Обижена

      Тихий шелест шариковой ручки по плотной белой бумаге прервал резкий скребущий звук перечеркивания, вслед за чем очередная крупно исписанная от руки страница была с шумом смята и запущена в стоящую на полу плетеную корзину. За минувшие полчаса их улетело в мусорную клоаку уже шесть, и сидящая по-турецки на своей кровати худощавая темноволосая девушка обреченно вздохнула. Безрадостным апатичным взором она уставилась на свежий, пустой, нетронутый ошибками и помарками лист. Жаль, что несколько последних дней нельзя было так же быстро и легко смять и отправить в корзину жизни, а после навсегда забыть о них. С момента выхода любимой печатной машинки из строя успешное, почти профессиональное, написание новой, семьдесят четвертой, главы романа неожиданным образом превратилось в позорное бумагомарательство, и его юная, одаренная, не по годам взрослая создательница с содроганием поняла, что совершенно неспособна продолжать корябать его от руки. Окруженная звенящим, почти могильным безмолвием, она упорно отталкивала от себя мысль, что причиной подобного творческого разлома и кризиса являлась мерзейшая, гробовая, голодными червями грызущая душу и буквально сводящая с ума тишина, неожиданно и зловеще накрывшая их просторную, контрастную, поделенную на две чуть ли не вражеские части спальню.       Проживая здесь по распоряжению директрисы Уимс с самого первого дня своего приезда в Невермор, хмурая нелюдимая Уэнсдей Аддамс меньше всего ожидала, что спустя всего каких-то пару месяцев не сможет сосредоточиться на выполнении самых обычных рутинных дел без привычно исходящих с противоположной части комнаты звуков, действий, болтовни и вообще жизни. Не слышалось увлеченное щелканье клавиатуры ноутбука в очередном оживленном, наполненном эмодзи чате, шум голимой попсы из больших наушников, кокетливые девичьи хихиканья по поводу нового присланного сердечка или отзыва к фото, сосредоточенные копания в ворохе тряпья с риторическими размышлениями вслух, что надеть вечером на прогулку, и просто не утихающая ни днем, ни ночью на левой стороне помещения возня, свидетельствующая об обитании там еще одного человека.       Теперь все было пропитано тишиной, столь тягостной и безнадежной, что казалось, вместе с замершей на другой половине спальни жизнью замерла жизнь всего мира.       Тишиной, которая впервые за все время унизительным образом не радовала, а угнетала.       Энид не разговаривала с ней четвертый день подряд, и Уэнсдей находила это абсолютным рекордом за все время их совместного проживания. День, два, два с половиной максимум. Но четыре… Их последняя, почти бранная перепалка по поводу холодности, бездушия и упорного нежелания Уэнсдей нормально дружить закончилась тем, что разгневанная гнусной провокацией и оскорблениями Энид в сердцах обрушила со стола любимую печатную машинку Аддамс, а вместе с ней – и жалкие остатки терпения, здравомыслия и самообладания ее хозяйки. Едва не помутившись рассудком, брюнетка чудом сдержалась, чтобы не прибить Синклер за содеянное прямо на месте, и просто выскочила вон из комнаты, всю бессонную ночь проведя у статуи Эдгара По при входе в тайную библиотеку.       Нестерпимая горечь и злость прожигали сдавленную ледяным обручем обиды грудь, как змеиный яд, при одном лишь воспоминании о летящей со стола и разбивающейся об пол машинке, но, сколь бы ни была велика за это ненависть к Энид, глядя на любимую, треснутую, зияющую пустотами клавиш, словно вырванными зубами, вещь, Уэнсдей нехотя понимала, что виновата во всем сама.       Если бы она умела хоть немного сдерживать свой пыл, гасить рвущиеся наружу издевки и идти навстречу другим в целях построения нормального общения и существования в общих стенах академии, подобной жертвенной стычки, как и многих других, можно было бы легко избежать.       