Омния

С Эллиот Тойя познакомился года полтора назад. Это случилось внутри дешево-затхлого, безымянного бара: там и пьянчуги, и преступники низкосортные, и проститутки — обязательно грудастые, крупного телосложения, как древнерусские северные русалки. Ей Богу. Девчушка выглядела напуганной, совсем зеленой, тело ее казалось недоразвитым, хромала еще на левую ногу. Искала человека, который бы помог с фальшивыми документами: Даби никак не мог ее понять, раз при деньгах, — о чем она постоянно повторяла, — то почему бы не обратиться куда-то «свыше», у людей опытных и проверенных? «Несмышлёная» — так он ее назвал. Имени-то еще не ведал. Ему нужны были деньги. Хотя, историю сию вспоминая с ностальгическим смешком, понятия не имеет, зачем. Одно ясно: девчушку «несмышлёную» обдурить возжелал. «Если денег не окажется, то телом ее наслажусь». Наверняка хрупким, тощим, неспособным справиться с простейшими узлами — «беседочным», «простым штыком». Не мог перестать ухмыляться, договоренность обсуждая. Он видел ее официальные документы. Айзава Кику, шестнадцать лет, беспричудная. Навел справки: младшая сестра героя Айзавы Шоты по прозвищу «Сотриголова», бесследно пропавшая несколько дней тому. В активных поисках. Умница-отличница, олимпиадница, только-только поступившая в UA на факультет поддержки. — А теперь ты здесь, — Тойя выдохнул сигаретный дым ей в лицо. Смешно поморщился чужой нос. Бродила Кику среди отбросов, тряслась от страха, — глаза бегали туда-сюда, дышала она часто-часто, — требовала, чтобы ее называли не именем настоящим, но этим экзотическим «Эллиот». Злилась как-то даже несерьезно, когда слышала неправильное «Эрриот» — в японском языке нет буквы «л»; кое-как справлялись только те, кто английский в старые-добрые школьные времена учили. — Здесь, — кивнула она, Тойе в глаза смотря. И вся его несерьезность исчезла вмиг, стоило только увидеть эти кровавые, пылающие, прожорливые огни-самородки. Они светили ярче солнца багровым светом, они слезились на ветру, и слезы, отчего-то прозрачные, источали запах плоти. Резанного мяса. — Ты не беспричудная, — заметил он тогда со всем спокойствием, на которое был способен. — Убила ту девку, Айзаву Кику? — Да, — призналась Эллиот со всею простотою правды. — Она не предполагалась в живых. Тойя впервые вкусил страх. Настоящий, мигающий оглушающе-красным в голове с одним нескончаемым «бежать». «Бежать! Бежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежать», это напоминало безумие, неконтролируемое и хаотичное, мысли путались, а голос дрожал. Она — глоток свежего воздуха в пучине забытия, у Тойи ведь и эмоций не было, одна эта всепоглощающая боль и счет блекло-пустых дней. Он помог ей. Получил деньги. Сделка состоялась. Их последующие редкие взаимодействия превратились во что-то настойчивое, страстное, похожее на влечение. Тойю возбуждала идея об экспериментах в постели, — «близки телом, но не душой, так?» — нравилось быть снизу. Ему крышу сносило от ее резких, нахальных ласк, от комплиментов, от шепота, что каким-то чудом делал сожженную кожу чувствительной. Тойя стонал в подушку охрипшими рывками, не сдерживаясь, не просьбы ради — хотя Эллиот неоднократно подмечала, как этот иступленный голос красив. Как ее раззадоривает. Только со временем брать она его стала совсем уж грубо, комплименты сменились унижением, шлепками, укусами, отвязаться Тойя от ее напора не мог. «Хватит» она не понимала, ухмылялась только и цедила «ляг, я не закончила» сквозь зубы. Способность ее — управление сознанием, как не хотел по-хорошему, то применяла силу. Влечение забылось. Искра угасла. Тойя сказал, что ему тошно, что видеть он Элиот не хочет — или, по крайней