Аушка-психушка

      В тускло освещённой столовой стоял мерный гул голосов. В это утро всем хотелось спать, и очередь за завтраком двигалась нерасторопно и мучительно. "Заключённый", отмотавший срок в карцере, хмуро чесал затылок, не в силах вспомнить, что так испортило ему настроение.       Однако больше всех мучился Эдик. Голова его трещала по швам: недосып, назойливый галдёж пациентов, звон посуды, судорожно мигавшая на потолке лампа – вот и здравствуй, мигрень. Вставший в горле ком от смеси запахов кислого молока, моющего средства и чужого пота не облегчали его участи. Хотелось поскорее пихнуть в себя завтрак и уйти досыпать. А ведь ещё принимать лекарства...       – Да-да, не шучу, кругосветное! Так вот, подошёл я, значит, к горе, – вещал без продыху Коля. – А она, понимаешь ли, совсем немного ниже Эвереста. Ну, думаю, поверху долго преодолевать буду, тем более что снаряжения у меня нет. Да и тучи наползли, буря собиралась разразиться нехилая... И тут вижу – пещера! Я и решил через неё пробраться – заодно от непогоды спрячусь. А проходы там узкие... Вы когда-нибудь страдали клаустрофобией?       Эдик раздражённо воскликнул:       – Да скоро там уже?!       – Как раз подхожу к самому главному, – отозвался Коля, затем повернулся к повару и продолжил: – Я два... нет, три часа пробыл там, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Как вдруг слышу знакомый голос, который будто бы с неба льётся, да только откуда в пещере небо?       Художник вновь задался вопросом, что он вообще делает среди этих скучных и безобразных рож. После изнурительной зарядки, под светом тусклых ламп, они походили на бескровных мертвецов и вызывали отвращение. Ни одна из них не заслуживала портрета из-под кисти Эдгара. Но не столько это обрекало Художника на страдания, сколько то, что санитары не позволяли добыть у других пациентов вожделенный красный! От этой мысли Эдик испытал нервный трепет и неосознанно похлопал себя по карманам – но вилка осталась в палате. Пустить хотя бы этого болтливого Колю на краски, и настроение сразу в гору. "Тьфу ты, заразил же он меня своей горой!" — мысленно поругал себя Эдик. Его печальные мысли прервал Колин голос:       – Это овсянка или холодец?       Сдержав порыв тошноты, Художник открыл глаза, но тотчас пожалел об этом: Коля ковырял желеобразный студень, придирчиво принюхиваясь.       – Это геркулес, и кто доест до дна тарелки, будет крепкий молодец! – парировал звонкий голос главсанитара из-за стойки. Художник застонал. – Геркулес укрепляет желудок и закаляет нрав великих путешественников.       – А, ну раз так…       Когда Коля отошёл от стойки с тарелкой в руках, очередь заметно ускорилась. Едва Эдик смирился с тем, что вчерашний ужин вот-вот даст обратный ход, и можно будет вернуться в палату досыпать, как тут его подёргали за плечо. Оглянувшись, он столкнулся взглядом с Лёхой – тот самозабвенно грыз ногти. Как заметил Художник, с чёрной каёмкой.       – Хватит, это некультурно, – скривился Эдик, проклиная острое зрение.       – Ты был с ними в сговоре.       – О чём ты вообще…       – Когда я силюсь вспомнись, что произошло, я вижу только усища главсанитара, Валины лапы и твою самодовольную рожу. Мне несложно догадаться, что ты был с ними заодно.       – У тебя что, осеннее обострение? Видно, рано выпустили из одиночной.       – Не жди от меня помощи, когда Паучиха тебя в карцер потащит.       Эдик хотел было ответить, но заметил, как Лиза, стоявшая перед ним в очереди, взяла поднос и похромала к столу, где её уже ждали Наиб с Емелей.       Подойдя к стойке, Эдик тотчас заявил:       – Я этот ужас есть не стану! Она ещё и холодная! – поморщился он, ткнув в кашу пальцем.       – И пресная, – грустно сообщил из-за стола Коля.       – Этот, как ты сказал, ужас зовётся геркулесом, мой мальчик! – главсанитар Непомнящий зачерпнул кашу и шлёпнул в тарелку: пара густых капель попала на рубашку Эдика и поползла вниз. – А теперь иди, не задерживай очередь.       