Только Уэнсдей была не из тех, кто выбирал в этой жизни легкие пути. Особенно с благоприятным исходом не только для себя одной.       То и дело сбиваясь с мысли и отвлекаясь от тщетных попыток дописать чертову главу, девушка все чаще бросала взгляд на неподвижно лежащее к ней спиной на соседской кровати тело. Последние дни разница между присутствием и отсутствием голубоглазой блондинки в пространстве была почти незаметна. Зато, подобно угасшему в ночи фейерверку, в глаза бросались резко потухшее настроение и жизнедеятельность еще совсем недавно самой веселой, общительной и позитивной во всем Неверморе девушки.       Когда длинная девичья рука в ярком полосатом рукаве футболки дотянулась до выключателя, гася единственный горящий светильник и погружая комнату в густую тьму, Уэнсдей Аддамс ощутила больно проткнувшую ноющее сердце досаду. Она понимала, что на сегодня с бумагомарательством покончено, но и сидеть одна без дела впотьмах в столь ранний час тоже не хотела.       – Может, пока не будем ложиться так рано?       Ответом, как и на немногие ранее заданные вопросы, была лишь еще более напряженная, убивающая неизменностью и протестом тишина, в довершение мрачной картины теперь смешанная с глухой вызывающей темнотой. Дожидаясь адаптации зрения ко мгле, Уэнсдей, не мигая, тупо таращилась в одну точку, пока роговицу не защипало от недостатка влаги. Брюнетка рассеянно моргнула и, бросив еще один раздраженный взгляд в сторону соседней кровати, откинула бумажные листы на пол и поднялась.       Она не могла вспомнить, когда последний раз пересекала свою половину комнаты и вторгалась на территорию Энид, предпочитая держаться подальше от кричащего яркими тошнотворными красками жилого угла, однако сейчас был поистине крайний случай. В сложившейся ситуации нужно было срочно предпринимать какие-то действия, и Уэнсдей понимала, что на этот раз единственным их инициатором может быть только она. Пусть у них не получится полноценно помириться, но она хотя бы сделает к этому первый шаг.       Приблизившись к темному силуэту оцепеневшей на подушках Синклер, девушка открыла рот, но слова не то возмущения, не то извинений застряли в пересохшем горле, так и не сумев сложиться ни в один звук. Несмотря на природную уверенность в себе и умение мгновенно и убедительно построить речь при любой дискуссии, сейчас Уэнсдей постыдно находила себя просто неспособной подобрать правильные и нужные слова.       Проиграв бой вербальный, Аддамс применила тактильный. Вытянув руку, она потянулась к Энид, но стоило кончикам пальцев небрежно задеть узкое плечо блондинки, как та тотчас грубо сбросила их с себя прочь. Уэнсдей буквально расслышала, как Синклер мысленно прокричала ей: «Иди к черту!».       Да, это будет сложнее, чем она думала.       Ладно, попробуем по-другому.       Борясь с самой собой и своим упертым, циничным, не терпящим никаких физических взаимодействий эго, Уэнсдей еще раз, но как можно мягче и осторожнее коснулась вздрагивающего от готовых вот-вот разразиться слез плеча. Если Синклер опять разревется, она этого не выдержит. Уж лучше снова спать в коридоре или вообще на улице, лишь бы не видеть этих жутких, красных, как у вампира, глаз и не слышать чудовищных, даже не скрываемых, полных тоски и жалости к самой себе завываний. Мучительным образом Энид Синклер все еще не могла полноценно обратить себя в волка и, вероятно, отчасти именно поэтому была столь впечатлительной, обидчивой и ранимой. Уэнсдей не собиралась быть ее духовным утешителем, сердечным лекарем или жилеткой для плача, как и своим собственным, но и пускать дальше на самотек принявшую совсем дурной оборот ситуацию тоже не могла.       В конце концов какие-никакие человеческие чувства ей все же стоило в себе сохранить.       