любовь

Первое, что Сынмин замечает, когда просыпается, это невероятное спокойствие, когда за последнюю неделю он буквально просыпался в поту и с невыносимой болью. Ему спокойно на душе, в голове порядок, а боли в теле максимально незаметные. Это вводит Сынмина в небольшой… ступор. А потом до него доходит, что он дышит сладким запахом. И этот запах не от кофты, которую он прижимал к себе, с которой аромат уже выветривался — этот запах действительно оглушающий, сбивающий с ног, и он забивает все легкие Сынмина. И кровать под его телом и лицом совсем не мягкая. Наоборот, твердая, и слишком удобная, чтобы от нее можно было оторваться, он даже чувствует, как кто-то гладит его по волосам — осознание этого заставляет его поднять голову. В первое мгновение он вообще ничего не понимает. Во второе не может поверить своим глазам, а в третье оказывается шокирован. Хван Хенджин лежит на его кровати, улыбается и нежно смотрит на него, обнимая и, кажется, не собираясь отпускать; его запах остается на теле Сынмина, постель пропиталась им, и омега не совсем уверен, что этот запах отстирается с простыней — он вообще не уверен, что здесь делает альфа (если это его течный разум не создал иллюзию и галлюцинацию любимого альфы от горя и одиночества). — Привет, — голос у Хенджина мягкий и больно счастливый, когда его ладонь тянется к лицу Сынмина и заводит пряди волос назад, — как ты себя чувствуешь? Сынмин сейчас не может понять, правда это, сон, или же его мозг настолько травмировался от отказа Хенджина, что сейчас создал галлюцинацию с альфой — но все прикосновения старшего, его взгляды, полные любви, и запах слишком реальный и слишком хорошо ощущаются на омеге. Он глупо моргает и не может вымолвить ни слова. — Тебе, наверное, нужно еще поспать, — длинные пальцы зарываются в слегка потные волосы и гладят кожу головы — Сынмин невольно расслабляется и позволяет себе размякнуть на крепком теле и чуть ли не мурлыкать. Он, наверное, спит. До его ушей доходит мягкий любовный смех, и он поднимает уже успевшую опустить на чужую грудь голову: Хенджин улыбается и с нежностью смотрит на него. — Нет, ты не спишь. Сынмин хмурит брови после слов Хенджина и не может понять, что на самом деле реально, а что плод его воображения и несбывшихся мечт. — Погоди, что… — его голос хриплый и уставший, в нем сквозит недоумение. Хенджин не может оторвать любящего взгляда с омеги, который сейчас похож на потерянного щенка — ладонь спускается с головы и находит свое место на щеке Сынмина. — Я знаю, это странно, — Хенджин поглаживает еще чуть-чуть, Сынмин едва успевает осознавать, что происходит, когда его прижимают обратно к груди, — отдохни еще немного. И Сынмин забывает обо всем, пока слушает мерное сердцебиение альфы и пока руки поглаживают его по волосам, он вдыхает сладкий запах и впервые за месяц успокаивается. Ладно, это не выглядит как сон — по крайней мере, он не может быть таким реалистичным. Вязкий как патока и явно замедленный разум Сынмина допускает мысль, что Хенджина на самом деле пинками заставили сюда прийти — да, Джисон как раз куда-то уходил… Чанбин и Джисон сговорились и заставили Хенджина идти к течному Сынмину, который совсем недавно был отвергнут. Может быть, это и так, ну и пусть — сейчас Сынмин просто хочет любимого альфу рядом. Но прежде, чем он успевает уснуть, его поднимают и заставляют сесть на коленях альфы, пока тот тоже садится на кровати и серьезно (в какой-то мере даже неверяще) смотрит на него. Итак, похоже, Сынмин сказал все это вслух. — Сынмин, — произнес тот, — мне Чанбин и правда вставил пиздов, но я не из-за этого пришел к тебе. — Я тебя не понимаю, — брови Сынмина сошлись на переносице в недоумении, а руки сжались на чужих плечах. Хенджин вздохнул и обхватил своими руками узкую талию. — С четверга… с твоего признания, я многое обдумывал, — Хенджин и сам сильно хмурится, и на первый взгляд пытается расставить в своей голове все по полочкам. Сынмин выдыхает. Что ж, теперь Хенджин знает, что не бета он вовсе, а омега — может быть, поэтому он решил остаться с Сынмином, потому, что он оказался омегой и у него сейчас течка. — Ты