я продолжаю выбирать тебя

      Еще месяц назад все, вроде бы, налаживалось.       По крайней мере, Чанбину так казалось. Он хотел верить, что ледяная стена, которую они выстраивали между собой на протяжении нескольких месяцев, начинает таять под робкими лучами солнца, зовущегося «cause I like you». Но, кажется, он ошибся.       Тренировки, ставшие более длительными и более утомительными, лишали группу последних сил, а нависший над всеми дамокловым мечом неминуемый скандал лишь подливал масла в и без того разгоревшийся огонь.       — Сынок, мы хотим, чтобы ты начал встречаться с какой-нибудь хорошенькой айдолкой. Но так, чтобы без лишних глаз и ушей, и лучше, если она будет из твоей компании. Хевон нам нравилась, но ты сказал, что…       Дальше слушать Чанбин не стал. Не мог. Они снова давили на него, заставляя заводить отношения с кем-то, кто ему даже не симпатичен. Он любит родителей, действительно любит, но порой их требования выходили за все рамки. Джэхи почему-то могла встречаться с теми, кого они не одобряют, а вот он — нет.       — Хорошо, мам. Я попробую решить этот вопрос. Но у меня есть условия.       — И какие же?       — Если девушка, которой я предложу отношения, откажет, вы не будете приставать с этим вопросом ко мне еще полгода.       Он видел, как губы отца сжались с тонкую белую полоску, поэтому перевел взгляд на мать. Их с отцом женитьба, навязанная родней, научила ее не рубить с плеча и давать шанс на счастье собственным детям. Именно она убедила родителя в том, что сыну все-таки стоит заниматься любимым делом, а не прозябать в престижном университете за изучением ненавистных дисциплин.       Мама прокашлялась, мягко положила руку на плечо отца.       — Дорогой, я думаю, нам стоит согласиться. У него впереди сложный период работы, давай дадим ему немного… подышать.       Чанбин прикрывает глаза, со злостью пытаясь отогнать неприятный эпизод из недавнего прошлого. Он бьет кулаком по подушке, отчего ее форма меняется, и низко рычит. Ответственность перед родителями, которую он сам на себя возложил, синей нитью тянется через всю его карьеру айдола, как электропровод, который нетрудно перерезать, и все вмиг рухнет.       В комнате темень, хоть глаз выколи, и лишь из коридора через крошечную щель на пол ложится луч света. Он смотрит на четко очерченную линию, раз за разом прокручивая в голове строки самой важной, без преувеличений, песни в его жизни. Возможно, спустя какое-то время он будет смеяться с того, какое огромное значение он придавал ей, но точно не сейчас. На кон приходится ставить слишком много. Он сам как будто вставляет между своих ребер лезвие, несколько раз проворачивая его в плоти. Это так больно, оказывается, когда есть что терять. Когда есть кого терять.       Он прислушивается к тихим шагам в коридоре — наверное, кто-то из младших возвращается в комнату после душа. Но нет: тонкая полоска света вдруг становится шире, и он заставляет себя поднять голову.       — Хен, можно войти? — спрашивает Сынмин настороженно.       Чанбин хмыкает. Не то чтобы он не рад видеть Кима, но наслаждаться самокопанием и самоуничижением он обычно предпочитает в компании Минхо, который с охотой всегда подбрасывает еще больше пищи для размышлений, как дрова в костер.       — Проходи, — кивает он, принимая вертикальное положение. Голова слегка кружится от резких движений.       Сынмин садится на пустующую сегодня целый день кровать Феликса.       — Хен, я не хочу показаться грубым или лезть не в свое дело… Хотя, кому я вру, все происходящее как-никак касается всех нас, — он шумно втягивает воздух через зубы. — Ты в курсе, что Енбоки слышал, как ты предлагал Рюджин встречаться?       Бум.       Лезвие между ребрами проворачивается еще сотню раз, прежде чем Со осознает, что глаза застилает влага.       Если Боки захочет сбросить его сегодня с балкона, он даже не будет противиться.       — Предугадывая вопрос, скажу, что и ее отказ он тоже слышал. Но, — Сынмин делает паузу, и в его глазах сверкает стальной блеск. — Если с ним что-то случится, я не посмотрю на то, что ты мой хен.       Чанбину становится не по себе от его прямолинейности. Он сглатывает тяжелый ком, провожая Кима глазами к двери. Прежде, чем выйти, младший оборачивается и смотрит на него таким тяжелым взглядом, что Со чувствует, будто его придавливает к земле огромный валун. Полоска света возвращается к прежним размерам, а бремя неоправданных ожиданий тянет на дно.       «Нет таких цензурных слов, чтобы описать, какой ты идиот». Так бы сказал Минхо. Но, судя по тому, что Ли ни разу сегодня не заглянул в его комнату, дело было совсем худо.       Еще месяц назад все, вроде бы, налаживалось. Но сегодня, в эту самую минуту, начавшая было таять, ледяная стена становится еще выше и толще, чем была. Все обещания и попытки сгладить углы идут крахом, растворяются в мутном болоте из страхов и чужих, не принадлежащих ему, желаний. Он тонет в трясине, тщетно пытаясь ухватиться за спасительную соломинку, но вокруг лишь сырой туман и никого, кто бы мог прийти на помощь.       Боки ускользает от него с каждой минутой, с каждым словом и предложением, которое он только осмеливается сказать ему в попытках загладить вину и оправдаться. Когда-нибудь может наступить момент, когда «Боки» исчезнет и вернется «Феликс» — тусклое отражение его самого, выгоревшее и сломленное. Он не хочет, чтобы это произошло.       Сжимает подушку в руках. Закусывает губу до боли. Зажмуривает глаза, ощущая, как теплые соленые капли ударяются о ключицы и сразу становятся холодными, как лед. Воздух вокруг как будто сжимается, не давая ему сделать вдох. Он заперт в темноте и не знает, как из нее выбраться.