Энид почувствовала повторное, легкое, едва ощутимое прикосновение к себе не сразу. Замерев на подушке, она каждой клеточкой и нанометром кожи превратилась в ощущение тонких, опасливых, пробно скользящих вдоль ее обнаженной руки пальцев. До сих пор не в силах признать, что Уэнсдей Аддамс решилась подойти первой, девушка почти полностью перестала дышать, но так и не нашла в себе сил разродиться в ответ ни единым словом.       Просто потому, что не верила в искренность соседки по комнате.       – Так и будешь молчать до скончания времен? Бунт клыкастых?       Тишина.       – Энид.       Ноль эмоций.       Уэнсдей вспыхнула. Да что эта вертихвостка себе позволяет? Думает, она, что, до утра тут торчать возле нее и унижаться будет? Можно подумать, это по ее любимой пишущей машинке теперь плачет мусорный бак! Могла бы хоть немного выйти из транса и отреагировать на ее честные дорогостоящие попытки помириться и поговорить!       Аддамс нахмурилась и, схватив Синклер за плечо, принудительно развернула ее на спину. Расстроенная блондинка не успела даже понять, что происходит, как проблематичная, не знающая тактичности и ласки соседка бесцеремонно запрыгнула на нее сверху и в мгновение ока оседлала ее. Сильные пальцы прижали узкие запястья к изголовью кровати, а бледное, напряженное, кажущееся почти злым лицо практически соприкоснулось с лицом Энид.       Неужто и это не поможет?!       – Я... не люблю... разговаривать... с пустотой!       Губы Синклер искривились в каком-то жалком подобии брезгливости и наглого провокационного вызова, и возмущенная ее реакцией Уэнсдей вдруг несдержанно захватила их в поцелуй. Энид дернулась и затрепетала, но в ответ на это Аддамс лишь еще сильнее зажала своими коленями ее талию. Пусть рыпается и кричит, сколько душе угодно, – больше она не посмеет игнорировать и отворачиваться от нее. Теперь она будет делать то, что нужно от нее Уэнсдей. Хочет она того или нет.       Достаточно жестко и настойчиво она продолжила скользить своими губами по губам напарницы, в конечном итоге всецело одерживая над ней верх, разжимая языком ровные белые зубы и полноценно проникая им во влажную, теплую и глубокую полость. Знойная брюнетка неторопливо очертила в ней томную впечатляющую окружность, детально и скрупулезно исследуя каждый уголок чужого рта, и судорожно вздрогнула, когда почувствовала характерное покалывание, тепло и влагу в самом низу своего живота.       А что, если бы схожим образом она обвела языком ее ...?       Боже, да что это с ней? Производимые над Энид Синклер действия на удивление оказывались совсем не противными, а, наоборот, будоражащими, захватывающими и приятными, пробуждающими дремлющие потребности и инстинкты и дарящими удивительно точное ощущение, что она все делает правильно. Изловчившись, непослушная Энид рывком высвободила свои запястья и обхватила бедра Аддамс обеими руками. Ожидающая вполне понятной защитной реакции Уэнсдей в ошеломлении распахнула глаза, когда вместо того, чтобы спихнуть ее с себя, Энид Синклер еще крепче ее прижала.       Медленно и неохотно брюнетка прервала поцелуй. Глядя в огромные, влажно блестящие в темноте глаза, девушка разглядела в них не ненависть или ярость, как она предполагала, но лишь необъяснимый азарт, потребность и...       Желание.       Неторопливо и вдумчиво руки Энид поползли вверх по туловищу Уэнсдей в трепетном, влекущем, отнюдь не только дружеском жесте. Пробуя, исследуя, изучая, аккуратные девичьи пальцы последовательно касались и ощупывали плотную ткань денима джинсов на бедрах девушки и мягкую шерсть облегающего черно-белого свитера. Двигаясь не спеша и словно еще с некоторой опаской, Энид будто бы волей случая скользила руками вдоль талии, спины и плеч девушки, и, несмотря на всю свою неприязнь ко всякого рода близости и телесным контактам, Уэнсдей, как ни странно, хорошо понимала эти прикосновения. Девушка по имени Энид Синклер трогала ее впервые и, вероятно, была единственным в мире человеком после ее родителей, кому неожиданно улыбнулась столь редкая удача. Тем более не в самых простых и мирных обстоятельствах.       