мере, касаться ее. Хотя, в самом деле, сотнями лиц сменялись пред его глазами «ночные бабочки» — самых разных видов, мастей. Тойя искал похожую, такую, чтобы и с наклонностями садистскими, и с жаждой доминировать, но чуть мягче, чувственней, с умением слышать и вовремя остановиться. Все не то: телосложение, взгляд, температура, настрой, эта самоуверенность казалась неповторимой, харизма — космической. Эллиот объявилась внезапно, с просьбой фальшивые документы сделать. «Как в тот раз» — только уж не для себя, для девчонки по имени Кикути Омния. Семнадцать лет, способность под названием «бабочки», Тойе и интереса бы не было никакого к ней, если бы схожесть странную не уловил. Черты лица, прямой, наверняка смешно морщащийся нос- И глаза. Всепоглощающие, алые, пугающие, как сама Смерть. Он сказал, что не нужны ему никакие деньги. Только увидеться разок с этой причудливой Омнией. Эллиот рассмеялась, в ее взоре мелькнуло понимание. Согласие свое дала. Тойя не ожидал, что его руки окажутся связанными, ноги — тоже, а позиция будет настолько неудобной, что тупой болью отзовётся спина. Он уже забыл о боли любой другой, кроме этих непрерывных ожогов. «Это того стоило» — возникает в мыслях, когда в поле зрения появляется обещанная Омния. Зашуганная, постоянно оглядывающаяся, едва понимающая происходящее. Выглядит здоровее, крупнее, нежели Эллиот полтора года назад — сравнивая их сейчас, Тойя понимает, что старая его знакомая порядком солиднее. Мускулистее, выше, держится прямой осанкой, в отличие от неуверенной Омнии. «Оно» — замечает ядрено-красные глаза Омнии и внезапно осознает, как сильно ее хочет. Критерию его соответствует: схожесть с Эллиот. Это даже не столько внешне, сколько повадками, жестами, мимикой, она невольно переняла часть чужого поведения. Лакомый кусочек от сей ошеломляющей личности. Даби облизывается, смачивает пересохшие губы. Только во взгляде ее горящем, великолепно-бездонном — жалость. Видит больше положенного: как ожоги отдаются жжением по всему телу, как больно ему, до невыносимости больно! Глаза мерцают под искусственным светом ламп как-то неестественно. «Слезятся? Быть не может» — Тойя крепче сжимает кулаки. Костяшки виднеются особо отчетливо, а на внутренней стороне ладони остаются красноватые полумесяцы от ногтей. — Хочу забрать его боль себе, — звучит тихое-тихое тихое, почти робкое, почти искреннее. Омния вздрагивает тут же, шумно глотает воздух, валится с ног и корчится, издает что-то невнятно-неестественное. А облегчение, что Тойя внезапно испытывает, кружит голову — ещё пуще, чем Эллиот когда бы то ни было. Ему бы плечи расправить, вдохнуть полной грудью, медленно, наслаждаясь прохладой свободы, размять бы спину, пальцы, чтобы до хруста и приятного ощущения растяжения. Чувства возвращаются. Зацикленность на всепоглощающей боли исчезает. Теперь подмечает уж: что прохладно здесь, что комары кусают оголенную его шею. Нос щекочет смрад улицы, наверняка безымянной и богом забытой. Либо совершенно неблагополучной. «В стиле Эллиот — любые неудобства, лишь бы людей меньше» — мысль Тойю веселит. Взгляд переводит на Омнию, понимает, что без сознания она. Лежит себе, вдыхает этот мерзостный запах со всей покорностью безвольности. Смотрится совсем беззащитно: Эллиот не поднимает ее, не реагирует, кажется, никак, только смотрит пренебрежительно и цокает. Хмурится. — Вижу, отношения у вас «такое», — Тойя едва задумывается, хочет проверить, не заденет ли за живое. Насладится страстью ее реакции — Эллиот ведь всегда такая броская, эмоциональная, вспыльчивая. Он желает увидеть все, «вобрать» все, что она сумеет ему дать. Становится непозволительно жадным, ей под стать. — Омния