странный, — омега все еще не в состоянии нормально мыслить, поэтому едва составляет предложения, — ты говорил, что у тебя есть омега, который тебе нравится. — Да, это так, — Хенджин прижимает лицо Сынмина к своей шее, позволяя вдыхать свой запах, — и этот омега… это же ты, Сынмин… Лицо Сынмина приобретает хмурый оттенок, он все еще ничего не понимает, и отрывается от шеи старшего. — О чем ты… — он всматривается в лицо Хенджина и видит там такое же недопонимание, — в смысле? — Это ты мне объясни, — все с таким же замешательством просит Хенджин, — почему ты… омега? Сынмин вздыхает и опускает глаза. — Слушай, это долгая история… просто быть бетой было легче, поэтому я скрывал свой вторичный пол. Прежде, чем он погрузился в воспоминания, теплая ладонь коснулась его подбородка и подняла лицо. — Не беспокойся, — тепло заливает грудь Сынмина, — ты можешь рассказать мне в любое время. Необязательно сейчас. Прикосновения, запах, голос и просто сам факт нахождения Хенджина рядом с ним успокаивает Сынмина, и он выдыхает с облегчением. — Ладно, а теперь скажи, что ты, черт возьми, делаешь в моей комнате? Теперь вздыхает Хенджин. — Где-то на втором курсе, — он сглатывает и погружается в воспоминания, — поздно вечером я встретил в университете течную омегу. Сынмин пораженно застонал на этих словах и уткнулся лицом в плечо, на что получило похлопывания по спине и крепкие сжатия на талии. — Я хотел ему помочь, но он убежал прежде, чем я даже что-либо сказал, — пересказывал Хенджин, — он мне оставил кучу таблеток блокаторов, и после этого я пытался найти этого омегу. Твой запах мне так сильно понравился, Сынмин. Но нигде больше я его не встречал и я просто грустил. Я был влюблен в омегу, которого даже в лицо не видел, и вместе с этим мне нравился ты. Который, вроде как, просто бета. Я чувствовал себя изменщиком и продолжал отрицать любые мысли о том, что ты мне нравишься. Сынмин посмеялся и продолжил слушать, чувствуя себя невероятно легко. — Я все еще пытался найти того омегу, но нигде его не было, и я отчаялся — а с другой стороны был ты, к которому меня почему-то тянуло, и в конце концов я начал присматриваться к тебе. Знаешь, весной, когда я тебе дал кофту, чтобы ты скрыл пятно на рубашке. Хенджин чувствовал себя тогда как меж двух огней — с одной стороны течный омега с самым невероятным запахом, которого он встретил два года назад, а с другой — приятный бета, к которому по неизвестной причине тянуло, и очень сильно, и он просто не мог найти себе места — не спасал ситуацию Чанбин, который конечно же все видел и подкалывал его каждый раз, как он взаимодействовал с Сынмином. — Мы стали сближаться, много общаться, и я все больше в тебя влюблялся, хотя и отрицал это. Я просто… не мог допустить мысли, что мне начинает нравиться бета, хотя я был убежден в том, чтобы найти того омегу. Все время я держал это у себя в голове, и каждый раз это одергивало меня от того, чтобы признаться тебе. Мне не нравится Сынмин, мне не нравится Сынмин, продолжал убеждать себя Хенджин с каждым разом, как общался с бетой. Может быть, если бы не его упрямство, они бы уже давно вот так сидели, а не страдали хуйней всю неделю — в частности Хенджин. — Потом я понял, что ты начинаешь мне действительно сильно нравиться. Я готов был вставать в такую рань, чтобы проводить тебя в университет, и я много думал о том, чтобы… попробовать начать с тобой. Раз уж того омегу я найти не мог, тогда почему бы просто не быть с тем, кто мне нравится и чье лицо я хотя бы видел. А потом… в среду, я поднимался к тебе, но почувствовал тот же запах, что и два года назад. Черт возьми, я бросил все и пошел к нему! Но… — Но тебя прогнал злой и агрессивный омега, — пробормотал Сынмин, — это мой хен. — Потом меня как ледяной водой окатило, — Хенджин вздохнул, — я просто… не знаю. Хенджин действительно не понимал себя. Почему между бетой, с которым он проводил большую часть своего свободного времени, и омегой, лица которого даже не видел, он выбирал второе? Он просто хочет удариться головой об стену. — Я внезапно понял, «о боже, что я делаю», и захотел просто все бросить ради омеги. Тогда я