Как на войне

Олег считал себя человеком терпеливым. Всегда. Терпеливее него в Чечне, а потом в Сирии были только трупы с выпавшими наружу кишками. Он в окопах мог высидеть не одни сутки и даже звука не издать. Мог выслушивать рев полковника прямо в лицо и терпеть брызги его слюны, пропахшей дешевыми папиросами и консервами, которые давали на завтрак. Спокойно переносил суровые условия, истерику новобранцев, грязь, антисанитарию, артиллерийские обстрелы, разваренные макароны третий месяц подряд, пробки, очередь в магазине, собеседования на работу, даже склочных старух, которым с утра до вечера семь дней в неделю надо куда-то ехать и топтаться в метро. Просто пожимал плечами, когда забывал купить сменный станок для бритвы, когда кто-то толкал его на переполненном людьми Невском или когда надоедливая операторша из «Билайна» втюхивала ему бесполезный тариф на пятьсот рублей дороже уже имеющегося. Олег не считал себя «терпилой» или тряпкой, просто характер у него был стойкий — весь спектр эмоций еще в детдомовском отрочестве в первой же потасовке выбили вместе с нижним молочным зубом. Словом, его собранности и хладнокровию позавидовала бы даже мраморная статуя. Так Олег считал, пока на работе его не приставили телохранителем к Сергею — Сергею Дмитриевичу, будьте добры — Разумовскому. Рыжей Суке, как Олег прозвал его в первый же рабочий день, было семнадцать лет от роду, но стервозность, склочность и несговорчивость так из всех щелей перли, как будто он их пару веков копил. Олег за свои тридцать семь лет жизни ни разу такой блядины не встречал — избалованной, вечно всем недовольной, высокомерной и надменной. Хотя, наверное, ничего удивительного в характере Рыжей Суки не было, потому что папашка, мозгоправ, ученый и вообще приличный человек Рубинштейн Вениамин Алексеевич, ему буквально дифирамбы пел — какой у него сынок талантливый, какой уникальный, какой гениальный и еще сотня хвалительных эпитетов, которые Олег просто пропустил мимо ушей при знакомстве. Еще на первом собеседовании ему все уши прожужжали про вундеркинда Сереженьку и строго-настрого велели пылинки с него сдувать, и вот тогда-то, наверное, и стоило отказаться от этой злачной работы, не ставить свою подпись на контракте и попросить куратора в агентстве подыскать вариант получше да поспокойнее. Но Олег наивно посчитал, что ничего сложного в присмотре за малолетним сыночком мозгоправа не будет — подумаешь, в школу его отвезти, на курсы какие-то, на выставку, на концерт, в спортзал, в бассейн — ерунда же. Вот только реальность оказалась куда прозаичнее. Рыжая Сука был недоволен абсолютно всем. Он сразу смекнул, что Олег — человек со стержнем, непробиваемый, поэтому бросил все свои силы на то, чтобы вывести его из себя. Капризничал по любому поводу, высказывал свое недовольство, не гнушался оскорблений, унижений и угроз рассказать папуле, какой у него телохранитель кретин. Не упускал ни единой возможности покритиковать его стиль вождения, его умственные способности, выбор одежды, выбор радиостанции и даже выбор парфюма, а на все замечания отвечал одинаково: я твой босс, ты — мой подчиненный, выполняй, что я говорю, дебил, или вылетишь отсюда к чертовой матери. Олег и сам ушел бы, если бы не прирожденное упрямство — уступать победу Рыжей избалованной Суке ему совершенно не улыбалось. Даже если в первую встречу захотелось его убить. Олег только так и спасался, только так сохранял здравый рассудок и каменную мину: представлял, как сдавит Рыжей Суке шею до хруста, как вспорет ему глотку ножом, как переедет на служебной бэхе, как пустит