, — просит Моракс, устраивая ладони без перчаток на чужом теле. Да и сам Бог обнажён: Аякс может чётко ощущать тепло прижимаемой к нему груди и ликовать. Им всего лишь удалось выкрасть время, чтобы заняться сексом (не любовью — держи это, Аякс, в голове и сожалей об этом) в арендованном доме Чайлда. — Послушный мальчик, — словно мурлычет, а не говорит. Аякс вздрагивает, когда чувствует, как головка члена утыкается в его растянутый зад и ствол входит с влажным звуком, заставляющим ахнуть. Неприлично и пошло — как будто Аякс заслуживает чего-то невинного. Смешно.       Толчки грубые, а поцелуи в шею раскалённые. Они посылают призрачный трепет, как клеймо закрепляются у аорты, но это хорошо. Аякс громко стонет, потому что стесняться ни к чему — не первая и не последняя ночь, проведённая с Чжунли. Хныканье тянется из его горла вместе с тонкой нитью слюны, малиновые губы Тартальи изгибаются в стоне, и звуки, которые он издаёт, не могут не заставлять Моракса низко рычать в ответ.       Словно слышит плач лилий, погружается в жизнь до Войны и отдаёт дань прошлому, но совсем не замечает глубоко дышащего Аякса перед собой. Тягучие движение приводят цветы в тряску, и вновь хочется сглотнуть, но времени нет: Аякс может только стонать, зажмурив глаза, и умолять о большем. Глупый-глупый-глу-пый. Как будто это большее принесёт ему хоть толику свободы.       Глупый.       — Ты прекрасно принимаешь меня, — хвалит Моракс, его длинные чёрные ресницы трепещут, едва он закрывает глаза. Лицо искажено в удовольствии, что рекой течёт по венам. Жаль, что Чайлд этого не видит.       Может, он где-то провинился, а это очередное наказание?       — М-моракс, — хнычет Аякс, отзываясь на каждый толчок стоном-всхлипом. Его член прижимается к простыни и течёт на неё, пачкая, закрепляя естественный запах. — Глубже, пожалуйста.       Достань до цветов в моей груди и вытяни их наружу, потому что я устал справляться с этим в одиночку. Это твоя вина — лилии, обгладывающие меня.       Чайлд в последний раз вскрикивает, прежде чем растечься на кровати, слабо дёргаясь в ответ на жёсткую хватку на своих бёдрах.       Такое чувство, что рокот, издаваемый Мораксом, он не забудет никогда.       (Бог проник в его жизнь, но отпускать его отнюдь не хочется.)       Этой ночью, когда луна полна и ярка, Аякс спит подле Чжунли, доверчиво прижимаясь к его руке.       Его пальцы лежат аккурат под бронёй из кожи и костей, где покоится Гнозис.       Ему впервые ничего не снится.

___________

      Приступы кашля настигают чаще. Вина за собственные чувства не покидает Аякса. Особенно остро это ощущается в моменты встреч с Мораксом.       Странно, что тот ничего не говорит Чайлду насчёт концентрированного запаха лилий.       На самом деле Тарталья бы не удивился, если бы Чжунли сказал ему: «В ностальгии нет ничего грешного».       (Просто Бог упивается возможностью прикоснуться к чему-то, что давно похоронено в каменных руинах.)       — Тебе не жалко всех тех миллелитов, которых я убил по твоей просьбе? — спрашивает Чайлд, сидя в кресле Чжунли, пока тот разбирает коробки с бумагами. Чересчур большое количество чисел, имён и непонятных символов сменяется толстыми закрытыми папками в его руках. — Боги — это же про милосердие, Моракс. Тогда ты странный Бог, — Аякс ухмыляется, щурясь. — Или банально плохой. Выбери себе, что больше по душе.       — Контракт превыше всего, — вкрадчиво звучит ответ.       — Ты какой-то неразговорчивый, — улыбка на лице Чайлда лукавая. — Ах, мне, видимо, не понять тягостность работы с бесполезной макулатурой. Не думал, что подобная работёнка утомит самого Моракса.       — Мне по душе тишина, — на грани намекает он. Всякая весёлость комом слетает с Аякса, и он хмурится. В чём, блять, дело?       — А мне казалось, что тебе по душе трахать меня и слушать мои стоны, — выплёвывает едко, в то время как желчь липнет к нёбу.       Чжунли отрывает взгляд от документов именно в тот момент, когда кашель — кашелькашелькашель — обрывает язвительность Тартальи, призывая его нервно схватиться за горло. Лилии жаждут быть увиденными.       Полюби меня, Моракс, потому что даже моё тело благотворит тебя.       Сломленный звук пылью оседает в пространстве, и вместе с ним на ладони Аякса оказывается крошечный цветок, наполненный кровью.       Преисполненный ненавистью и любовью.       Чжунли пристально следит за тем, как Чайлд испуганно косится на раскрытую ладонь. Ком в горле не позволяет сказать ему ни слова.       А нужны ли они здесь?       — Что с тобой? — настаёт черёд Чжунли непонятливо хмуриться. С его ракурса почти не видно, что держит Тарталья.       Запах гнили разносится по кабинету.       — Не твоё собачье дело.       Они больше не говорят об этом.       (Аякс сжал цветок, и тот, раскрошившись в пепел, рассыпался меж пальцев.)