выбрал его. Сынмина должны радовать эти слова, потому что тем самым омегой он и являлся, которого Хенджин искал два года, но на душе все равно горько. Он не понимает, почему. — Вот, почему я отказал тебе в четверг. Хотя мне хотелось ответить взаимно, но я выбрал омегу. После этого вечера он — точнее, Чанбин, — получил сообщение от Джисона: Чанбин с недовольным и даже разочарованным выражением обернулся на него и показал сообщения от Хана: hann.ji: это чмо отказало сынмину какого хуя Конечно, Чанбин знал обо всем — о том течном омеге, о ситуации с Сынмином и влюбленности Хенджина — обо всем этом дерьме; и конечно же он был за Сынмина, а не за омегу, лица которого Хван даже не видел — или он знал чуть больше, чем младший альфа. Конечно, Хенджин почувствовал себя дерьмом. Конечно, ему хотелось все исправить. Конечно, он не знал, что делать. Он чувствовал себя маленьким и тупым. Где-то один день, который он не пошел на учебу, на размышления обо всем. Тогда он точно и окончательно решил. Сынмин. Не омега с прекрасным запахом, а Сынмин. Сынмин, который проводил с ним свое время, который заставил Хенджина влюбиться в него… просто Сынмин. В субботу он пошел в общежитие с одной единственной целью — просить у Сынмина прощения и признаться ему, — и как удачно, на выходе он встретил Джисона. Тот окинул его полным презрения взглядом и выгнул бровь — Хенджин должен был почувствовать себя неловко и стушеваться, но он стоял так же прямо и ровно, пока омега не заговорил: — Ну и что ты здесь делаешь? — Я пришел к Сынмину, — решительно ответил он. Джисона, однако, ответ не впечатлил: — Зачем? — Извиниться перед ним, — под пронзительным взглядом он продолжил: — и начать все сначала, если он хочет. — Ты ему отказал, — Джисон прищурил глаза, — думаешь, он захочет начать с тобой все заново? Хенджина укололи эти слова, но в лице он не изменился. — Я попытаюсь. И буду просить прощения. Я причинил ему боль и сделаю все, чтобы он забыл об этом. Джисона снова не впечатлили его слова. — Слушай, откуда я могу знать, что ты не кинешь его? Хенджин вздохнул: — Может быть, ты и не уверен, но я уверен, что не отпущу его. Джисон молча смотрел на него несколько секунд. Хенджин ни разу не дернулся, ни разу не шевельнулся под этим пронзительным взглядом, и что-то в этом, вероятно, дало Джисону знать, что настроен Хенджин как никогда серьезно. Он кинул альфе ключи от их комнаты и начал идти, пока Хенджин смотрел на ключи в недоумении. — Сделаешь ему больно — и я яйца тебе оторву. Хенджин прямо начал сиять и поспешил к комнате Джисона и Сынмина. Удивительно, но как только он оказался внутри, его оглушило запахом той самой омеги. Он сводил с ума, но Хенджин помнил, что сказал себе, поэтому игнорировал цветочный запах, каким бы настойчивым он ни был, и пошел в комнату. И в каком же он шоке был, когда источником запаха — клубок на кровати, прижимающий к себе его кофту, — оказался Сынмин. Сынмин, который и в помине не был омегой. Но запах исходил с точностью на сто процентов от него, Хенджин в этом усомниться не мог, и так и стоял перед парнем, раскрыв от удивления рот, пока омега не проснулся и не заплакал. Слова слетали с его губ сами по себе — мой омега, никому не отдам, люблю, — все это произносилось им до тех пор, пока омега не уснул в его объятиях. И вот так он оказался здесь — в кровати омеги с сидящим на его бедрах Сынмином — у которого, ко всему прочему, течка. Правильных слов было просто не подобрать. — Это пиздец, — было все, что мог сказать Сынмин. В голове вертятся слова Минхо о том, что «к хорошему эти блокаторы не приведут», и как же чертовски прав оказался Минхо. — Я был самым глупым человеком на свете, когда выбирал не тебя, а неизвестного омегу, — Хенджин улыбается и смотрит с любовью, так что Сынмин выдыхает: — Но… — начинает он, — этим омегой оказался я, и здесь, в комнате, ты ведь выбрал его? Хенджин недоуменно заглядывал в глаза, прежде чем его губы растянулись в улыбке: — О, Сынмин, — его рука накрыла щеку омеги, — в конце концов, даже здесь, в комнате, я все равно выбрал тебя — тихого бету, которому так глупо отказал, а не течного омегу. Я