пулю прямо ему в лоб из покоящегося в кобуре глока, а потом закопает там, где ни папаша, ни менты с собаками не найдут. Как схватит за длинные рыжие волосы, сгребет их в кулак, ткнет Рыжую Суку красивым бледным лицом в кожаную обивку салона, заставляя встать на четвереньки, сдерет с него штаны и так выебет, что он от крика охрипнет и слезами подавится, а потом накинет Рыжей Суке на шею шнурок и задушит прямо в момент оргазма. О чем-то таком Олег думал каждый божий день, возвращаясь в загородный дом Рубинштейна, как на каторгу. Наверное, то, что Рыжая Сука был красивым, выводило ничуть не меньше его паскудного характера. Он был прямо с обложки: ниже Олега ростом, белый, как Снежная Королева, но с яркими рыжими волосами, постриженными под каре. Хрупкий, с тонкой талией, которую руками можно переломать, узкими бедрами и длинными стройными ногами. Холодные синие глаза, красные губы на фоне бледной кожи, аккуратные брови и мразотная острая улыбочка уголками рта. На фоне Олега — высокого мрачного ветерана боевых действий, с аккуратной щетиной, в строгом черном костюме — Рыжая Сука казался музой, сошедшей с картин какого-нибудь Моне. Или Мане, Олегу насрать было, в чем там разница, как бы Сука ни обвинял его в безграмотности и невежестве. Словом, за красоту, которую только слепой не заметил бы, Олег ненавидел Суку только сильнее и только сильнее хотел его удавить. Или нацепить ртом на свой член и в глотку драть, пока он голос не потеряет и спермой не захлебнется, и пока красный рот не треснет в уголочках до крови. Эта ненависть и истекающее день за днем терпение пересиливали все — и голос совести, и здравый смысл, и вопрос нравственности. Иногда Олег пытался устыдиться своих же мыслей: в конце концов, Рыжая Сука — Сергей Дмитриевич — вроде как был еще совсем пацаном: семнадцать лет только, на двадцать лет ведь младше, выпускной класс математического лицея. Глупый, ведет себя по-детски, но ничего: вот вырастет и точно переосмыслит свое поведение. С ним нужно быть помягче, не он же виноват, что его мразью избалованной воспитали. Но в следующую же секунду, стоило об этом задуматься, Рыжая Сука показывал коготки и в очередной раз плевался ядом, и Олег снова думал только о том, как врежет ему звонкую пощечину, дезориентирует в пространстве, схватит за тонкую шею, перекинет на заднее сидение и выгрызет ему сонную артерию, пока трахает его без подготовки на сухую. Олег моргнул, вынырнул из этих мыслей и выкрутил руль, поворачивая вслед за кислотно-красной ауди. — Я кофе хочу, — заявил Рыжая Сука сзади, с пассажирского сидения, крутя в руке новый айфон. Они только-только выползли из пробки и выехали на трассу, направляясь в сторону загородного дома, пока Олег в очередной раз обещал себе, что этот рабочий день в статусе телохранителя и водителя Рыжей Суки — последний. К черту гордость, к черту принципы, нервы куда дороже. Он себе это изо дня в день твердил, и все равно возвращался с утра на работу, готовясь к очередному потоку капризов и нытья. Олег ответил монотонно: — Приедете домой и выпьете кофе. От дороги он не отвлекался, перед глазами маячили дворники — с самого утра валил влажный осенний снег, налипая на стекла. — Я хочу сейчас. Олег проглотил колкий ответ. Он тоже много чего хотел. Например, резко затормозить, чтобы Рыжая Сука впечатался хорошенькой мордашкой в переднее сиденье или, еще лучше, в окно, чтобы разбил в кровь острый нос и, может, ободрал губы. Но не все всегда получают то, чего хотят. — Где я вам возьму кофе посреди трассы, Сергей Дмитриевич? — спросил чуть ли не сквозь зубы. На улице