И впервые для самой Уэнсдей это на удивление не приносило ей ни малейшего дискомфорта.       Тонкие прохладные пальцы достигли серьезного безрадостного лица и ласково повторили самыми кончиками плавные женственные линии бровей, носа, скул, подбородка. Уэнсдей Аддамс не двигалась, отчего-то просто позволяя им делать это. Во все глаза разглядывая брюнетку вблизи, Энид словно во сне мягко обвела контуры ее сочных, пухлых, тронутых неброской матовой помадой губ, и в каком-то необычайном иррациональном порыве Уэнсдей захватила два из них к себе в рот. Демонстративно, мокро, почти неприлично она облизала дрожащие фаланги, украшенные ярким цветным маникюром, моментально отмечая характерно участившееся дыхание Энид. И даже в полумраке брюнетка без труда могла отчетливо различить достигшее критической отметки возбуждение распростертой прямо под ней девушки.       Такого поворота событий она никак не могла предвидеть.       И – уже остановить.       Уэнсдей медленно выпрямилась и стянула через голову любимый двухцветный свитер. Ладони Энид тотчас жадно коснулись все еще сидящего на ней женского тела с заманчивыми очертаниями классического черного лифчика. Потрясающе упругое, стройное, женственное, так и просящееся к теплу, ласкам и любви. Уэнсдей знала наверняка, что подруга не рискнет пойти дальше и оставить ее без интимного предмета, а потому предусмотрительно избавилась от него сама. Не желая посылать отдельное приглашение и отсрочивать явно нужное им обеим мероприятие, она смело положила обе руки Энид к себе на грудь и, легонько их сжав, произвела ими несколько плавных массирующих движений.       Ох, Господи.       С губ блондинки сорвался восторженный, полный радости и энтузиазма вздох. Конечно, такого она не могла себе представить даже в самых смелых своих фантазиях, даже очень-очень хорошо постаравшись. А уж будучи в глубокой ссоре – подавно. Мрачная, неконтактная, неприветливая Уэнсдей Аддамс, порой выглядящая не более живой, чем пугало на Хэллоуин, и с которой едва ли удавалось переброситься хоть парой слов за целый день, – такая близкая, такая голая, такая желанная... Освобождаясь от остатков одежды, а заодно освобождая от нее Энид, Уэнсдей увлекла девушку-оборотня в новый головокружительный поцелуй, оказывающийся в разы дольше, глубже и настойчивее, чем первый. Поражаясь ее умелым, сознательным, недвусмысленным действиям, Энид Синклер окончательно вырывалась из жестких оков злости, обиды и раздражения и растворялась в крепких объятиях соседки по комнате, покорно следуя за всеми ее влекущими, обещающими теперь совсем не грубости и не оскорбления жестами.       Когда все предметы одежды и аксессуары девушек были небрежно сброшены в общую кучу на полу, долгожданное, полное запретных тайн и соблазнов освобождение наконец заполнило собой чарующую атмосферу совместной ночи и позволило двум юным, цветущим, диаметрально противоположным друг другу студенткам в полной мере прочувствовать и изучить друг друга. Лежа поверх полностью обнаженной Энид Синклер, переплетаясь и сливаясь с ней в упоительной, сладострастной, невыразимой словами близости, Уэнсдей Аддамс нежно, сознательно и очень долго целовала девушку в губы с удивительным, незнакомым, абсолютно неприсущим ей ранее чувством. По мере того, как ее дыхание гипнотическим образом смешивалось с дыханием Энид, шумные вздохи сливались с мелодичными вдохами и выдохами ответно следующей за ней блондинки, а влажные, притягивающиеся друг к другу будто магниты языки сладко сталкивались в обжигающем алчном танце, жажда в полной и единоличной мере обладать обиженной на нее соседкой одолевала юную наследницу четы Аддамс все сильнее. Не имея ни малейшего представления и даже догадок, каким образом и откуда у нее, девочки-одиночки, могло вдруг взяться и раскрыться все это, жгучая брюнетка меньше всего желала забивать свою без того гудящую мыслями голову неудобными вопросами, ответов на которые ей все равно никто бы не дал.       