тебе приглянулась? — вопросом на вопрос, идентичная издевательски-довольная улыбочка. «Знает, все-то она знает» — дрожь так и просится. Сердце бьётся быстрее — ещё немного, и Тойя начнет подозревать его если не в предательстве, то в аритмии. Ответа не даёт. Демонстрация «сворачивается» стремительно, как при непредвиденных ситуациях. Они с Омнией встречаются ещё несколько раз — без участия Эллиот, тайком. Хотя Тойя убежден, что она ведает обо всем, обязательно ведает, но позволяет. Забавляется? Или замыслы строит коварные? Боль оказывается необходимой для причуды Омнии, этих бабочки не только плотоядны, но и жаждущие ее страданий, больше, ещё больше, до истомы. До агонии. А ранения Тойи не позволяют оставаться в этом опьяняюще-безболезненном состоянии более нескольких дней. «Они, возможно, даже прожорливее бабочек». В последнюю их встречу как Тойи и Омнии, она рассказывает о предстоящем Спортивном Фестивале, о Нэмо, что сияет лучей солнца ярче, но отчего-то предпочитает оставаться тенью своего непутёвого братца. Об Эллион, которая настолько хороша, что со своей беспричудностью попала в А-класс — изъявляет о желании познакомиться, поговорить хоть раз. И звучит сие так по-детски, так невинно-вдохновленно, что Тойя невольно умиляется. Нутро отзывается трепетом — «бабочки в животе?» Особенно много уточняющих вопросов задаёт, когда слышит имя «Шото Тодороки». Само мероприятие наблюдает с экрана телефона — прямая трансляция. Омния выделяется, держится наравне со своей «непревзойденной» одноклассницей Нэмо, крупным планом показывают ее ожесточенное-серьезное-решительное лицо. И Даби заводится так быстро, как еще никогда не заводился, весь его опыт с Эллиот кажется детским лепетом, неуместной шуткой. Смеется охрипшим голосом. Тогда он возбуждался от малейшего прикасания, от лямки лифчика, ненароком показавшейся из-под футболки. Сейчас, даже не имея Омнию в непосредственной близости, наблюдая за движениями ее абсолютно облаченного тела, безбожно горит. Вот-вот пеплом обратится. Чертыхается громко и нарочито недовольно. Ему бы закрыться в ванной, да телефон из рук не выпустит, не посмеет отвести от действа взгляд. Потому еще две минуты возится с сооружением воображаемой подставки, чтобы затем приспустить штаны и коснуться головки вставшего члена. Вздох получается совсем уж по-шлюшьи, высоко и умоляюще. — Блять, — судорожное. С таким либо кончать, либо плакать. Другую руку заводит себе за спину, проходится-очерчивает позвонки, разогревает их трением — куда уж больше? — поднимается к шее, сжимает ее полукольцом из большого и среднего пальца. Ощущает неуемную пульсацию вен, это даже не темп венского вальса, не два удара в секунду — попытка пробить лёгкие. Чтобы до потери функции газообмена, до скучного завершения-удушения его заведомо недолгой жизни где-то меж квартир неблагополучного района. Рука гладит волосы, что есть пряник, а затем сжимает их в кулаке — кнут. Скулеж получается глухим, сдавленным, подрагивающие пальцы водят по члену с каким-то мазохистским замедлением. Даби ловит каждый свой иступленный вздох и диву даётся, какой же он извращенец, раз в Спортивном фестивале нашел возбуждение, какая же он распутная блядь, раз ноги расставляет так широко, спину вдавливает в диван от потери равновесия, а губами выстанывает почти умоляющее «Омния». — Омния-Омния-Омния-Омния… — спешно, точно в боязни сбиться. На его бесчувственном языке отдает сладостью от одного ее имени, сладостью и кровью, только что слизанной с выпотрошенных вен. — Омни- Снова крупный план. Она смотрит прямиком в камеру этим великолепно-строгим взглядом, поджимает губы на манер неодобрения, что аж скулы играют в причудливом