Ты мой, и только мой.

Тишина в комнате №27 была особого свойства. Она не была мирной; она была густой, тягучей, как смола, и в ней звенел неслышный до этого момента гул — гул двух судеб, столкнувшихся в тесном пространстве. Агата, уйдя, оставила за собой не просто дверь, а невидимую стену, отсекающую Гарри от всего, что было хоть сколь-нибудь знакомо и безопасно. Он лежал, уставившись в потолок, покрытый паутиной трещин, словно карта его нового, безысходного мира. Каждая щель, каждый отвалившийся кусок штукатурки казались символом его собственной расколотой сущности. Попытки встать окончательно провалились, оставив после себя лишь дрожь в ослабевших мышцах и горький привкус унижения. Он был прикован к этому жёсткому ложу, пленник в теле, которое отказалось ему подчиняться. Страх постепенно отступал, сменяясь другим, куда более страшным чувством — леденящим, тотальным отчаянием. Оно подползало тихо, без паники, заполняя собой каждую клеточку. Он не просто оказался в прошлом. Он оказался в теле того, кого не должно было быть. Брошенного, забытого, никому не нужного. История, которую он считал завершённой, начиналась заново, но на этот раз он был не героем, а статистом, песчинкой на ветру истории, которую ещё предстояло написать. И главное действующее лицо этой истории стояло сейчас у кровати. Том Реддл не ушёл. Он наблюдал. Его присутствие было не навязчивым, но абсолютным, как холод, исходящий от стены в зимнюю ночь. Он не суетился, не задавал лишних вопросов. Он просто был, и в этом молчаливом бытии заключалась пугающая сила. — Тебе не нужно говорить. — голос Тома прозвучал ровно, без детских интонаций. Это был голос того, кто привык, что его слушают. — Если хочешь пить, посмотри на кружку. Гарри медленно перевёл взгляд на деревянную кружку, стоявшую на табурете рядом. Движение далось с невероятным трудом. — Хорошо. — констатировал Том, как учёный, фиксирующий успех эксперимента. Он подошёл, взял кружку и осторожно, с неожиданной для его лет аккуратностью, поднёс её к губам Гарри. Вода была тёплой, почти горячей, и она обожгла пересохшее горло живительным огнём. В этом простом действии не было ни капли истинной заботы. Была методичность. Расчёт. Интерес к новому, необъяснимому объекту, появившемуся в его владениях. И этот холодный, аналитический интерес был страшнее любой детской жестокости. Прошло несколько дней. Гарри по-прежнему был слаб, но уже мог сидеть и с трудом передвигать ногами. Комната №27 стала его вселенной. Она была убогой: две железные кровати, ветхий комод, одно запылённое оконце, через которое едва пробивался дневной свет. Но главным её элементом был Том. Он был призраком, который материализовался по расписанию. Он приносил еду — безвкусную овсянку и чёрствый хлеб. Он мог часами сидеть на своей кровати, читая потрёпанные книги, которые добывал неизвестно где. Иногда он исчезал, и Гарри слышал за дверью приглушённые голоса других детей, которые мгновенно стихали, едва только появлялся Реддл. Однажды вечером, когда сумерки сгустились, превращая комнату в подобие склепа, Том отложил книгу. —Тебя нашли на реке. — произнёс он, не глядя на Гарри. Его слова повисли в воздухе, как нож, занесённый для удара. — Ты помнишь, как туда попал? Гарри молчал, сжимая пальцами край одеяла. Его собственные воспоминания были хаотичным вихрем: зелёный свет, падающее тело Лили, ледяная вода… Но были ли они настоящими? Или это лишь отголоски кошмара, который он принял за правду? — Не помнишь. — заключил Том, удовлетворившись его молчанием. — Интересно. Миссис Коул говорит, ты, должно быть, из хорошей семьи. Из-за кожи. И рук. Они не такие, как у нас. Его взгляд скользнул по тонким, слишком чистым для приюта пальцам Гарри. В этом взгляде была та же оценка, что и у антиквара, разглядывающего подозрительно качественную подделку. — Здесь все друг друга боятся. — продолжал Том, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удовольствие. — Боятся голода, боятся побоев, боятся будущего. Это полезно. Страх заставляет их быть осторожными. А осторожных людей легче… предсказывать. Гарри смотрел на него, и сердце его сжималось не только от страха. В этих словах он с ужасом узнавал философию Волан-Де-Морта. Зародыш того чудовища, которое он знал, уже был здесь, в этом мальчике с красивым лицом и мёртвыми глазами. Спустя неделю Гарри впервые вышел из комнаты. Его ноги ещё подкашивались, и ему пришлось опереться о шершавую стену коридора. Мир за пределами их комнаты оказался шумным, грязным и враждебным. Младшие дети, игравшие в дальнем конце, замолкали и разбегались, едва замечая его. Старшие, проходя мимо, бросали на него быстрые, испуганные взгляды, но не ему — а на дверь №27 за его спиной. Он был не просто новичком. Он был его новичком. Помеченным. Это вызывало не любопытство, а суеверный ужас. В столовой, где пахло кислой капустой и тоской, Гарри впервые увидел последствия «странностей» Тома. Девочка лет восьми, Эми Бэнсон, сидела, сгорбившись над тарелкой, её плечи были напряжены, а взгляд пуст. Когда она случайно уронила ложку, она вздрогнула так, словно её ударили током, и её лицо исказилось гримасой животного страха. Она украдкой посмотрела на их стол — на Тома, который ел с невозмутимым видом аристократа, — и её затрясло. Том заметил этот взгляд. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. Он ничего не сказал. Не сделал ни одного жеста. Но его удовлетворение было осязаемым. Он наслаждался этой властью — властью, которая не требовала ни криков, ни силы, лишь одного присутствия. В тот вечер, вернувшись в комнату, Гарри, преодолевая ком в горле, выдохнул: — Почему они тебя боятся? Том, разбирая свою постель, остановился и медленно повернулся. Его глаза в полумраке казались абсолютно чёрными. — Они боятся того, чего не понимают. А понимают они только боль и голод. Я даю им понять кое-что ещё. — Что? — прошептал Гарри, уже зная ответ. — Что есть вещи пострашнее голода. — тихо сказал Том. — Что кролики чувствуют, когда над ними кружит ястреб. Они не знают, когда он ударит. Но знают, что он может. И этого достаточно. Он подошёл ближе. Его тень накрыла Гарри. — А ты? Ты чего боишься? Гарри не ответил. Он боялся всего. Боялся этого тела, этого места, этого будущего. Но больше всего он боялся того, что в этих бездонных глазах он увидит не чудовище, а одинокого мальчика, и это понимание окажется страшнее любой ненависти. И в тот миг, глядя на юное лицо своего будущего убийцы, Гарри Поттер осознал страшную истину. Его миссия не закончилась. Она только началась. Он был заложником не только в этом теле, но и в этой комнате, с этим мальчиком. И его единственным оружием были смутные воспоминания о другом мире и хрупкая, почти угасшая надежда, что даже самую тёмную судьбу можно изменить. Но тьма вокруг сгущалась, и первый, самый страшный шаг в этой новой войне ему предстояло сделать, не имея даже волшебной палочки. Игрушкой в этой игре была его собственная душа.