выбрал Сынмина. Хенджин говорил эти слова так искренне, что Сынмин не мог не поверить — альфа не мог лгать с таким теплым взглядом, с такой любовью в голосе. Хенджин выбрал его. Фактически признался ему в чувствах. Вся эта информация наваливается на Сынмина, его мозг пытается все переварить в кратчайшие сроки, но получается тяжело, когда он смотрит прямо в наполненные любовью и обожанием глаза альфы. Что ж, этого хватает, чтобы заставить Сынмина плакать. Слезы текут по щекам и он опускает голову, всхлипывая. Хенджин подрывается и обнимает его, прижимая к себе так сильно, как только может, выпуская свой запах и бормоча на ухо всякую ерунду о том, что Сынмин должен только сказать, и он получит все, что только захочет, или Хенджин врежет любому, кто обидел Сынмина. — Не надо, — шмыгает носом Сынмин, — не надо никого бить… просто обними меня. Хенджин на секунду замирает — а потом рассыпается в мягком смехе и прижимает омегу к себе, не отпуская. — Сынмин-а, — начинает он, — не волнуйся. Теперь я буду обнимать тебя тогда, когда ты только захочешь. Сынмин успокаивается и наслаждается присутствием альфы, его руки поглаживают по волосам, а запах корицы остается на его теле. Сынмин не может поверить в свое счастье, и он буквально мурчит от удовольствия, пока одна фраза не срывается с чужих губ: — Я теперь твой. А ты — мой. И внезапно Сынмин вспоминает, что у него течка и он находится в присутствии любимого альфы, а его запах забивает все легкие, сводя внутреннего омегу с ума. Его цветочный запах становится слаще, смазка начинает скапливаться в его заднице, возбуждение скапливается в животе и он выдыхает, ерзая на коленях у альфы. Тот сжимает его бедра руками, когда понимает, что происходит, но не прежде, чем Сынмин отрывает свое лицо от шеи старшего и скулит: — Хенджин, — выдыхает он, — альфа… помоги мне. И это все, что надо Хенджину, чтобы потерять последние остатки самообладания. Его взгляд темнеет и пробирает до костей, Сынмин успевает только судорожно выдохнуть перед тем, как его валят на постель. Пухлые губы наконец накрывают его, мурашки бегут по всему телу, когда омега чувствует на своих губах желаемое тепло, и он позволяет себе растечься под крепким телом. Руки Хенджина касаются мягкой кожи на животе, талии, бедрах, он прижимает к себе крепче и не отрывается от губ, наоборот, с каждой секундой целует глубже, будто никак не может насытиться ощущением губ Сынмина. Тот удовлетворенно стонет в поцелуй и обнимает Хенджина сзади за шею. Боже, это действительно происходит… Сынмин скрещивает ноги за чужой спиной и жмется ближе, оставляя на всем теле альфы свой запах — осознание того, что от Хенджина теперь за километр несет его запахом, заставляет его мурлыкать. — Сынмин-а, — судорожно шепчет Хенджин между поцелуями, когда отрывается на секунду, чтобы приникнуть к омежьим губам обратно. В комнате становится вдруг еще жарче, и Сынмину хочется скинуть с себя всю возможную одежду, — мой… «Мой», без конца проносится в голове, весь воздух спирает от того, что Хенджин назвал его своим. Сынмину трудно дышать. Он скулит и начинает тереться своим пахом о чужой, и Хенджин от этих действий рычит в поцелуй и прикусывает нижнюю губу. Губы спускаются к шее по подбородку и там оставляют следы и укусы, нос проводится по пахучей железе, и альфа рвано вдыхает сладкий запах. — Такой хороший, — он глубоко дышит на шее омеги, — и весь для меня, — рычит и кусает за кожу, заставляя вскрикнуть. — Хенджин… — руки зарываются в мягкие волосы и тянут — Сынмин не знает, пытается он оттянуть голову Хенджина от его шеи или же прижать ближе, но в любом случае у него ничего не получается. Хенджин по-животному рычит и не может насытиться омежьим запахом, оставляет свои следы и запах по всему периметру шеи, а руки шарят по всему телу тоже судорожно, пытаясь получить все и сразу. Сынмин и не думал, что Хенджин может быть таким ненасытным и собственническим. Он все еще потирается своей промежностью о чужой пах и громко стонет, когда желанные руки сжимают ту или иную часть его разгоряченного тела, а губы и клыки все еще издеваются над его шеей — то, чего он так отчаянно