освещении. Брови выгнуты чуть вопросительно, мышцы плеч перекатываются, так неудачно скрытые тканью формы академии. Даби шумно вдыхает воздух, застыв на полуслове. Член пульсирует, обжигает еще-не-выгоревшие-дотла пальцы, смазка — предэкулят — капает и стекает, стирается от нарастающего темпа. Он кашляет, потому что воздуха ему очевидно не хватает, а убогая комнатка давно пропиталась сигаретным дымом, и в голове кружится так, будто в полупьяной дымке. Кулак на волосах стискается ещё чуть сильнее, оттягивает голову назад, чтобы шея повторила изгиб верхушки дивана. Из горла вырывается стон-выдох, протяжный, но низкий. Сперма остаётся в руке, липкая и тепловатая. И когда Омния к нему прибегает на «попить чаю и поболтать о жизни», Даби жадно рассматривает ее тело. Негласная задача этих встреч, нелепо от Эллиот скрываемых — передача боли, которая так необходима прожорливым бабочкам, но девчонка рассказывает почему-то так увлеченно, так искренне, и интересуется искренне, будто бы между ними взаправду что-то есть. Помимо скупого расчета: сила Омнии, скоротечная эйфория Даби, пока ожоги снова не начали гноиться, а, следовательно, безбожно жечь. — Почему так смотришь? — прерывается вдруг. — Как же? — Даби хочет добавить игривости в интонацию, но прокуренная хрипотца делает это комичным. — Со звенящей пошлостью, — Омния едва заметно кривится от неудовлетворения формулировкой. Они всегда у нее небанальные, но не конденсированная элегантность, как у Эллиот — оттого кажется такой живой. Близкой своим несовершенством. — И что, не смущаешься? — Как видишь. Даби закатывает глаза: — А если скажу, что дрочил, пока смотрел Спортивный фестиваль? — воспалённые мысли перекатываются на языке и срываются с губ быстрее, чем он успевает подумать. Звучит грязно — за откровенную нецензурщину Эллиот злилась, оставляла кровоточащие царапины на еле заживающей уцелевшей коже, шлепала так гулко, что гудело в ушах. Хотела выдрессировать в Даби красноречие. А Омния смеётся, и смех ее звоном разливается по комнате. Даже сигаретный дым, кажется, развеивается от ее дыхания. Даби подмечает, какую радость ему вдруг приносит это нелепое понимание, что она дышит, что она настоящая, теплая, стоит только руку протянуть. Эллиот же была его персональным богом. — Тойя, ты просто пиздец, — силится успокоиться, но все тщетно: от хохота болит живот и срывается голос, сигаретный дым отравляет невинные лёгкие. Лицо краснеет все пуще, и непонятно, от смеха ли, или таки от смущения. Перепрыгивает на колени Даби с завидной ловкостью, взгляд ее мутный, близчеловеческий, будто она бухала неделями напролёт и надеялась, что молодой организм вывезет. Это даже неудивительно: Омния бессовестно везучая, если в «орел-решка» поставит на ребро, то монетка сначала застрянет в проёме между плитками, потом остановится близ тумбы и чудом не отскочит, останется в вертикальном положении, чтобы на третьем броске завертеться бесконечностью поворотов. Если чего-нибудь захочет — Эллиот ей на блюдечке принесет. Разве хотеть кого-то ей непривычно. Тойя-Даби грубый, но изломанный в своей сути, исковерканный в своей морали, погрязший в проблеме героев и злодеев. Разделение на «чёрное» и «белое» очаровательно-наивное, только в масштабе мирового шара смахивает на сюр. Откровеннейший, безрассудный. Омния влюбляется в его личную житейскую драму. Внимает рассуждениям, отдающим перегаром и сожженой-гнилой плотью, следит за мимикой лица с удовольствием: неоднозначность на «Эллиот», ярость на «Тодороки», раздражение на «Шиграраки». И, сравнивая, улавливает, как приятно звучит ее имя из чужих уст. И сейчас тоже. «Омния?» — едва изумлённое, скорее игривое. Отчётливая