***

      — Еще раз.       Пот стекает по рукам, собираясь в маленькие лужицы на паркете в танцевальном зале. Они уже битые полдня без перерывов репетируют этот гребаный номер для нулевого эпизода Kingdom, и после каждого нового прогона все восемь валятся на пол, чтобы отдышаться и вдохнуть остатки прохладного воздуха. У Чанбина болит уже даже то, что априори не может болеть при физических нагрузках, но он заставляет себя встать и занять исходную позицию.       Их не отпустили домой даже на Лунный Новый год, заставляя репетировать с утра до ночи танцы, а когда выдавались свободные два-три часа времени, трирача отправлялась к продюсерам компании, чтобы поработать над аранжировками ко всем подряд этапам этого проклятого шоу. От результата зависит их существование как группы, и условия, выставленные лично Пак Джиненом, выходили за все возможные рамки.       Держаться в тонусе весь экстрим сложившейся ситуации не помогал. Распространявшиеся слухи о скандалах добивали сверху. Все они раздражались с полпинка, скалясь, как бешеные гиены, неосознанно обижали друг друга.       — Еще раз!       И снова по кругу прогон хореографии, ошибки в позициях, не те движения, усталое лицо Минхо, потирающего бок — наверняка дает о себе знать старая травма.       Чанбин не сразу понимает, что кричит. Реальность скрыта за плотной завесой вакуума, черно-белого, как тротуарная плитка вокруг его дома в Йонъине. Тупая боль в висках так невыносима, что хочется окунуться в прорубь и замерзнуть насмерть, чтобы больше ее не чувствовать.       Он резко замолкает, понимая, что не узнает свой собственный голос, слишком злой и сердитый. Кому адресован его гневный спич?       Только бы не Боки.       Разум и сердце кричат в унисон, когда Феликс говорит ему что-то с очевидно осуждающим осуждающим лица. Но, судя по тому, что никто не уходит, хлопнув дверью, все не так страшно.       Страшно лишь Чанбину.       Еще несколько часов адских танцев — и они возвращаются на минивэнах в общежитие. Никто не говорит ни слова. Со пялится в окно на занимающийся рассвет и в растерянности пытается вспомнить, что наговорил в зале для практики. Солнце выкатывает из-за горизонта свои розовато-желтые бока, но Чанбин продолжает смотреть на то, как оно все выше поднимается в небо и не может отыскать в памяти ничего.       По общему голосованию Со идет в душ последним, и, чтобы не уснуть, растягивается на диване в гостиной. Ребята один за другим принимают душ, и из-за усталости этот процесс затягивается. Чанбин не замечает, как засыпает. Кто-то тормошит его за плечо, и он с трудом разлепляет глаза.       — Хен, твоя очередь, — шепотом говорит Енбок.       Со открывает рот, чтобы что-то спросить, но младший опережает его:       — После того, как закончишь, зайди на кухню.       Ликс так шустро уходит в комнату, что Чанбину кажется, что у него появился турбо-ускоритель.       Зайти на кухню? Вопрос остается без ответа, ведь дверь в их общую комнату плотно прикрывается с тихим звуком. Со соскребает себя с дивана, ощущая невыносимую боль во всех мышцах, и плетется в ванную.       Енбок не улыбался, когда будил его. Да и тон его голоса был очень далек от дружелюбного, но все же Чанбину удалось уловить в его поведении какую-то нервозность. Неловкость. Он вдруг вспоминает слова Сынмина. «Если с ним что-то случится, я не посмотрю на то, что ты мой хен». Горячая вода обжигает кожу, раскрашивая ее в розовый цвет, и Чанбин почти задыхается от пара, заполнившего ванную. Он наспех надевает чистую одежду и пулей вылетает в коридор, жадно глотая воздух.       Грудь сдавливают тиски, раскаленные до предела, и он снова чувствует, как трясина тянет его на дно. Хватается за стену, чтобы не упасть, и прислоняется лбом к прохладной поверхности.       — Хочешь, чтобы он тебя ненавидел до конца своих дней? Хочешь, чтобы группа развалилась?       — Чанбин-щи, мне не нравится ваше поведение. Вы же знаете, чем это вам грозит?       — Бин, подумай о группе. У нас уже есть одна пара. Хочешь поставить всех под удар?       — Сынок, мы хотим, чтобы ты начал встречаться с какой-нибудь хорошенькой айдолкой.       Злость и безысходность смешиваются где-то глубоко внутри, давя на грудную клетку, в последний раз проворачивая лезвие. Он делает шаг по направлению к коридору.       — После того, как закончишь, зайди на кухню.       Голос Енбока, родной до дрожи, командует в голове, и он бредет сквозь мрак общежития на единственный источник света — кто-то оставил включенными лампочки на вытяжке. Завернув за угол, он внезапно слышит приятный аромат выпечки и шоколада, и лишь затем замечает на обеденном столе плоскую бирюзовую тарелку.       Брауни. Покрытые сливочным кремом и выложенные в хаотичном порядке. Еще теплые, даже горячие, будто пять минут назад они находились в печи.       Колени поджимаются, и он на полусогнутых делает два шага к столу, падая на не задвинутый стул. Придвигает к себе тарелку с неприятным скрежетом. Тело становится тяжелым, как свинец, но он встает, чтобы поднести брауни к свету.       «I keep choosing you», читает Чанбин на маленьком клочке бумаги, затерявшемся среди все еще теплого печенья. Он стоит посреди кухни с подносом в руках, пялится на выведенные рукой Феликса буквы и не понимает, как младший находит в себе столько сил делать это.       Со достает смартфон из пижамных штанов, чтобы открыть переводчик, и на экране блокировки видит дату.       14 февраля.       День Святого Валентина.       «Я продолжаю выбирать тебя», гласит надпись на записке.       Слезы застилают глаза, реальность размывается, а он так и остается стоять: в одной руке — тарелка с остывающими брауни, в другой — яркий дисплей с открытой страницей гугл переводчика.       Хаотичность мыслей крушит изнутри, заставляя голову, и без того тяжелую и больную, кружиться. Чанбина клонит в сторону, и он едва не оступается, когда чувствует прикосновение ладоней к спине. Маленьких. Теплых.       Он пытается сделать вдох, но не может.       Удерживающий его на месте Енбок подходит чуть ближе. Осторожно, со страхом прислоняется лбом в местечко между лопаток, и дышит открытым ртом. Он молчит; Чанбин вновь пытается сделать вдох, и на этот раз у него получается, хоть и с трудом. Воздух заходит в легкие прерывисто и очень тяжело. В глотке невысказанные эмоции и чувства собираются в огромный комок, который он не может глотнуть.       Проходит минута, две. В общежитии стоит абсолютная тишина, все давным-давно спят. Гладкая поверхность тарелки начинает фантомно жечь ладони, и Чанбин с огромным усилием ставит ее на столешницу рядом с плитой. А затем разворачивается к Енбоку лицом.       Младший поднимает глаза, убирая руки за спину. Тень падает на половину его лица, но Ли, кажется, хочет полностью раствориться в темноте. Со не препятствует этому, и Ликс ныряет во мрак гостиной, останавливаясь на приличном расстоянии. Все еще держит руки за спиной.       Сердце замедляет свой ход, бьется об ребра глухо и очень мучительно.       — Боки, — хрипит Чанбин, второй раз за сутки не узнавая свой голос — слабый, нерешительный. — Когда все это закончится, я… Я дам тебе ответ. Обещаю.       Очередное обещание.       — Не уверен, — шепчет Ли и, прежде чем старший что-то скажет, скрывается за дверью их общей комнаты.       Чанбин остается в одиночестве.       Сердце сжимается и разжимается, будто не хочет, не может перекачивать кровь по артериям.       «Нужно во что бы то ни стало выпустить песню, иначе я потеряю его навсегда».