уже постепенно темнело, редкие встречные машины слепили фарами. — Меня это не волнует, — излишне мило улыбнулся Рыжая Сука. — Ты — обслуживающий персонал, мне напомнить тебе о твоих обязанностях? Олег скрипнул зубами. Руки так стиснули руль, что пальцы побелели. Какая же паскудная, избалованная блядина. Откуда он такой взялся? Какого черта Олег не отказался от этой сраной работы в первый же день? Какого черта он вообще должен все это терпеть? У него не было семьи с голодающими отпрысками, не было ипотеки на тридцать лет, не было ничего, кроме принципов и желания хорошо делать свою работу. Так какого… Он остановил машину у заправки. Сквозь стену крупных хлопьев снега она выделялась лишь огоньками в сгущающейся темноте. Олег припарковался, молча вышел на улицу, хлопнул дверью. На заправке пахло выпечкой вперемешку с бензином. Флегматичная кассирша выдала стаканчик капучино и повернула терминал для оплаты картой. Снег кусался, пока Олег шел до машины с теплым стаканчиком в руке. — Это что за дерьмо? — брезгливо спросил Рыжая Сука, взяв стаканчик. — Кофе. Как вы и хотели. Машина тронулась, заправка растворилась в снежной стене. — Это не кофе, кретин, это — дерьмо, — продолжил Сука. — Ты издеваешься? Хочешь, чтобы я эту гадость пил? Сколько он стоит, двадцать рублей? Совсем ополоумел? — Не хотите — не пейте, — проскрежетал Олег. Его спокойный голос Суку только сильнее раззадорил. — Сам его тогда и пей! В этот момент Олег почувствовал, как горячий кофе попадает ему на шею и спину, впитываясь в рубашку и черный пиджак. Хорошо, что кипяток успел остыть — иначе ожог был бы обеспечен. Лишь чудом ему удалось не вывернуть руль и не впечататься в ближайшее дерево. У него ни единый мускул лица не дрогнул, но именно там, на трассе, посреди набирающей обороты метели его чаша терпения переполнилась, лопнула и выплеснулась лавой жгучей, ядовитой ненависти. Олег свернул с дороги, заползая по заснеженной дорожке в лес, и вдарил по тормозам. Рыжая Сука только бровь вздернул. — Ты забыл, куда надо ехать? — спросил надменно. А сам не мог улыбку сдержать — так ему нравилось видеть, как у Олега желваки от ярости под кожей ходят. Олег вышел из машины, снял пиджак. Хлопнула дверца. Он огляделся: вокруг — ни души, с трассы их не видно, а если и заметит кто припаркованную машину, номера точно не рассмотрит за стеной снега. Он бросил пиджак на землю — заберет потом — и, в последний раз втянув по-зимнему прохладный воздух, открыл пассажирскую дверь. Сперва он хотел вытащить Рыжую Суку из машины за волосы. Но потом решил, что еще недостаточно темно. К тому же крики могут услышать — то, что эта блядина будет кричать, Олег ни секунды не сомневался. Поэтому он молча сел на заднее сиденье, мгновенье смотрел в красивое лицо Рыжей Суки, который явно не понимал, что происходит, а затем врезал ему со всей силы, от всей души — так, что по телу мурашки пронеслись и внизу живота сразу же стало горячо. Сука вскрикнул. — Ты что творишь?! Олег только хмыкнул. Он схватил его за волосы, сгреб их в кулак и потянул Суку на себя. Подмять его, опрокинув спиной на сиденье, было проще простого: у Олега все же был большой боевой опыт, Суке даже пытаться не стоило. Волосы у него были еще влажными после бассейна, из которого Олег его полчаса назад забрал. Первым же ударом он разбил ему губу, на подбородок брызнула кровь. — Отпусти! Пусти! Ублюдок! Пусти меня! Конечно, он вырывался. По-другому и быть не могло. Но от того, как он это делал — пытаясь пинаться и отбрыкиваться — хотелось ему сильнее сдавить глотку, хотелось услышать, как он умоляет и рыдает. Олег рисовал себе этот момент столько раз, что со счету сбился. И кончал в кулак с этой же картинкой перед глазами ничуть не реже. — Отпус...