желал в такие дни, когда был мокрым и отчаянным, и сейчас он получил абсолютно все. А Хенджин и не против дать еще больше. Его руки проникают под кофту и касаются горячей кожи — чувствительный и возбужденный Сынмин выгибается навстречу этим рукам и стонет «еще», и тогда пальцы находят соски. Сынмину еще никогда не было так приятно, как сейчас. — Хенджин… — стонет он, закрывая глаза от удовольствия. Подол его кофты задирают до горла, и тогда губы спускаются к торсу. — Такой нуждающийся, — бормочет в кожу. Зубы проходятся по линии пресса и достигают живота, Хенджин горячо дышит в чувствительную кожу и смотрит в лицо омеги исподлобья. Сынмин крупно дрожит и не может сдержать своих стонов — не тогда, когда Хенджин каждым своим действием доводит до крайности. Внизу живота все сворачивает от желания и возбуждения, конечности сводит, а пальцы поджимаются, когда языком Хенджин проводит по животу. Он находит в себе силы подобрать подходящие слова и произнести их: — Хенджин… — тот мычит, не отрываясь от живота, — пожалуйста… коснись меня… Хенджин все понимает, а потому отрывается и стягивает с омеги штаны и нижнее белье. Воздух в комнате касается обнаженного члена и заставляет омегу вздрогнуть, опьяненный течкой разум забывает обо всем смущении и он стонет, стонет громко и протяжно. Он уже весь мокрый, в заднице скапливается смазка и размазывается по бедрам, а с головки члена обильно сочится предэякулят. Альфа залипает и издает грудной стон. Ему хочется попробовать омегу на вкус, заставить его выгибаться и плакать от удовольствия, альфа внутри сходит с ума. Хенджин облизывается. — Сынмин, — зовет он, не отрываясь от промежности, — можно… можно я… Сынмин не дослушивает и скулит, раздвигая ноги шире: — Пожалуйста… И Хенджин как с цепи срывается: утробно рычит и ныряет головой меж ног, проводя языком по коже внутренней стороны бедра на пробу. И это все, что ему надо, чтобы сорваться. Он стонет и хватает руками бедра, сжимая и ощущая всю мягкость ляжек, раздвигает и просто зарывается лицом туда, от чего Сынмина подкидывает на кровати. Зубы оттягивают мягкую кожу и оставляют следы, язык слизывает всю вытекшую смазку, альфа довольно порыкивает, когда получает желаемое. Сынмин сладкий во всех возможных смыслах, он громко стонет, выгибается, стоит гибкому языку альфы пройтись ближе к мокрому раздолью, сглатывая мутную жидкость со всем голодом, который у него только есть. Ноги начинают дрожать от удовольствия, когда их закидывают на плечи. — Хенджин… Хенджин-а!.. А тот не слушает, продолжает вылизывать его бедра еще усерднее, чем вызывает новый поток жидкости, и заставляет Сынмина закатывать глаза. Ситуация достигает своего апогея тогда, когда язык Хенджина толкается в скользкий проход. Сынмин вскрикивает и непроизвольно поднимает бедра, но Хенджин удерживает их на месте и проникает языком глубже, ощущая сжатие стенок, на пробу толкается и удовлетворенно стонет. — Боже мой, Хенджин… — отяжелевшая рука поднимается и зарывается в волосы альфы, сжимая и пытаясь оттянуть, но Хенджина это не останавливает и он двигает языком внутри него быстрее и резче, собирая со стенок смазку. У Сынмина крутит живот, разливается жар по всему телу, но этого не хватает, чтобы унять зуд и потребность где-то глубоко внутри. Ему нужно что-то большее для этого, что-то, что могло бы заполнить его… Он вскрикивает от неожиданности, когда его член накрывает ладонь. Хенджин двигает ею вверх-вниз, размазывает по всей длине обильный предэякулят и делает Сынмина еще более мокрым, хлюпает смазкой и доводит до пика стимуляцией с обеих сторон. Невыносимо жарко, быстро и горячо. Хенджин раскрывает его языком и буквально растягивает, и податливые влажные стенки этому никак не способствуют — наоборот, Сынмину кажется, что с каждым движением языка он становится развязнее, а его стенки — податливее. — Ты такой сладкий, — горячо шепчет альфа, на секунду оторвавшись от промежности. Сынмин хочет отдышаться, но ему не позволяют это сделать, дроча член и толкаясь языком в задницу. Язык двигается с новой скоростью, от которой Сынмин остается ошеломленным и парализованным; Хенджин