___________

      Так не может больше продолжаться.       — Я люблю тебя.       Прости, что слаб перед тобой.       Моракс растерянно смотрит на него. Синьора уже скрылась в мутных коридорах банка, держа при себе ослепительно-яркий Гнозис.       Аякс задыхается.       Он кашляет, и лилии, разорванные в клочья острыми, как ножи, лёгкими, падают на пол грудой боли из его рук.       — Чайлд? Я могу как-нибудь… — запинка секундная, но её хватает, чтобы желание взвыть стало огромным, — помочь?       Да. Убей меня.       Убей. Убей. Убей.       Меня.       — Я никакой не Чайлд. Я, блять, Аякс, — сорванно шепчет он. — Уходи.       Лилии плачут, высыхая на грязном кафеле, а бронхи подавленно глотают спёртый воздух.       Когда-нибудь настанет момент последнего кашля, последнего цветка.       Когда-нибудь.       Не сегодня.

___________

      Это неправильно. То, как говорит Чайлд о любви к чужому Богу, неправильно.       — Я люблю тебя, — срывается, как роса с потёртых листьев. — Я очень-очень люблю тебя.       Сделай, блять, что-нибудь со мной.       Влага сверкает на бледных щеках, соль кристаллами царапает кожу.       Исцели. Полюби. Убей. Задуши. Укуси.       Аякс вспоминает Чжунли, пьющего его стоны, как истощённый путник, что наконец испробовал каплю воды.       Трахни, потому что тебе нравится это.       Бутоны жмутся к грудной клетке — мало места в человеческом теле для болезни Бездны. А может, и Богов.       Я ничего не хочу чувствовать.       — Я люблю тебя, — мантра, молитва и мольба.       Аякс обнимает себя руками, крича в пустоту.       Если бы…       (Он рассуждает, путается, отвлекается.       Наконец — мечтает.)       Если бы он родился терновником, он желал бы быть срубленным голыми руками Моракса и быть подброшенным в костёр, на котором горят все враги Бога.       На котором горел бы и Аякс.       Тогда горел. Сейчас горит.       Всегда будет гореть.       Чайлд стоит у самого края горы, корчась, выплёвывает лилии.       Забавно, что он может назвать тысячи причин, почему любит Моракса, и столько же, почему Моракс не любит его.       Точно ли?       Обманываться ведь и Боги любят.       Вязкая слюна скапливается во рту, полном крови. Ветер трепещет в медной проволоке сияющих волосах, своей мелодией успокаивает и ласкает.       Лилии смеются над неудачами Аякса.       И его судьбой.

___________

      — Я завтра уплываю.       — Надолго?       — Навсегда, — усмехается Чайлд. Они нежданно пересеклись в «Народном выборе». Как и всегда, во время случайных встреч или знакомств атмосфера интригующая, отчасти давящая. К тому же, сейчас все карты раскрыты и утаивать нечего.       Чжунли сидит прямо, спина вылеплена ровно, как у каменной статуи. Перед ним чаша со свежезаваренным чаем и раскатисто улыбающийся Чайлд, от которого извечно пахнет смертью и лёгким, мимолётным флёром нежных цветов.       — Сейчас в Снежной снегопады? Я слышал, льды глыбами расползаются по земле. Не боишься попасть в шторм по дороге домой?       Аякс молчит, а затем неожиданно цепляется взглядом за Чжунли, переведя фокус внимания с красочного пейзажа позади Бога.       Хочется широко улыбаться.       — Не беспокойтесь за меня, — на его щеках проявляются по-детски милые ямочки. — Я пойду, господин Чжунли. Завтра рано вставать, понимаете сами.       Моракс вздрагивает и внутренне цепенеет.       — Конечно.       И дышать.