ти!.. Урод!.. Олег держал его за шею одной рукой — под пальцами заполошно билась венка — стараясь не сдавливать слишком сильно, а второй грубо, без предупреждения раздвинул ему ноги и протиснулся между ними. Сука пах гелем для душа, хлоркой от бассейной воды и кондиционером для волос. В этот момент, смотря на Олега снизу вверх с ужасом и ненавистью во взгляде, он был такой красивый, что хотелось его вот так держать и не отпускать, не давая задохнуться. Щеки покраснели, глаза начали слезиться. — Не надо! Пусти! Больной уро… — Олег не дал ему закончить — наклонился и так грубо вжался в его рот, что он взвизгнул и на мгновение перестал трепыхаться. Но потом, будто отойдя от шока, не растерялся и больно цапнул Олега за нижнюю губу, прокусывая почти до крови. Олег рыкнул. — Ах ты мразь! — и ударил его еще раз, так, что Сука всхлипнул и влажно зашипел: — Мой отец тебя убьет, слышал, ублюдок, он тебя в порошок сотрет! Но Олегу сейчас было так плевать, что даже голосок совести забился куда-то очень далеко. — Закрой рот. Он переместил руку с шеи Суки на его рот, сдавил, перекрывая воздух. Сука забился — дышать было нечем, рука у Олега была широкая и сильная, зажимала даже нос. Второй он начал расстегивать его брюки — наспех, быстро, не заботясь, что вырвет пуговицу или сломает молнию. В этот же момент Сука, видимо, понял, к чему все идет, и начал орать в его ладонь, брыкаясь в два раза сильнее. Олегу пришлось ударить его еще раз, чтобы немного остудить. Черные брюки он снял не до конца — они болтались на одной ноге. Олег навалился на Суку всем телом, придавливая его к сиденью, и вгрызся зубами в его шею, в ключицы и плечо, выглядывающее из-под сползшей в процессе борьбы рубашки. Вгрызся так, что чуть не порвал белую тонкую кожу, напарываясь на острые косточки, а Сука задушено взвизгнул и в отместку укусил его в руку. — Блядь! — рыкнул Олег и ударил его еще раз. Сука всхлипнул, волосы закрыли лицо. Олег снова сдавил его шею и, дернув за лацканы рубашки, вырвал несколько пуговиц с мясом. Отодвинулся, посмотрел: грудь у Суки была гладкой, быстро-быстро вздымалась от сбившегося дыхания, на плоском животе виднелись бледные веснушки. Олег наклонился и укусил его в солнечной сплетение, провел носом по коже — чистой, гладкой и вкусной — и царапнул зубами дергающийся от дыхания живот. Сука мотнул головой и попытался дернуться, но не вышло. В салоне стало жарко — так жарко, что запотели стекла. В полутьме хорошо было видно бледную кожу, как будто подсвеченную изнутри, и когда Олег все-таки сдернул с Суки черные трусы, так же хорошо разглядел вполне очевидный стояк — Сука чуть ли не тек себе на живот, аккуратный член лег на низ живота, прямо в складку тазобедренной косточки. На пару секунд Олег немного подвис, потому что такой реакции точно не ожидал — он ожидал, что Сука будет визжать от боли и звать папку, но от осознания, как сильно он возбудился после пары грубых пощечин и болезненных укусов, мозг тут же растворился в кисель, а собственный член, уже твердый, дернулся. — Шлюха конченная, — хрипло и тихо, — да ты же течешь, как телка. Сука всхлипнул и попытался свести колени, но Олег не дал, снова вдавив его в сиденье, притерся ширинкой к его бедру, позволил Суке ощутить свой стояк. Сука распахнул синие мокрые глаза. — Только посмей, — выпалил дрожащим голосом, — только посмей, ублюдок, уебок тупой!.. Олег врезал ему еще раз, прижал за шею к сиденью и осмотрелся: в отсеке у коробки передач валялся крем для рук. Излишне жирный и вряд ли подходящий, но на слюну было бы совсем неудобно. Поэтому Олег взял его, пока Сука трепыхался и кричал, одной рукой открутил крышку тюбика и выдавил крем, пахнущий ромашкой, Суке на бедро. Тот дернулся, крем медленно потек по коже. Олег смазал его пальцами, сунул руку Суке между ног и, мигом находя тугой вход, вдавил сразу два пальца. — Нет! Нет, убери! Что… — Сука подавился криком и зажмурился, его ресницы слиплись в стрелочки. Он так сильно стиснул его пальцы, что Олегу показалось, сейчас он их переломает. Но не переломал. Попытался зажаться, но тут же ахнул от боли. — Если не угомонишься, я тебя порву нахер, — глухо пообещал Олег. — По крови ебать буду, услышал, блядина? Сука всхлипнул снова и, смотря на него мокрыми от слез глазами, заставил себя расслабиться, пропуская в себя пальцы. Где-то задней мыслью Олег смекнул, что Суке это явно не впервой. Либо сам развлекается, пока папка не видит, либо есть помощник, хотя Олег ни разу Суку ни с какими друзьями или тем более любовниками не замечал — за все те три месяца, что проработал у него. Сука вообще был асоциальным — его ублюдский характер, видимо, никто не выносил, кроме его ебанутого папки. Олег бы решил, что папка его и пялит, да только не было достаточно оснований так думать, хоть Сука и был приемным. Олег вытащил пальцы, решив, что Суке хватит, и так уже слишком много для него сделал, и стянул с себя штаны до середины бедра. Увидев его твердый член, не самый большой, но довольно внушительный, Сука с новой силой начал визжать, кричать, рыдать и дергаться, как будто сам не тек смазкой себе на живот. Олег врезал ему мокрой от крема рукой — так было еще больнее — по красной от пощечин щеке и прижался головкой ко входу, тут же сжавшемуся. Сука всхлипывал, мотал головой, пульс бился так, как будто у него сейчас инфаркт случится. Олег бы не расстроился, все равно бы выебал. Он ворвался внутрь, особо не нежничая — грубо, сильно двинул бедрами, шлепнув по белой коже. Сука распахнул глаза и закричал, впился ногтями ему в предплечья, сгребая в кулак ткань рубашки, так сжал, что ткань затрещала. По вискам покатились слезы, Сука отвернулся и даже дышать перестал на пару мгновений, а из уголка рта потекла тонкая струйка слюны. Олег навалился на него, не дал привыкнуть, сразу же толкнулся еще раз, еще и еще, так, что Сука ударился затылком о дверцу машины. Внутри было туго, горячо, скользко от крема, так хорошо, что кожа чуть не воспламенилась, слезая лоскутами. Олег сдавил Суке шею особенно сильно, зарычал, сжал второй рукой его бедро до боли, до синяков. А потом начал трахать — так, как хотел, как представлял на протяжении трех месяцев: быстро, бешено, без капли милосердия или жалости, и Сука царапал короткими ногтями его шею, его лицо, его плечи сквозь ткань мокрой на спине рубашки, его руку, сжимающую тонкую шею, и плакал, плакал, захлебываясь слезами. В какой-то момент Олег наклонился к нему, и Сука схватил его руками за голову, сгреб его короткие черные волосы в кулак и — Олег на секунду замер — облизал его мокрым языком — линию челюсти, приоткрытый рот, щеку — вжался губами в его скулу и зашептал: — Мой отец… тебя убьет… урод, тварь… Ты на нарах… Сгниешь… Ублюдок… — прерываясь на каждый мощный толчок. И когда Олег посмотрел на него, отстранившись, Сука улыбался красными от крови приоткрытыми губами, прогнулся в спине, сильно сжимая его бедра коленями, и прижимал к себе ближе. Выглядел он так безумно, так красиво, что Олегу показалось, мир вокруг на секунду сделал