его не жалеет совсем, быстро-быстро толкается внутри него, как будто пытается съесть. — Хенджин… — стонет он, оттягивая голову за волосы дрожащей рукой — удивительно, но Хенджин отстраняется. Его губы вымазаны в полупрозрачной жидкости, а волосы сильно растрепаны, этот вид заставляет все внутри Сынмина замереть. Хенджин, не отрывая от него глаз, приближает лицо к омежьему члену и берет головку в рот под протяжный громкий стон; ладони обхватывают бедра, большие пальцы поглаживают выпирающие тазовые косточки, от всех этих действий ноги на его плечах дрожат и все тело Сынмина дрожит. И Хенджин, преследующий только одну цель — доставить своему омеге удовольствие, — вбирает всю длину в рот. — Хенджин!.. — руки тянутся к волосам, спина выгибается, ноги сжимаются на его шее — Сынмина буквально сотрясает от удовольствия. Аккуратный член достигает глотки и заставляет Хенджина на самую малую секунду поперхнуться, сморгнув слезы на глазах, но он быстро это преодолевает, когда до ушей доносятся полные блаженства стоны. Сделать приятно омеге. А Сынмин чувствует, что его уносит: он запрокидывает голову и хнычет, когда в головку толкается язык, в тело будто вонзили тысячу иголок и от этих ощущений он сжимает бедра на чужой шее так сильно, что стоило бы побеспокоиться о том, не задохнется ли альфа у него между ног. Но судя по звукам, который издает Хенджин, перспектива умереть между ног Сынмина ему кажется не такой уж и плохой. Пот обильно стекает по его телу, он задыхается от всех чувств и ощущений — кажется, будто он сейчас взорвется; он мечется по всей кровати и разворашивает постель, но сейчас ему не до этого — не тогда, когда губы Хенджина смыкаются на его члене. — Хенджин… Хенджин, я сейчас… Но Хенджин не останавливается и продолжает сосать его член, от перевозбуждения Сынмин буквально плачет и не может сдержаться. После стольких издевательств от Хенджина, он, наконец, кончает. Омега вскрикивает в последний раз и размякает, когда альфа наконец оставляет его в покое и прижимает его к себе, шепча на ухо всякую сопливую ерунду и слова о том, что «такой хороший», «умничка» и «мой омега» — Сынмин не вслушивается и просто прижимается к крепкому телу, ощущая мелкие поцелуи по всей коже возле уха. Спустя некоторое время он приходит в себя и в замешательстве осматривается на альфу. — Хенджин? — зовет он. — М? — пальцами отводит прилипшие к вспотевшему лбу волосы и любовно смотрит в глаза. — Ты что… проглотил? — разрушает всю интимную атмосферу. Наступает гробовое молчание, во время которого щеки Хенджина краснеют. — Но ты просто слишком вкусный, чтобы это можно было… Ответ поражает Сынмина и он прячется в шее Хенджина, зарываясь туда носом. И несмотря на то, что он достиг своего оргазма, внутри него все еще всё кричит и зудит о потребности быть наполненным чем-то большим: тело снова бросает в жар и рваный выдох срывается с губ, и прежде, чем он может осознать, его зубы находят пахучую железу альфы. Он оттягивает и покусывает кожу, как это ранее делал Хенджин с его шеей, оставляет свои следы и запах — Хенджин стонет и откидывает голову, предоставляя больше места для укусов омеги. Руки, которыми он обнимал его, сжимаются на талии. Возбуждение неизбежно накатывает на него и он начинает напирать, пока Хенджину не приходится отстранить его. — Сынмин, — едва сдерживаясь, шепчет альфа. Сынмин тут же скулит и смотрит заплаканными глазами. — Пожалуйста, альфа, — от обращения Хенджин сжимает челюсти до играющих желваков, — мне нужно… наполни меня, пожалуйста… — Сынмин, я не могу… Сынмин скулит и цепляется за него, течный запах снова распространяется по комнате и сводит с ума, но Хенджин жмурится и держится за последние крупицы самообладания. — Пожалуйста, альфа… Хенджин шипит и ругается сквозь зубы, сжимая руками постель и сдерживая внутреннего альфу, как бы ему ни хотелось сейчас оказаться глубоко внутри Сынмина. Он начинает отчаянно оглядываться глазами по комнате, пока находится в состоянии думать, и тогда натыкается на прикроватную тумбу Джисона… …где стояла пачка презервативов. Он облегченно стонет и даже не размышляет о том, что это стопроцентно