хрипотца и напряжённые мышцы. — Ты мне нравишься, Тойя, очень-очень нравишься… — кожа к коже, дыхание щекочет шею, а голос почти что переходит на шепот. — Но видишь во мне Эллиот… Да, не можешь не видеть, — вздыхает с намеком на недовольство, тему не развивает. Не в пору ей претензии предъявлять, наоборот, стоит восхвалять чистейшее везение — схожесть черт со случайной знакомой. — Скажи, что мне делать. Чего хочешь, — застывает в сантиметре от полуприкрытых губ, бросает быстрые взгляды. — Блять, издеваешься же, — выкашливает Даби. — Целуй, — звучит подобно приказу, но между строк — отчаянная просьба, желание, выкручивающее наизнанку внутренние органы, — целуй, пока не почувствуешь вкус моей крови. Омния коротко-хищно ухмыляется, прежде чем прильнуть к его губам. Поцелую она отдается всецело: сначала это невинное «губы в губы», где есть место только сухому теплу шершавой-сгоревшей кожи, искусственной гладкости металлических скоб; потом языком, вылизывая, поддаваясь, сжимая руку на затылке Даби все сильнее. Ловит его стон и ухмыляется, кусает, чувствует его дрожь и сама от удовольствия вздыхает. Вжимается так, будто в попытке стать одним целым. Трахает его рот так, что у Даби ноги подкашиваются. Привкус крови становится все отчётливее: липкое-липкое тепло, отдает железом, жжением на дёснах. Омния отстраняется и перекатывает на языке остатки слюны Даби, запоминает вкус. Облизывает губы — сердце колотится так бешено, что все вокруг кажется нереальным, иррациональным, бесконечностью вариантов пустого множества. — С ума меня сводишь, — хрипит, отводя глаза. — Ты уже сумасшедшая, — усмехается Даби в ответ, ему смешно, ему очевидно смешно, что аж скобы впиваются в гнилую кожу и продавливают ее. Блестит прозрачный гной, и Омния стирает его большим пальцем. — Учишься на героя, а сосешься со злодеем, — кончиком носа касается чужого подбородка, проводит по шее девичье-тонкой, длинной. Единственное хрупкое меж всей остальной властности черт. — Не говори мне, что ты собрался только сосаться, — в его же манере. Выражение лица Омнии такое, будто ее взаправду заводит грубость речи, будто от повторения-подражания она чувствует себя настолько счастливой, что в трясущихся как при оргазме руках готова обратиться пеплом. Бросает красноречивый взгляд вниз, меняет положение тела, обязательно трясь о выпуклость ткани штанов — вставший член. Неприличный, неприлично твердый. И вздох Даби такой же неприличный, блядский, протяжный, чтобы походить на стон. — Оскорби меня… — просит, закатывая глаза и подставляя шею. Омния недоумевает и теряется, отстраняется на миг, и ему оттого срывает крышу. — Сука, давай! — нетерпеливое, уже и слова сбивчивые-непонятные. — Иначе оскорблять придется за дело, — резкими движениями проходится по чужой спине, бесцеремонно сжимает талию и тешит себя мыслью, что от такого прикасания наверняка останутся синяки. Формы его пальцев. Почти если бы ожоги, разве сойдут быстрее. Омния кривится, но губы содрогаются на манер азарта. Ни намека на страх. — Уебок, — цедит сквозь зубы, наблюдает за реакцией. Впивается в губы так, будто в последний-бесповоротный раз, внутрь, навстречу, горячо и вдруг обжигающе. Ее ногти щекочут кисти рук, проходятся по неумолимым скобам, а руки тянутся под футболку — болезненные царапины уже на спине. Хрустят суставы, Даби выгибается под весом Омнии, под ее силой, и бедра неосознанно выставляет вперёд. — Еще, — выстанывает между поцелуями. — Псина, — нотка недоумения слышится в голосе, но слова срываются из уст легко и охотно. — Еще, хлеще, — вяло отзывается Даби, как-то «псиной» не впечатленный. — Мразь поганая, отродье, выблядок, сволочь? — перечисляет Омния, с