Эдик встрепенулся и попытался стряхнуть с себя кашу, но та холодными соплями налипла на ладонь.       – Вы испачкали мне одежду!       – Ничего, завтра общая стирка, – невозмутимо парировал Непомнящий.       – Да что вы себе позволяете?! Подайте мне нормальный завтрак, или я пожалуюсь в высшие инстанции!       – Я и есть высшая инстанция, наглый ты мальчишка – как скажу, так и будет. А я говорю, геркулес полезен для здоровья.       – Я это есть не стану.       Старик опасно нахмурился.       – Или ты ешь кашу... – он взял ложку и загрёб в неё каши. – Или я...       – Ну уж не... – открыл было рот Эдик, но Непомнящий тут же со свистом пихнул туда ложку.       – ...Или я делаю вот так.       Ошеломлённый, Эдик похлопал глазами. Он стоял так где-то секунду, и тут овсянка полезла обратно. Художник схватился за стойку выдачи, опрокинув поднос. Его глаза налились кровью.       – Это насилие! – закричал он, едва отдышавшись. – Я всё родителям расскажу, они вас засудят! Вы хоть представляете, какие они влиятельные?       Над ухом раздался мерзкий гогот:       – О да, в самом деле! – воскликнул «Заключённый», подтерев нос. – Даже не представляю, сколько связей им пришлось поднять, чтоб юный аристократ наслаждался лучшим санаторием в округе.       Эдик непроизвольно сжал кулаки.       – Мне послышалось, или ты что-то вякнул?       – Лапша вкусная, говорю, – хмыкнул Лёха. – Уже достало слушать, какая у тебя зажиточная и влиятельная семья.       – И что, по-твоему это не так?       – Даже Лиза не поверила в эти сказки.       Эдику хотелось развернутся и гордо прошагать прочь, однако он не сдвинулся с места. Кулак непроизвольно поднялся к крысиной роже "Заключённого".       – Замолчи, или я за себя не отвечаю! – скрипнул зубами Эдик.       – Но-но, – Лёха отвёл кулак в сторону, – Со мной-то всё понятно, у меня отчим козёл. А вот зачем богатым родителям упекать сыночка в эконом-дурку? Видимо, они тебя очень любят.       План развернуться и уйти без драки был провален.       – Ай, ты чего! – вскрикнул «Заключённый», когда на него обрушился град ударов.       – Извинись!       – Не буду, больной псих!       Эдик яростно вцепился в Лёхины волосы, пытаясь выдрать клок.       – Я сказал, извинись!       Неожиданная подсечка выбила опору из-под ног, и Эдик полетел на кафель, утянув за собой и Лёху. Об пол звякнула ложка. Схватив её, Эдик со всей дури двинул «Заключённому» в глаз. Лёха взвизгнул, и Эдик ещё сильнее заколотил врага, но получил мощный тычок коленом между ног.       Из-за столов раздались испуганные голоса.       – А ну тихо, ребятки! – чьи-то руки легко вздёрнули Художника за шиворот. – Эдичек, как так можно! Совсем распоясался.       Художник не унимался, пытаясь задеть Лёху – тот, повиснув в другой громадной ручище и прикрывая разбитый глаз, рвался в драку не меньше.       – Заберите-ка этого нарушителя в личные покои, милочка, – указал на Эдика главсанитар. – Он испортил всему коллективу завтрак.       – Ох, батюшки, Эдик, – причитала тётя Валя, заламывая ему руки и запихивая в кокон смирительных вязок.       – Он первый начал, он спровоцировал меня!       – Пойдём, пойдём, отдохнёшь, укольчик тебе поставим, будешь как новенький…       Кое-как тётя Валя протащила вырывающегося Эдика к дверям, и они скрылись из виду. Из коридора ещё долго доносился надсадный вой. Лёха подошёл к стойке и, потирая глаз, осторожно спросил:       – А перца у вас нет?       – Пустой геркулес особенно полезен, молодой человек. И да, передай товарищам, что вы все моете посуду.       – С какой радости? Мне вообще-то теперь к медсёстрам надо.       – А коллективную ответственность никто не отменял. Так что соблюдаем! Немного подумав, «Заключённый» решил от греха подальше не ввязываться в потасовку с главсанитаром и удалился с подносом.       – То-то же, – Непомнящий довольно растянул пальцами усы.