было спланировано Чанбином и Джисоном — просто встает и как можно быстрее возвращается в постель с презервативами. — Сынмин-а, сейчас, — шепчет он, открывая пачку под нуждающийся скулеж. Он все делает судорожно и торопливо — скидывает с себя футболку (до сих пор он не замечал, что все еще был одет), снимает штаны с бельем и так же как Сынмин оказывается обнажен. Его член полностью вставший и эрегированный, он сжимает его в руке и зажмуривает глаза, шипит, когда воздух в комнате касается головки. Надолго он не отвлекается, рвет квадратик и натягивает презерватив на член, в следующую секунду тут же примыкая к губам Сынмина своими, пока пальцы находят мокрый проход и растягивают последний раз. — Я сейчас войду, — шепчет он, опускаясь к шее. — Быстрее, — хнычет и раздвигает ноги Сынмин, смыкая щиколотки за спиной. Его пальцы цепляются за плечи и притягивают ближе к себе. Тогда Хенджин наконец входит. Член значительно толще и длиннее, чем пальцы или язык, раздвигает податливые стенки шире и дальше: от этого абсолютно нового и приятного ощущения Сынмин лишается дара речи и ошеломленно смотрит перед собой. Зуд глубоко внутри утихает, когда Хенджин проникает в него на всю длину и стонет. — Черт… так хорошо, Сынмин, — шепчет он. Тогда Сынмин словно просыпается и протяжно стонет. Да, это именно то, чего он так жаждал. — О боже, Хенджин… — Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Хенджин, и несмотря на то, что Сынмин хочет, чтобы альфа наконец его трахнул, в груди теплеет от его заботы и внимания. Хенджинова ладонь накрывает его щеку. — Да, — выдыхает он. А потом набирается смелости и произносит: — Просто трахни меня. Хенджин стонет пораженно, утыкаясь лицом в ключицы Сынмина, и тогда начинает двигаться внутри него. Сынмин часто-часто дышит, стонет, запрокидывая голову, и хнычет от возбуждения и удовольствия, когда член внутри него задевает то самое место. Он никогда не получал такого удовольствия, и сейчас от него просто сводит все тело — хочется больше, быстрее, глубже… Сынминовы губы находят пахучую железу Хенджина и снова издеваются над ней, руки тянут за волосы; Хенджин рычит и начинает толкаться быстрее. С каждым толчком смазка хлюпает и вытекает на бедра, Сынмин чувствует себя липким и чересчур мокрым — кажется, от нахождения альфы рядом и его запаха омега течет еще больше. — Сынмин… мой, — брови Хенджина сходятся вместе от напряжения, а руки сжимаются на бедрах сильно и крепко. — Хенджин, пожалуйста, еще… — стонет Сынмин. И Хенджин просто не может отказать в этом ему. Обменивается с ним поцелуем, перехватывает бедра в руках удобнее и начинает трахать в новом темпе, так, как и хотелось Сынмину: тот стонет в поцелуй и скользит руками по потной шее. — Хорошо… так хорошо, — слезы застилают обзор перед ним, он просто лежит на кровати и принимает все, что дает ему Хенджин. — Сынмин-а… — тот судорожно повторяет его имя, оставляя поцелуи по всему лицу и беря в свою руку сынминову, переплетая пальцы. От этого нежного жеста у Сынмина становится невероятно тепло на душе. Хенджин — его. — Хенджин, — он фокусирует взгляд на парне перед ним и спустя пару секунд видит красивое лицо, искаженное от удовольствия. У него выделяется так много пота, и это на самом деле не должно его возбуждать и заставлять хотеть провести по нему языком и слизать жидкость, но Сынмин ничего не может с собой поделать — подтягивается к напряженной шее и проводит языком, слизывая солоноватый пот. — Хенджин, пожалуйста, — продолжает он то, что хотел сказать, — дай мне узел. Хенджин замирает на мгновение, и Сынмин даже успевает захныкать и спросить, в чем дело, пока альфа в конце концов резко не притягивает его к себе и не впивается в губы очередным поцелуем. Для Сынмина это оказывается такой неожиданностью, что он забывает отвечать на поцелуй и даже дышать. Хенджин оттягивает нижнюю губу, проталкивается меж них, и все это так быстро, что Сынмин не успевает думать. В конце концов от него отстраняются и Сынмин часто дышит с опухшими губами, пытаясь прийти в себя. Хенджин прижимает его к себе и наконец начинает двигаться. — Сынмин-а, — горячо шепчет он, — я