Heal my bruises

      Они лежали на кровати, когда Симон заметил это.       Яркое дневное солнце проникало в комнату сквозь голубые шторы, отбрасывая достаточно света, чтобы осветить Вилле, отчего у Симона останавливалось сердцебиение. Их одежда валялась где-то на полу, а простыни лежали на их бедрах.       Глаза Вилле закрыты; Симон знает, что он не спит. Вилле всегда нравилось наслаждаться моментом, когда они вместе, позволяя им погрузиться в покой. Сам Симон наблюдает за тем, как спина его парня поднимается и опускается при глубоких и медленных вздохах. За все эти недели Симон не видел Вилле более спокойным, чем сейчас. Он не смог сдержать улыбку, смотря на Вилле, не в силах поверить, что у него есть это. Что после всего этого — всех этих ссор, боли и дурацких правил Монархии — они просто побудут собой какое-то время.       Не только побудут собой, но и станут счастливыми.       Королева была ужасно недовольна признанием Вилле на юбилее, однако пресса была более чем рада распространить новости о том, что Вилле признался, что это он был на том видео. После этого начался полный бардак. Как только он закончил говорить, Вилле насильно выгнал с подиума Джон-Олаф, уводя его куда-то; Симон не знал куда. Примерно такой же, но более нежной и заботливой, хваткой Фелис взяла руку Симона и, вместе с остальной частью хора, он был огражден от прессы и королевского персонала, отправляясь обратно в школу. Это было как сон во время лихорадки, когда все студенты загалдели в волнении и — слава Богу — поддержке Симона и Вилле. Симон даже не был уверен сколько времени прошло после речи когда он наконец увидел Вилле снова.       По словам Вилле, Кристина отважно пыталась заставить Вильгельма вернуться с ней обратно в замок. У Вилле началась паническая атака, пока герцог Людвиг не успокоил их обоих, и у них не получилось нормально поговорить. После объявления Вилле у Королевы не было никакого выбора кроме как принять это. Симон не был полностью уверен как дальше прошел их диалог, но он точно знал, что в конце, когда он наконец увидел Вилле той ночью, принц сжал его в своих руках, крепко обнимая, когда сказал, что он наконец свободен. Никаких больше секретов, пряток и лжи. Вилле из раза в раз повторял что любит его, и Симон не был уверен, что он не заплакал, когда сказал тоже самое.       С тех пор прошло три дня.       Первые три дня за все время, когда они могут не волноваться об объятиях в коридорах или быстрых поцелуях перед школой. Три дня дразнящих улыбок и неприятных похлопываний по спине, но никто и слова не сказал директору общежития о том, как часто Симон заходит и выходит из спальни Вилле, несмотря на то, что это было против правил. Три дня, когда Симон и Вилле наконец могут просто быть собой, быть счастливыми и влюбленными.       Сегодня после уроков Симон собирался просто поймать автобус и поехать домой. Он думал о том, чтобы встретиться с Рош и Аюбом; он не видел их столько, сколько проводил время с Вилле. К счастью, ни один из них особо не возражал; когда однажды они осознали, насколько Симон счастлив, они преодолели всю свою прошлую неприязнь к принцу и постоянно подкалывали его об их отношениях и о том, какими глупыми они с Вилле были.       Его планы потусить с ними провалились, когда Вилле посмотрел на него этим вялым, влюбленным взглядом и потянул Симона за руку, тихо прося пойти с ним в Форест Ридж Симона не нужно было просить дважды.       Рош назвала бы его слабаком, а Фелис сказала бы, что они оба рохли, но Симон называл вещи своими именами: он просто по уши влюблен в своего мальчика.       Сейчас они лежали вместе, переплетясь, на двойной кровати Вилле, расслабленные и насытившиеся. Симон протянул руку, наблюдая за улыбкой Вилле на его губах и выводя рукой легкие узоры на его спине, когда он заметил. Его пальцы сдвинулись на противоположную сторону спины Вилле, к плечу, которое было вне его поля зрения, когда улыбка Вилле дрогнула, а между бровей появилась легкая складка. Если бы Симон не был так на нем сосредоточен, сфокусирован на его лице, он бы даже не заметил. Но он все равно быстро убирает свою руку, нахмурившись.       — Ты в порядке? — прошептал он в пустое пространство между ними.       Вилле приоткрыл глаза.       — Ммм? Я в порядке. Все хорошо.       Ничего в словах и тоне его парня не говорило о том, что он лжет. Как и улыбка, появившаяся на его губах. Но Симон уже видел это выражение лица Вилле раньше.       Он видел это выражение лица своего парня когда он слишком сильно или очень глубоко укусил свой большой палец, когда волновался, или когда Генри запустил карандаш в щеку Вилле, слишком ярко о чем-то разглагольствуя, или когда Август или Винсент сильно толкнули его во время тренировки по гребле       Однако, что бы Симон сейчас не сделал, это вызвало боль Вилле.       — С твоим плечом все в порядке? — Симон продолжил допрос. — Я сделал тебе больно?       Глаза Вильгельма открылись шире, и он отодвинулся от Симона на кровати.       — Что? Нет. Нет, я в порядке.       Симон лишь сильнее нахмурился и сместился, облокачиваясь на локти в поисках опоры.       — Вилле…       — Нет, — прервал его Вилле, перекатываясь на бок так, чтобы плечо, которое беспокоило Симона, оказалось между его телом и матрасом, — Я в порядке. Честно.       — У меня нет никаких причин тебе верить, — ругал его Симон, пытаясь перевернуть Вилле.       — Что ж, это твоя проблема.       Симон закатил глаза, но его беспокойство только росло.       — Вилле, серьезно, если тебе больно или что-то еще…       — Мне не больно.       — Ты издеваешь… Вилле, просто дай мне посмотреть. Я ведь все равно буду волноваться и продолжу доставать тебя. Просто дай взглянуть.        Вилле поджал губы, задумчиво глядя на Симона. Симон умоляюще посмотрел на него; беспокойство о том, что могло ранить его и почему Вилле пытается скрыть это, засело в его груди. Раньше Вилле никогда не смотрел на него так, когда Симон прикасался к нему; Симон ненавидел это. Ему нужно знать, что случилось с его парнем хотя бы для того, чтобы избегать это раненого места какое-то время. Он не был уверен в том, был ли ушиб новым или ему каким-то образом удавалось избегать прикосновения с ним раньше. Или же Вилле очень хорошо прячет свою боль.       Прошла минута или около того, когда Вилле вздохнул. Он перекатился снова, ложась на спину прежде чем нормально сесть. Симон заметил это сразу, как только Вилле сел. Он резко вдохнул, карабкаясь, что сесть также. На правой руке Вилле, ниже его плеча, был огромный, фиолетово-желтоватый синяк. Ему казалось, было несколько дней. Симон не мог поверить, что не замечал его. За все это время, когда он и Вилле были вместе, кучу раз, когда они оказывались в этом положении без одежды, которая была разбросана по полу, как он мог не заметить?       Будто читая его мысли, Вилле пожал плечами и сказал:       — Его не так легко заметить, как кажется. Я носил лонгсливы или был отвернут от тебя так, что ты не замечал, а в остальных случаях… мы были обычно заняты другими вещами.       Вилле закончил с улыбкой и задорным блеском в глаза, но Симон не мог оставить это просто так. Его глаза вперились в синяк, сильно выделяющийся на бледной коже Вилле. Симон робко протянул руку, но остановил себя прежде, чем сделал еще хуже.       — Боже, Вилле, это выглядит ужасно.       — Он выглядит хуже, чем на самом деле. — Вилле пожал плечами.       Симон хотел начать спорить, но сдержался, лишь покачивая головой. Вместо этого он задал вопрос, который мучал его с того самого момента, как Вилле сел:       — Что, блин, произошло?       Прикусив губу, Вилле отвел взгляд от Симона, направив его на свои колени.       — Ничего. Правда, все в порядке.       — Вилле, очевидно, что, если ты прячешь его, значит что-то случилось.       Вилле покачал головой, все еще несмотря на Симона.       — Не смей говорить, что это что-то глупое или неловкое, типа падения с кровати, я слишком хорошо тебя знаю. Если кто-то… Не знаю, ударил тебя или что-то…       — Это произошло во время урока физкультуры, ясно? Серьезно, это не важно, все в порядке.       Нахмуренные брови будто прижились на лице Симона.       — Во время физкультуры? Как тебя вообще угораздило получить его в… — Симон отстранился, его глаза широко раскрылись, когда он посмотрел на профиль Вилле, его парень все еще не смотрел ему в глаза. — Это случилось во время физкультуры.       Вилле резко кивнул, скрестив руки на груди.       Симон почувствовал, как кровь в жилах застыла, его сердце упало в груди.       — О боже мой, боже, я…       — Симон, все нормально, — вздохнул Вилле.       Симон потряс головой, чувствуя себя немного больным.       — Нет, не нормально. Я сделал тебе больно.       Вилле протянул руку, кладя свою ладонь на руку Симона. Симон почти увернулся от прикосновения; он не был уверен в том, что заслуживал мягкого отношения Вилле к нему, не сейчас.       — Ты не сделал мне больно. Серьезно, это была просто игра в вышибалы, ясно? Я даже не почувствовал это сначала, мне понадобилось где-то два дня чтобы вообще заметить синяк.       Вилле врал ему, он это знал. Потому что Симон помнил тот момент, и он знал, что там было невозможно «не почувствовать это». Это был далеко не мягкий бросок. Он был предназначен, чтобы ударить Вилле, чтобы ему было больно. Симон забыл о том, что он вообще сделал это, слишком сильно разозлившись на Вилле, парней из Форест-Риджа и на весь мир, думая о том, чтобы еще сделать такого, чтобы убедиться в том, что все знают как он расстроен. И какая-то часть этого послужила причиной выплеснутой злости в спортзале. Выплеснутой злости на Вилле. Потом они оба ругались в раздевалке, и он забыл обо всем этом. И теперь последствия всего этого были перед его лицом, в то время как Вилле пытался его успокоить.       — Мне жаль, Вилле, — прошептал он, шмыгая носом, когда снова посмотрел прямо синяк.       — Все в по…       — Хватит говорить это! Это не нормально! Я был зол, и я сделал тебе больно. Намеренно. А потом я просто, блять, забыл об этом.       — Ты имел полно право злиться, — сказал Вилле, противореча тому, как назвал Симона лицемерным в раздевалке. Симон потряс головой.       — Боже, Вилле, это не оправдание тому, как я буквально тебя ударил. Прости меня. Боже, почему ты не сказал мне об этом раньше?       Вилле вздохнул, пододвигаясь ближе. Симон подавил желание отступить, зная, что если он это сделает, его парень все равно последует за ним. Он позволил Вилле заключить его в плен своих рук, наслаждаясь тем, как крепко Вилле его обнимал.       — Потому что я знал, что ты так отреагируешь. Симон, это… Слушай, мне было плохо больше эмоционально, чем физически. Меня задело, когда ты ударил меня, и, знаешь, синяк очень нежный и болезненный, но меня больше задело то, что ты был достаточно зол, чтобы ранить меня, понимаешь? А потом мы говорили в раздевалке и я понял, что ты был больше зол на ситуацию, чем конкретно на меня, и где-то во время обеда я понял, что ты не хотел этого. Так что когда я заметил синяк, я не хотел говорить тебе, потому что знал, что ты будешь чувствовать себя виноватым и расстроенным из-за этого. Я в порядке, Симон, честно. Все хорошо.       Симон почувствовал слезы в глазах. Он не был уверен было ли это из-за того, как Вилле пробрался в его голову, или из-за чувства вины, или от того, как губы Вилле прижимаются к его плечу, все еще невероятно любящие и сладкие, несмотря на острые углы и характер, которые Симон показал ему всего неделю назад.       — Я не должен был делать тебе больно. Я был зол, но я не должен был. Я знаю, что мои эмоции иногда берут верх надо мной… Но я не должен был допустить этого.       — Это нормально иногда выплескивать свой гнев.       Результаты терапии его парня были настолько очевидны и проявлялись так ярко, что Симон чуть не засмеялся.       — Нет, только не на тебя. Я не хочу делать тебе больно. Никогда.       Наблюдая за тем, как характер его отца, разбавляемый алкоголем и наркотиками, разрушает его брак с Линдой, Симон понимал, что это может сделать с его отношениями.        — Мне чертовски жаль, Вилле. Я стану лучше. Вилле затих на секунду, а затем поцеловал Симона в его кудряшки.       — Я прощаю тебя.       Симон думал, что Вилле слишком легко прощал. Тем не менее, эти слова немного облегчили ту боль в груди, распутав тот клубок вины.       — Я очень рад, — прошептал Симон, передвигая свои руки, чтобы упереться в надежные, защищающие его, руки Вилле. — И ты прав. Я не хотел тебя ранить. В том момент это так и было, но сейчас… Боже, поверить не могу, что сделал это.       — Эй, я серьезно. Это был хороший бросок.       Симон посмеялся над этим.       — Конечно ты так думаешь.       — Может, еще полежим? — Вилле хмыкнул. — Автобус, который тебе нужен, придет через час и я бы очень хотел провести это время с тобой.       Этот мальчик и правда был больше, чем Симон, по его мнению, заслуживал.       Он кивнул, с легкостью спускаясь вниз, когда Вилле начал наклоняться назад, падая на подушку. Он удобно устроился в руках Вилле, прижимаясь в его левой стороне так, чтобы его голова легла на здоровую руку и закинул одну руку Вилле на талию.       В счастливом блеске последних трех дней, Симон научился игнорировать проблемы, которые нависли над ними. По правде же, им еще нужно разобраться со многими вещами, когда дело дойдет до Августа, Сары, Маркуса и Монархии. Также им есть над чем поработать в их отношениях. Остаточная боль, их прошлое ужасное отношение друг другу, то, чем станут их отношения теперь, когда они не прячутся. Только мысли об этом всем казались удушающими.       Но сейчас, когда их руки обвивали друг друга, казалось, что со всем этим можно справиться. Покрывало прощений, заботы и любви, которое окутывало их, твердило Симону, что их маленький пузырек счастья никогда не лопнет, даже если их борьба и проблемы пытались его лопнуть. Симон все еще чувствовал себя ужасно виноватым и расстроенным, но он знал, что Вилле становится легче и он чувствовал, как Вилле делает легче ему самому.       Солнце все еще пробиралось сквозь шторы, и Вилле все еще сиял, когда лучи попадали на него. Симон все еще не мог оторвать от него глаз.       Рош была бы права, говоря, что Симон слабак с этим мальчиком.       Фелис была бы права, говоря, что они оба рохли.       И он действительно был по уши в него влюблен.