Особенно в такой ответственный, переломный, поистине личный момент.       Впервые в жизни просто отпустив себя и позволив хозяйке-судьбе вести ее по этому сомнительному, но такому приятному и заманчивому пути, Уэнсдей Аддамс находила, что с каждой новой минутой любые возможные последствия такого решения волнуют ее все меньше и меньше.       Не позволяя тающей в ее объятиях Энид сменить пассивное положение и всем видом давая ей понять, кто руководит процессом, Уэнсдей постепенно меняла собственное, активно спускаясь с нежными, полными внимания и заботы прикосновениями и поцелуями по телу разгоряченной блондинки все ниже. Грациозная женственная шея с торопливо бьющейся на ней жилкой пульса, узкие, плавно выступающие ключицы, зона декольте и хрупкая точка солнечного сплетения... Достигнув небольшой округлой груди Энид, Уэнсдей легонько обхватила обе ее половинки ладонями и погрузила крупные, набухшие до предела соски к себе в рот. Энид несдержанно завозилась на месте, но лежащая поверх нее Уэнсдей не позволила партнерше сдвинуться с места и помешать ей продолжить деликатный процесс. Томно и тщательно облизав правый сосок вместе с четко очерченной светло-коричневой ареолой, брюнетка неторопливо проделала ту же процедуру с левым. Беспрестанно извивающаяся под ней Энид Синклер теряла терпение в этой сладкой, мучительной, длящейся снова и снова пытке, и, неспособная более сдерживать себя, она непроизвольно стала толкать плечи и голову Уэнсдей ниже. Из ее горла вырвался первый полноценный сексуальный стон в тот момент, когда руки Уэнсдей Аддамс наконец коснулись ее подрагивающих в предвкушении заветных ласк бедер и плавно развели их в стороны.       Властные сильные пальцы с выкрашенными в любимый черный цвет ногтями тотчас закрыли Синклер рот.       – Нет, Энид. Никаких звуков. Пожалуйста. Я делаю это только ради тебя.       Блондинка понимающе кивнула, покорно расслабляясь под сжимающей ее рот ладонью и всем своим видом давая понять, что больше не пикнет. Одна ее рука вытянулась и в знак заверения мягко погладила Уэнсдей по щеке. Одарив ее благодарной улыбкой, Аддамс вернулась к прерванному занятию. До упора сползая к изножью кровати, она убрала одеяло в сторону и как можно плотнее разместилась между согнутых в коленях ног девушки. Первый же робкий поцелуй, оставленный на внутренней стороне бедра, едва не сорвал с пересохших, безмолвно шепчущих ее имя губ новый, полный неудержимого влечения и удовольствия стон. Не желая еще больше мучить и изводить уставшую от ее вечных издевок и насмешек напарницу, Уэнсдей совершила первый старательный скользящий жест языком вдоль влажной, перевозбужденной, гладко выбритой промежности Энид Синклер...       Удивительно приятное и захватывающее чувство. Так вот почему его так любят все девочки. Кажется, сегодня ей предстоит в полной мере проникнуться этим чувством самой.       Зажимающая обеими руками рот Энид буквально подскочила на месте, и на секунду Уэнсдей показалось, что сходящая с ума рядом с ней блондинка кончит уже сейчас. Горячее, буквально вибрирующее в ее руках тело покрыли крупные капли пота, и Аддамс невольно подумала о том, что в таком виде Энид выглядит еще сексуальнее. Такая хрупкая, такая уязвимая, такая невинная... и так отчаянно хочет застонать. Интересно, у нее уже было это с девушками? Уэнсдей чувствовала, что долгие старания не потребуются: страстная, раскрепощенная, податливая Энид Синклер заводилась с пол-оборота от одних только пикантных прелюдий и, пожалуй, тем приятнее и интереснее было играть с ней в эту поистине взрослую, околдовывающую своей особой магией и настроем игру.       