дам тебе все, что ты только пожелаешь. Сынмин стонет громко, когда альфа делает быстрые толчки — разум слишком опьянен течкой, чтобы определить, насколько неровные и неточные эти толчки, — все, чего сейчас хочет омега, это узел. И он его получит совсем скоро. — Хенджин!.. — без конца простанывает он его имя, выгибаясь в крепких руках. Хенджин начинает толкаться в него, почти не выходя, и это становится знаком того, что он совсем близко, — Хенджин, пожалуйста… Альфа понимает все без слов, одной рукой тянется к омежьему члену и начинает дрочить — тоже неровно, но Сынмин слишком возбужден, чтобы обращать на это внимание. Все тело дрожит, пальцы на ногах поджимаются, а узел возбуждения сворачивается в животе до предела, пока омега наконец не чувствует, что достигает своего пика. — Хенджин, — вскрикивает в последний раз, — я тебя люблю! Хенджин стонет: — Я тебя тоже. Сперма окрашивает ладонь альфы. Сынмин весь натягивается, как струна, вскрикивая и неконтролируемо сжимаясь — Хенджин делает последние толчки, и по закинутой вверх голове и блаженному выражению лица и стону он понимает, что альфа кончил в презерватив. А затем в его заднице набухает узел, который растягивает куда больше, и более болезненно — Сынмин сжимает плечи альфы в попытке справиться с болью и стонет. Хенджин жмурится и начинает целовать его лицо и шептать о том, как хорошо он справляется, какой он прекрасный омега и так далее по списку: в какой-то мере это помогает Сынмину и он смаргивает последние слезы тогда, когда справляется с этой тупой болью. Зуд внутри него наконец проходит. И животная потребность в том, чтобы быть наполненным — тоже. Теперь Сынмин осознает, насколько он вымотан, не в состоянии даже пошевелить руками после того, как его наполнили узлом. Хенджин над ним тоже тяжело дышит, но имеет достаточно сил, чтобы поменять их местами и уложить омегу на себя. Некоторое время они лежат в тишине. Сынмин вдыхает запах корицы и слушает сердцебиение альфы, постепенно приходящее в норму, а Хенджин перебирает пряди волос омеги, прижимая того к своей груди. Они оба, кажется, переваривают то, что сейчас произошло. Тишина длится до тех пор, пока Хенджин не заговаривает: — Сынмин, — тот мычит в знак того, что слушает, — пожалуйста… встречайся со мной. Дыхание Сынмина замирает. Он даже не может найти подходящих слов. — Я, — продолжает альфа, — просто не волнуйся ни о чем. Я работаю графическим дизайнером, а после университета пойду в компанию своей мамы, так что деньги у меня есть. И ты мне действительно очень нравишься. Поверь мне. Губы Хенджина касаются его макушки в нежном и любовном жесте, и Сынмин зарывается лицом тому в грудь. — Пожалуйста, дай мне второй шанс. Я буду лучшим, обещаю. Да, сначала я просто отрицал свои чувства к тебе, но сейчас я готов отдать все, лишь бы быть с тобой. Прошу. Сынмин блаженно посмеивается у Хенджина на груди и проводит по липкой от пота коже пальцем, поневоле заставляя Хенджина замолчать. — Дай поспать для начала, — Сынмин растягивается на нем поудобнее, — ты на мне живого места не оставил, — и собирается спать. Хенджин замирает на некоторое мгновение, а потом улыбается как идиот и тянется за одеялом, чтобы накрыть им омегу, уже полусонного.

***

— Как думаешь, — вздыхает Джисон, тупо втыкая в ноутбук с набросанными на скорую руку битами, — они закончили? Время три часа ночи, и Джисон все еще сидит у Чанбина и работает с битами, пока альфа что-то набрасывает в блокноте. И он даже не может узнать, закончили Хенджин и Сынмин, или продолжают справляться с течкой последнего. Проверять ему особо не хочется, поэтому он отсиживается у Чанбина. — И заметили ли они вообще презервативы... — Хватило ли Хенджину вообще ума использовать их, — сонно бормочет Чанбин, — ты меня уже достал. — Я что, виноват, что они могли потрахаться только в нашем общежитии?! А если они там всю неделю будут... — Ну неделю-то я тебя у себя терпеть не буду, — подрывается Чанбин, — иди к своему первокурснику. Как, Чонин? — Да ты издеваешься! — возмущается Джисон, а Чанбин смеётся. Хенджина с Сынмином наконец свели, следующие на подходе — Чонин и Джисон.