Между влюбленностью и одержимостью

      — Мне кажется, я влюблен в него.       Слова эти прозвучали тихо. Очень скоро они растворились в замкнутом пространстве ванной комнаты. Киллуа повторил их, все также тихо и неуверенно. Никто не мешал ему сказать их громко, даже выкрикнуть, но нет, его сил хватило лишь на слабый шепот.       — Я влюблен в него.       Теперь без «кажется». Хотя до конца Киллуа уверен не был. Он уже давно не обладал уверенностью совершенно ни в чем. Все вдруг стало таким сложным и запутанным. Каким-то неправильным и будто бы неестественным. Свет лампочки воспринимался слишком белым и в то же время ярко-синим. Керамическая поверхность умывальника под пальцами была слишком холодной, словно сделанной изо льда. Трещины на плитке напоминали корни каких-то причудливых, несомненно ядовитых, растений.       Киллуа сильнее сжал ободок умывальница руками и поднял голову, встречаясь взглядом со своим отражением в зеркале. С волос стекала вода. Капли падали на щеки и медленно скользили вниз, с глухим стуком ударяясь о пол. Слишком сильно походило на слезы, но Киллуа не плакал. Не плакал уже очень давно. Теперь ему было даже весело.       Уголки губ приподнялись вверх, и глаза загорелись нездоровым блеском.       — Я влюблен в него, — уже в который раз повторил Киллуа и рассмеялся.       Рассмеялся в голос, откинув голову назад. Резко, так, что хрустнула шея. Он смеялся так, будто услышал самую смешную шутку в своей жизни. Впрочем, может это и была шутка. Очень жестокая, но по-своему забавная.       Киллуа влюблен в Гона, влюблен уже очень давно. Это и вправду звучало смешно. Но не смешно, в понимании весело, скорее нелепо и несуразно. И все же смеяться хотелось, что Киллуа и делал. Не в силах взять себя в руки, да и не видя в этом особого смысла, он позволил истеричному смеху вырываться из груди.       В какой-то момент смех сменился криком, надрывным и протяжным. И плечи дрожали слишком сильно. Киллуа сделал несколько шагов назад, упираясь спиной в стену. Кафельная плитка оказалась холодной и скользкой. Он вздрогнул невольно, но не отошел, лишь сильнее вжался спиной в стену, словно ища в ней какое-то убежище, и сполз на пол. Тот был таким же холодным.       Истерический смех продолжал рваться наружу, но Киллуа ничего не пытался с этим сделать. Возможно, ему правда было весело.       Оказавшись на полу, он поморщился, не столько от холода, сколько от яркого бело-синего света, режущего глаза. Три лампочки висели прямо над зеркалом. Свет рассеивался как-то странно. Темнота окутывала небольшую душную комнату, и только над умывальником зависло пятно света. Это было также странно и неестественно, как и все вокруг.       Кажется, Киллуа больше не смеялся, когда вновь посмотрел в зеркало. Из мира зазеркалья на него продолжало смотреть отражение. Оно сжимало пальцами умывальник, слегка раскачивалось из стороны в сторону и повторяло:       — А ты ведь реально влюблен в него. Настолько сильно, что граничит с одержимостью. Но ты знаешь, что он далеко, как знаешь и то, что между вами ничего не будет и, — отражение широко улыбнулось, хищно обнажая зубы, — кажется, ты сходишь с ума.       Без «кажется». Хотя бы потому, что Киллуа никак не мог видеть свое отражение в зеркале, сидя на полу. Но он видел, и почему-то это казалось забавным. Киллуа вновь согнулся пополам в приступе истеричного смеха.       