Шумные, прерывистые, полные неподдельного наслаждения и восторга вздохи рвались прочь из дрожащего, будто наэлектризованного тела, так и норовя перерасти в полноценные, не стесняющиеся никого и ничего стенания. Измученная снедающим ее желанием Энид помнила данное ею обещание вести себя тихо и стойко сдерживала его, в то время пока усердно ласкающая ее там Уэнсдей Аддамс все с большим и большим рвением трудилась над качеством доставляемых ей ощущений. Ее губы, язык и даже зубы сначала пробно, а затем все свободнее и увереннее двигались вдоль чуткой набухшей интимной плоти, стараясь не обделить вниманием ни одной важной физиологической точки. Подобная сноровистость и умение были весьма странными для девушки, ранее никогда не занимавшейся сексом с другой девушкой, однако громкий язык тела, ритмы, частота и глубина дыхания Энид Синклер безошибочно подсказывали ей, что и как нужно делать, в сто раз лучше всяких учебников по сексологии. И Уэнсдей Аддамс как лучшая ученица и отличница во всем жаждала впитать в себя эти знания в полном объеме, чтобы впоследствии с еще большим успехом и опытом применять их на практике вместе с неповторимой, удивительной, источающей исключительный позитив и доброту Энид Синклер.       Невыразимо приятные совместные минуты, блаженно тянущиеся для двух любящих тел словно жвачка «Love is...», казалось, полностью остановили свое течение, и насквозь пропитанные общим чувством девушки стремительно приближались к его максимальной вершине. Уэнсдей предвидела, что беспокойно ворочающаяся на смятых простынях Энид кончит первой и, не желая пускать партнершу в приветливые, уже почти полностью раскрытые объятия Эроса совсем одну, она мягко скользнула правой рукой к себе в промежность. Первое же прикосновение к сверхчувствительному, истекающему теплой влагой участку вынудило ее рефлекторно дернуться и едва не сдаться под напором накатывающего оргазма от одного лишь осознания степени собственного возбуждения. Как истинной одиночке и недотроге временами (а в последнее время часто) ей приходилось заниматься активным самоудовлетворением, но как отрадно, как волнительно было от того, что на сей раз ее тайное телесное удовольствие будет в полной мере разделено еще с кем-то. Стремясь как можно точнее синхронизировать действия, Уэнсдей Аддамс усилила темп и глубину ласк в промежности Энид Синклер одновременно с темпом и глубиной воздействия на собственную паховую область. Яркий фейерверк вспыхнул и посыпался радужным дождем перед глазами в тот момент, когда она с силой надавила и сжала пальцами собственный клитор и позволила ошеломительно мощному, насыщенному, пронизывающему каждую клеточку оргазму взаимно захватить и разлиться вдоль двух женских, соединенных почти воедино тел. Энид издала какой-то глухой утробный неразборчивый звук, подпрыгнув на простынях от резко настигшей ее кульминации, но крепко удерживающая ее одной рукой Уэнсдей не позволила подруге отпрянуть.       – Ах!.. О, черт, Энид! Ммммммфффф!.. Вот так, детка... да...       Стиснув зубы, она зашипела сквозь собственную, бьющую через нее, подобно гейзеру, сексуальную эйфорию, но, не давая себе передышки, удвоила получаемое удовольствие, продолжив как можно напористей и глубже двигаться языком внутри горячего пульсирующего лона Энид Синклер и тщательно собирать губами его восхитительно обильную, сочную и густую влагу. Немыслимо, но в этот самый момент девушка всерьез пожалела о том, что ей не пришло в голову заняться с ней этим раньше. Угробив кучу времени на глупые ссоры, перепалки и выяснения отношений, которых у них по факту еще даже не было, они совершенно упустили из своего внимания такую простую и банальную возможность получения чистого взаимного удовольствия.       