тройное сальто и схлопнулся. — Блядь больная, — выдохнул он почти восхищенно, врезался в его бедра своими, заставляя его снова удариться головой о дверь. Сука ахнул и застонал, окровавленный, раскрасневшийся, истекая смазкой на свой живот, и Олег буквально увидел воочию, как в его глазах мелькнул триумф, где-то там за туманом и пленкой слез. Он не стал думать об этом — плевать сейчас, плевать — только сжал его бедра, вдавливая пальцы в кожу до синяков, и начал трахать его под вскрики, всхлипы и стоны, сладкие и бесстыдные, чувствуя, что вот-вот кончит. Но Сука кончил первым — за что Олег захотел переломать ему шею — выгнулся в пояснице, как первоклассная блядища с трассы, запрокинул голову, открывая шею, задыхаясь от хватки, не касаясь себя. Сжал его член внутри почти до боли, и от злости Олег впился зубами в его плечо, сильно, больно, и кончил в него, пробуя его соленую металлическую кровь, почему-то сладкую на вкус, как вишневый сок. Сука под ним тяжело дышал и мелко подрагивал. Олег с минуту лежал поверх него, не вынимая из него свой член и не отлипая от его плеча. В ушах бешено стучал пульс, сердце работало, как моторчик. Потом Олег наконец-то встал, убрал руку с хрупкой шеи, позволяя Суке вдохнуть полной грудью, и сел, тупо пялясь в спинку водительского кресла. В кармашке нашлась бутылка воды, которую Олег взял и тут же осушил наполовину. Сука с трудом свел ноги и сел с тихим болезненным стоном. Олег его не порвал, но подготовил плохо — точно будет болеть. В этот момент он понял, что если Сука расскажет все своему папаше, Олега не то что на нары кинут, его в бетон закатают. Потому что Сука был весь искусанный, в синяках и крови, натекшей из разбитой губы, прокусанного плеча и кровоточащего носа, растраханный и со следами пальцев на шее. Тут даже детективом быть не надо, чтобы два и два сложить. Именно в этот момент в тишине салона раздался телефонный звонок. Сука поправил волосы, вытер мокрое от слез и подсыхающей крови лицо, взял мобильник, на дисплее которого высветилось «Отец». Олег даже не попытался ему помешать — просто сидел, смотря на то, как Сука нажимает «принять». — Да, пап, — голос все еще немного подрагивал, но Сука держался на удивление хорошо. Как будто ничего и не случилось. — Да, все отлично. Мы за кофе заехали, да. Конечно, скоро будем. Да, конечно. Сейчас будем. Он отнял телефон от уха, смахнул звонок. Потом достал из кармашка на сиденье влажные салфетки и, смотрясь в экран через фронтальную камеру, вытер кровь. Синяки от ударов все равно останутся, на разбитой губе была очевидная свежая ссадина. Но Сука просто поправил рыжие волосы и принялся одеваться, морщась от боли в заднице. Закончив, посмотрел на Олега, который сидел все так же в тупой тишине и не мог понять, что происходит. А как же вопли, угрозы, обещания сгнобить в каком-нибудь Черном Дельфине? И самым, пожалуй, обидным было то, что выглядел Сука так, будто получил именно то, что хотел. — Чего сидишь? Поехали, я же сказал, что сейчас приедем. Давай, шевелись, пока нас с мигалками не начали искать. Олег смотрел ему в глаза, Сука нисколько не пугался и смотрел в ответ. Несколько секунд они просидели вот так, прежде чем Олег застегнул ремень, заправил рубашку за пояс штанов и вышел из машины, поднимая с земли испорченный, мокрый от снега пиджак. Сел за руль, завел мотор. Сука потянулся и включил магнитолу, выбирая станцию. — Завтра отвезешь меня после школы в галерею, — распорядился совершенно будничным голосом. Олег уже ни черта не понимал, но с какой-то обреченностью решил, что увольняться точно не пойдет.