Раньше он пытался понять, что и когда с ним случилось. Но больше нет. Догадки растворились в череде трудных, но таких счастливых лет детства. И все же иногда Киллуа возвращался к вопросу о том, когда понял, что влюблен в Гона. Порой интересовало его и то, почему он вообще интерпретирует свои чувства, как влюбленность. В дурацких фильмах, что Киллуа смотрел по телевизору от нечего делать, влюбленность, чаще всего, преподносили, как нечто светлое и прекрасное, как нечто, от чего бабочки порхают в животе, а сердце замирает. И это не имело ничего общего с тем, что испытывал он. У Киллуа не было никаких бабочек, только всепоглощающая пустота. И сердце его не замирало, оно просто переставало биться.       Быть может коварное отражение право? Может его влюбленность в Гона действительно граничит с одержимостью? Впрочем, плевать. Киллуа было все равно, каким словом называть то, что заполняло его мысли и медленно пожирало изнутри. Разве что слово «влюбленность» более доброе и возвышенное, более применимое к Гону. Слово «одержимость» имело грязный окрас, использовать его не хотелось.       В любом случае, Киллуа хотелось быть с Гоном. Когда-то он стремился к этому из искренней дружбы. Встретив Гона, Киллуа, ослепленный его сиянием, последовал за ним. Они вместе преодолели множество трудностей, они стали по-настоящему близки. В те дни солнце светило ярко, и Киллуа был уверен, что это навсегда. Гон лучезарно ему улыбался, и Киллуа улыбался в ответ. Тогда они правда были лучшими друзьями.       А потом, касаясь костей, обтянутых тонким слоем обугленной кожи, Киллуа, кажется, понял, что дружба ему не по нраву. Наверное, именно в тот момент, когда он чуть не потерял Гона, Киллуа понял, что хочет большего. Хочет чего-то, выходящего за рамки дружбы. Хочет… любви?       Первое осознание собственной влюбленности смешалось в памяти Киллуа с едким больничным запахом, пропитанным осознанием неизбежности смерти.       Однако смерти удалось избежать. И Гон, улыбаясь тепло, так как умеет только он, побежал навстречу к цели всей своей жизни — к своему отцу. А Киллуа понял, что ему чертовски больно.       Он знал, что никогда не расскажет Гону о том, что чувствует. Не из-за страха, даже не из-за презрения или осознания ненормальности собственных желаний. Просто Киллуа понимал, что так будет правильно. Только объяснить это никак не мог. Но нужны ли объяснения, когда и без них понятно, что их пути разойдутся? Гон остается с отцом, а Киллуа, вдруг найдя собственную цель в жизни, отправится в путешествие вместе с сестрой. Перед каждым из них лежал целый огромный мир, но места для любви в нем, к сожалению, не нашлось.       При расставании Гон пообещал, что они еще обязательно встретятся. Однако Киллуа почему-то уже тогда знал, что этого не произойдет. В тот момент он понял многое, но сейчас, сидя на холодном полу в ванной, смог воссоздать в памяти только отголоски липкого осознания того, что детство кончилось. Киллуа больше не был ребенком. А Гону, чей силуэт скрылся в густой дымке неизбежно наступающего будущего, так и осталось четырнадцать лет.       Ему всегда будет четырнадцать. Именно такой образ отпечатался у Киллуа в подсознании. Именно в такого Гона он влюбился. Именно о нем Киллуа мечтал, порой испытывая стыд за собственные мысли.       А ему самому уже давно было не четырнадцать. И Гону, по правде говоря, тоже. Иногда Киллуа искренне не понимал, почему думает о Гоне так, как будто тот умер. Не понимал, почему так свято уверен в том, что они больше никогда не встретятся. Они ведь переписывались, пусть и не часто. Гон иногда отправлял свои фотографии, подтверждающие, что он жив, что он все еще реален. Но…       Киллуа понимал, что даже если когда-нибудь судьба вновь сведет их, его влюбленность так и останется безответной. Не потому, что Гон не ответит ему взаимностью, а потому что она предназначается другому Гону, тому, с которым они расстались одним солнечным днем. Тому Гону, что обречен навсегда остаться в прошлом.       