сомнением выгибая бровь. — А теперь с чувством, — слабая улыбка, взгляд — глубокий, пронизывающий, за которым полторы тонны пепла — прямо в глаза. Зрительный контакт. Смущение. — Развратник… — Омния возбуждена до звёздочек, мельтешащих пред глазами, до сбившегося дыхания, когда воздуха становится неестественно мало, а комната сужается до двух людей. Сущее противоречие: будущая героиня и теперешний злодей в объятиях друг друга, запыхавшиеся, стонущие, и все под покровом ночи — соседам на утеху. — Мне интересно, перед сколькими ещё ты так отчаянно стонал. Одежда на Даби — тряпки, мокрые и мешающие. Омния снимает его футболку бережно, несмотря на демонстративную грубость, отправляет в полет куда-то вглубь комнаты. Любуется телом: необычное, двухцветное, ибо неровными линиями соприкасаются горелая и здоровая кожа, на скобах отражаются неяркие блики. Красота уродства, la divina commedia, ибо его тело есть сама суть искусства, но оно останется вовек непонятым людьми. Губы Омнии целуют его шею, сожженную кожу она из любопытства пробует на вкус, — гной вперемешку с пеплом, если укусить, — лаской опускается к груди да играет с набухшими сосками меж пальцев. Даби хрипит что-то невнятное. Отзывается на каждое прикосновение, поддается, точно с каждым новым действием удачливая Омния угадывает все новое его предпочтение. Она — ответ на каждый его грёбаный кинк. Пальцы очерчивают контуры туловища: рельеф напрягающихся-расслабляющихся мышц, разнящаяся текстура и температура кожи, гулкое сердцебиение и вызывающе-красные соски. Омния пробует оттянуть скобы, но Даби от боли сгибается, кашляет-кашляет-кашляет — ее тело прошибает виной. Только «извини» получается надменным. — Ещё, — и ей сносит крышу. Разворачивает его так, чтобы уложить на сидении дивана, вдавливает, выжимает последние глотки воздуха из лёгких, грудь — красная, от рук, поцелуев, озорно кровоточащих укусов. Омния заламывает ему руки, когда тот в полубреду пытается коснуться, стягивает резинку со своих волос и заматывает запястья вместе так, что туда, кажется, кровь перестает поступать. Ладони неприлично холодные. Но пока они не мешают в близости двух разгоряченных тел — пусть. Отстраняется с озарением таким, словно в голову пришла безумная идея. Перелазит через Даби и садится на верхушку спинки дивана, одной ногой наступает ему на грудь, вдавливая, не давая возможности шевелиться и банально перевести дыхание, а другой — подушечкой большого пальца — тыкает в бугор штанов. — Блять-блять-блять-блять-блять… — шепчет он и дёргается всем телом, будто в стремлении освободить руки. — Омни-я… — звучит так умоляюще, безрассудно, иступленно, в-е-л-и-к-о-л-е-п-н-о, что она аж отдергивает ногу. Смеётся от своей же пугливости, нерешительности, смотрит на Даби плотоядно, и, не разрывая зрительного контакта, водит стопой по члену. Медленно-медленно, это пытка удовольствием. — Что мне делать дальше? — вся из себя уверенная, а под его беспрекословной властью. Даби выдыхает успокоено: так, как с Эллиот не будет, они не похожи совершенно, ведь Омния хочет удовольствия и ему, и себе, а в первую очередь ему. Почему-то понимает, что она не уйдет сразу после секса и быстрого душа, не оставит его в одиночестве теней и навязчивых мыслей внутри черепной коробки. Даби хочется узнать, каково это — засыпать и просыпаться вместе, ибо каждая от него уходила либо сразу, либо тайком, ночью, в слепой боязни ещё раз прижаться к этому телу. Отвратному, гниющему. — Тело у тебя, кстати, великолепное… — произносит на выдохе, и кажется оно донельзя мечтательным. Восхищенным? — Сними штаны, возьми рукой, — командует, прочищая горло. На комплимент не реагирует, относится с