Впрочем, теперь данный урок был в полной мере усвоен, и Уэнсдей Аддамс была почти уверена в том, что, начиная с этой самой ночи, они с Энид будут более рационально, а главное приятно проводить свободное от уроков время, коего на двоих у них всегда было более, чем достаточно.       А теперь, как виделось в перспективе Уэнсдей, должно было стать еще больше.       Немного придя после полученного экстаза в себя, она с чувством выполненного долга завершила интимные ласки Энид Синклер и, уронив финальный компенсирующий поцелуй на блестящий от ее слюны лобок, вернулась в теплые, щедро раскрытые для нее в целях грядущего совместного сновидения объятия. Губы девушек влажно соприкоснулись, и Уэнсдей с упоением прочла в этом новом, глубоком, искреннем, кружащем голову поцелуе невыразимое словами доверие, симпатию и благодарность.       Однако поверх всего прочего хмурую неулыбчивую студентку академии Невермор волновало самое главное.       – Простишь меня?       Вопрос был задан неслышно, сквозь поцелуй, почти что мысленно, но она знала, что Энид расслышала. Как знала и то, что, невзирая на любой ответ, примет его без малейших претензий и оговорок. Скромная, добродушная, отзывчивая, бескрайне терпеливая Энид Синклер заслуживала кого-то гораздо более стоящего и ценящего ее, как и имела полное право продолжать не доверять Аддамс и злиться на нее даже после того, что сейчас случилось. Как бы ни было горько это признавать, Энид могла вообще разорвать с ней все связи и переехать жить в другую комнату, как она ранее не единожды уже собиралась.       Уэнсдей Аддамс всегда признавала, что с ней невероятно тяжело, а потому обязана была принять любой выбор Энид.       Хотя бы сейчас.       Погруженная в мрачные мысли, она отстранилась и не сразу обратила внимание, как две чуткие бережные руки мягко обхватили ее лицо и притянули обратно к владелице. Несколько долгих напряженных минут зависли в воздухе, разделяя невидимой растущей стеной два смотрящих друг на друга сердца, и в течение них в памяти Уэнсдей пронеслось все: их самая первая, крайне холодная и неприветливая с ее стороны встреча; бесконечные оскорбления по поводу внешности, любимых ярких цветов, увлечения Инстаграм и Тик-Током; обманная, смертельно рискованная авантюра в старом особняке Гейтсов; бесчисленные манипуляции, провокации, ухищрения и уловки; постоянный поиск собственной выгоды и мнимой правды, да и просто резкие, грубые, жгущие, как пчелиный яд, фразы, то и дело бросаемые в адрес подруги по поводу и без, которые один-единственный случайный секс просто не мог так просто и окончательно стереть из души Энид.       Перечислив в голове все содеянное, Уэнсдей пришла к выводу, что не заслуживает эту девушку.       И лишь когда теплые, любящие, шелковистые губы расплылись в широкой улыбке, а после увлекли ее в новый, особенный, сметающий на своем пути все раскаяния, сомнения и тревоги поцелуй; когда деликатные девичьи руки так крепко и надежно сомкнулись вокруг ее вздрагивающего обнаженного стана, что стало трудно дышать; когда несколько долгих напряженных минут, зависших в воздухе, наконец возобновили свой привычный временной ход, обваливая и разрушая в щепки невидимую, ранее выстроенную между двумя влюбленными сердцами стену, Уэнсдей Аддамс услышала безмолвный, но оглушительный, полный стопроцентной сознательности, решимости, готовности и великодушия ответ, слушать который она была готова до бесконечности.       Этот ответ был «да».