Было ли это глупо? Определенно да. Киллуа прекрасно понимал, какой он идиот. Хотя, чем больше дней, месяцев и лет проходило, тем больше он убеждался в том, что он не идиот, он — сумасшедший, помешанный на влюбленности в образ из детства. Сумасшедший, с явной склонностью к мазохизму. Ведь, не будь у Киллуа этой склонности, он бы не заставлял себя страдать. Но он заставлял. И это было глупо. А еще очень смешно.       Киллуа продолжал смеяться, не в силах успокоиться, а отражение все также смотрело на него из зеркала и укоризненно качало головой. Кожа от холода покрылась мурашками. Наверное, сразу после душа стоило вытереться и пойти в кровать, а не предаваться самокопанию перед зеркалом. Но уже поздно. Пока не станет легче, Киллуа будет смеяться, сидя на ледяном полу.       А ведь когда-то он плакал. Первое время после расставания с Гоном, Киллуа по ночам приходилось зажимать рот рукой, чтобы Аллука, спящая на соседней кровати, не проснулась от слишком громких всхлипываний. Долгие часы он глотал слезы, думая о том, что хочет быть с Гоном, хочет обнимать его, целовать, забрать к себе и не отпускать никогда.       Теперь Киллуа думал о том же. Только слез больше не было, как и Аллуки, чей сон нужно беречь. Они не путешествовали вместе уже давно. Если на то пошло, то Киллуа вообще больше не путешествовал, он просто бесцельно жил в этой неуютной квартире, где по стенам в ванной комнате тянулись причудливые трещины, а над зеркалом висели три лампочки, светящие бело-синим светом.       Одна из них жалобно моргнула, но после вновь загорелась, словно намекая, что ее дни еще не сочтены. Посмотрев на лампочку, Киллуа выдохнул с облегчением, и сердце забилось ровнее. В зеркале больше ничего не отражалось.       Самое время было встать, промокнуть влажные волосы полотенцем и, насильно избавившись ото всяких мыслей, пойти спать, но Киллуа требовалось некое завершение пережитой истерики. Он не знал, что заставило его поступить подобным образом: то ли влюбленность, то ли одержимость, то ли пресловутая склонность к мазохизму. Длинными ногтями Киллуа впился в собственные плечи, разрезая кожу. Из ран тут же потекла теплая липкая кровь, и он усмехнулся. Это было больно, но не так больно, как быть влюбленным в Гона.       Точнее не в Гона. В воспоминания о нем.       Киллуа отдал бы многое за то, чтобы еще хоть раз увидеть его.       Он отдал бы все.       Ногти сильнее вонзились в плоть, и крови стало больше.       Спустя время голова начала кружиться. Киллуа блаженно выдохнул и прикрыл глаза, позволяя себе на несколько мгновений распрощаться с сознанием и окунуться в мечту.       Там, в мечте, под босыми ногами была зеленая трава, покрытая утренней росой. Солнце поднималось над горизонтом. Его лучи грели, но куда теплее делалось от руки Гона, что сжимала ладонь Киллуа. Они стояли совсем рядом и встречали рассвет. Им обоим вновь было четырнадцать.       Киллуа неуверенно дернул руку, заставляя Гона посмотреть на себя. Почувствовал, как лицо становится красным от смущения, но все равно сказал:       — Мне кажется, я влюблен в тебя.       Гон улыбнулся.       — Без «кажется», — позже добавил Киллуа.       — А я в тебя, — ответил Гон.       Свободную руку он положил на плечо Киллуа, поднялся на носочки и коснулся его губ своими. Отвечая, на поцелуй, Киллуа неосознанно прикрыл глаза. Он знал, что все исчезнет, стоит ему открыть их вновь. Он чувствовал, как кровь течет по коже. Он понимал, все это не по-настоящему. Все, кроме безумия, возникшего между влюбленностью и одержимостью.       Оно были настоящим. И от него было хорошо. И до наслаждения больно.