подозрением: истина ли, ложь ли, импульсивная идеализация или извращённые предпочтения — понятия не имеет. Выяснит потом. В груди же неспроста разливается тяжёлое, теплое ощущение, что сексом они занимаются не в последний раз. Ладонь некрепко сжимает член, большой палец собирает смазку с головки и распространяет ее вдоль ствола. Вверх-вниз, вверх-вниз, нескольких секунд достаточно, чтобы Даби начал отзываться. Выпячивать бедра навстречу, только бы быстрее, только бы не мучаться от этой ее медлительности. «Ну же» звучит так сдавленно, точно он изо всех сил стискивает зубы, ещё один рывок — руки высвободить не удается. Он это, конечно, не всерьез. Рефлексы. Ему ведь и дом, и всю эту неблагополучную улицу сжечь дотла ничего не стоит. — Нравится? — дразнится Омния. — Быстрее, — раздражённо выхрипывает Даби. Она слушается с ошеломляющей покорностью. Другой рукой касается внутренней стороны бедра, раззадоривает, вырисовывает замысловатые узоры, чтобы затем оказаться чуть выше и подушечками пальцев поглаживать яички. У нее все тело наверняка перевозбуждено, Даби чувствует, как ее движения становятся смазаннее и судорожнее. Член сжимает сильнее, как ощущает пульсацию, так вовсе — туго окольцовывает. Кончить не даёт, только неотрывно глядит на Даби своими невозможно красными глазами. Ждёт просьбы-приказа. — Пока нет, — слабо мотает головой. Мысли путаются, сплошная Санта-Барбара из двух тысяч сто тридцати семи серий. — Драз-ни меня, заставь продержаться ещё немного, — тяжело дышит, и грудная клетка вздымается ощутимо. — У меня есть другая идея, — говорит Омния спустя тридцать секунд осторожных ласк. Взгляд у нее затуманенный, но неудовлетворённый, скучающий даже. — Можно? — Удиви. Она разжимает кольцо из пальцев, и семя тут же оказывается в ее ладони. Играет с ним, изучает текстуру, чтобы потом исчезнуть в дверном проёме. — Ты куда?! — Даби вдруг понимает, что сорвал голос окончательно и бесповоротно. Оборачивается Омнии вслед, но встать не может — ноги после феерического оргазма недееспособные, обмякшие, налитые свинцом и приятной негой одновременно. Чертыхается себе под нос. Слышится эхо шагов, журчащей в умывальнике воды, — видно, моет руки, но не себя целиком и полностью, — шелест плотной упаковки и тотчас кашель, шморганье носом, незамысловатая песенка без слов. Омния заходит уже полураздетой, опрятнее, с причесанными волосами и поправленным воротником рубашки. Вешает потёртые штаны на спинку стула и мнет в руках маленькую упаковку, никак не сумея открыть. Даби присматривается, и ему дыхание от осознания перехватывает. Презерватив. — Боже, Омния, ты просто чудо, — смеется неловким смехом, стыдливо отводит глаза от оголенных бедер — будто впервые такие, женские, видит. У него тело немеет от предвкушения, стянутые ладони кажутся мертвенно-холодными, но нипочем, все нипочём, если уж его героиня так непоколебимо смела. — Давай я открою, — не выдерживает слышать шелест вторую минуту подряд. Омния протягивает упаковку презерватива с вызывающим «ну-ну». Недооценивает: Даби справляется мигом, одним резким движением разрывает алюминиевую фольгу и удивляется, почему ей не удалось. Едино возможный ответ — нервничает безбожно. Вдох-выдох, два удара сердца в секунду, три широких шага вперёд. Падает Омния на чужие бедра хищно, плавными-опасными движениями, тут же тянется к приоткрытым губам и целует-целует-целует — крышесносно. Даби аж интересно, где она научилась так умело, хотя нет, дело не в умелости, техника посредственная, но какая экспрессия! Будто душу вкладывает в один-единственный поцелуй, отдаётся и требует отдачи, безрассудная, жадная к наблюдению удовольствия других. Она скользит пальцами себе меж складок половых губ, полупрозрачная ткань рубашки зрелище бессовестно скрывает, но Даби смотрит увлечённо. Аж искорки мерцают в доселе потухших глазах. Шумно вдыхает, прикрывая глаза. Ему только этого достаточно, чтобы позорно кончить — чувствует знакомую пульсацию, напряжение внизу подрагивающего живота, ему сложно и вместе с тем легко, не тяготят ожоги, вообще никаких забот нет, только бы доставить Омнии должное удовольствие. Она же надевает презерватив с особой тщательностью, удивляется точности подобранного размера, и Даби шутливо думается, что, стало быть, это было у Эллиот своровано «на всякий случай». Знает, не знает, а он не тот человек, чтобы ей былые любовные истории рассказывать. А разве любил он Эллиот когда-либо? Внешним видом ее восхищался, да, власть над собой давал, но не от доверия — от жажды забыться. А с Омнией будто бабочки в животе порхают. Розовые сопли, какие только на кулак и наматывать, аж самому от себя тошно, но как не поддаться, как не согласиться, когда она рядом — запал в глазах, желание в теле, энергия такая, какую когда-то у него апатия сожрала вместе со всей остальной молодостью. Омния насаживается на член неспешно, привыкая да исследуя, продолжая ласкать себя пальцами. Даби не торопит: насколько бы грубым он ни был с ночными бабочками, эта — бабочка особой опасности, плотоядная и ядовитая, убивающая с мучительной медлительностью, и, очевидно, независимая ото света огня. Лишь стонет ее неразборчивое имя, когда оказывается внутри нее, неожиданно мягкой и обворожительно теплой, «ударь меня» просит по слогам и получает звонкую пощечину. В ушах гудит. «Ещё» вертится на языке, но тело не слушается, полная потеря контроля, эйфория, сладостью застывшая на губах. Омния-Омния-Омния-Омния. Она двигается быстрее, нагибается к нему ближе, чтобы лицом к лицу, ее дыхание такое же сбившееся, а мысли такие же спутанные, потому что хочет что-то сказать, а получается размытое «Тойя». Все, на что они способны — бездумно повторять имена друг друга, Омния ещё кладет руку на чужую шею, бессвязно считает пульс и душит, откровенно душит, лепит ещё одну пощечину с нарочито-ненавидящим «выблядок». Жадными касаниями исследует скобы. — Мразь ты эдакая, — царапает его ягодицы, бедра, ловит каждый стон, а когда он становится слишком громким — безбожно затыкает поцелуем, жёстким и болезненным, кровь-то уже льется и по губам, и по подбородку. — Что, член встаёт на унижение? Даби понятия не имеет, как ей силы-концентрации хватает на формулировку предложений. Сам почти в отключке, в подлинном экстазе, совсем близок к тому, чтобы кончить во второй раз. Хрипит, а все без смысла, ощущает только, что и Омния на пределе, внутри нее все сжимается-разжимается и теплеет, становится раскаленным, как если бы синий огонь обратился жидкостью. Себя уже не контролирует, рывком освобождает руки — резинка трескается громко и больно, но пусть так, ему важнее коснуться, ему хочется коснуться ее лица. Превосходного, не отчужденно-мраморного больше, но чувственного. Целует Омнию настолько трепетно, насколько способен со своей жестокостью сущности, трогает-трогает-трогает лицо, вырисовывает и запоминает черты. На ней ни царапины, а сам он как после мясорубки, в поте и крови, ранах, оставленных его героиней мгновенным порывом. Довольный, расплывается в широкой-широкой улыбке и заключает ее в цепкие объятия. Она кончает с именем, его настоящим именем на припухших губах, и обмякает в жёстких-ласковых руках. Даби — следом, спустя несколько секунд: — Это. Было. Охуенно. Они — не Бонни и Клайд, даже не Сид и Нэнси. Но какой толк в сравнении, если у них вся жизнь, заведомо недолгая жизнь впереди? Вместе.