Серенада за поцелуй

      Юноша смотрит на него — постоянно. Когда Рокэ говорит с ним и объясняет нечто новое. Когда злится и ругается, не способный сдержать крутой нрав против глупости и откровенного вредительства. Когда он занят иными людьми, забывая об оруженосце, и выделяется среди толпы, блистая излишне ярко, эпатажно для взора провинциального юноши. Когда отчитывает подчиненных грубыми выражениями простолюдинов и спорит с чиновниками не менее грозно, пусть скользкими словами, но с куда большей неприязнью. Когда улыбается придворным дамам, собирая свежие сплетни, и незаметно для всех, кроме одного лишь Ричарда, ворует ягодные тарталетки. Когда сквернословит и выигрывает, на его личный взгляд, недостаточно. Когда смеётся и поёт.       Ричард и теперь сидит в кресле напротив, внимательно слушает его игру. Рокэ лишь недавно научился вновь петь для кого-то, не просто позволять находиться рядом. Он привык играть для себя одного, перед толпой людей или в пустом кабинете — для него не было в этом разницы. Не после всех тех раз, когда он пел для кого-то и оставался неуслышанным. Когда его не желали слушать, когда музыка не трогала иные сердца.       На долгие годы Рокэ очерствел, он сам признавал это, не чувствовал себя должным пытаться, делясь чувствами, затронуть чужие. С появлением юноши же что-то сдвинулось в его жизни, сердце дрогнуло и спустя долгие напряжённые дни и тёплые совместные вечера, к нему вернулось желание петь осмысленно, не ради голоса, а ради чего-то более важного и отзывчивого. Чужого сердца, молодого и горячего, бьющегося быстро, как и его собственное.       Рокэ перебирает песни, пропускает воспоминания сквозь память и не холодный расчёт, но новые эмоции, и пытается забыть. Когда он пел серенады, ему верили, но толку от того не было. Никому дела не было до смысла, что он вкладывал в слова, пусть не всегда подходящие, но полные искренних чувств. В них искали лишь выгоду и слабость. Возлюбленные предавали, музыка казалась осквернённой.       И всё же Рокэ пытается. Он чувствует необходимость петь для того, кого выбрало его сердце, даже если это причиняет боль. Каждый вечер он добавляет новые песни, прорывается сквозь застарелые ноющие воспоминания, отпускает их.       — С этой серенадой я приближаюсь к твоему окну, — протягивает он, не столь мелодично, как мог бы, но вспоминая прошлый раз, когда всерьёз пел эти строки. Он ошибся тогда, страшно обманулся и дорого поплатился за доверчивость. — Ты знаешь, что я не могу отпустить тебя.       Рокэ ловит себя на мысли, что эти строки больше не отзываются в его сердце. Ему интересна реакция Ричарда на слова, хотя он и понимает, что ничего не получит, не пока юноша не способен понять исходного смысла песни, того, что заложил автор. Рокэ рад, что смысл строк не затмевает понимание музыки, но вместе с тем чувствует, что этого уже недостаточно. Не хватает контраста исходного значения слов и его нового посыла.       Теперь, вырывая из себя самые тяжкие воспоминания, Рокэ в последний раз сравнивает чувства, чтобы принять окончательное решение. Самая яркая эмоция — желание увидеть отклик Ричарда. Есть толика сомнения, что юноша его разочарует, но это сущая мелочь. Интерес, сумеет ли Рокэ передать всю полноту переживаемого на талиг. И это все чувства, вызванные строками из далёкой молодости. Не боль, не страх, не разочарование и даже не сожаление о прожитом давно и на теле зажившем ещё десяток лет назад. И вот теперь восстанавливающемся и в душе.       Рокэ смотрит на Ричарда и хочет думать лишь о нём. Не о прежних влюблённостях, кончавшихся трагедией. Не о прежних идеальных людях. Он хочет видеть рядом с собой неуклюжего, не до конца повзрослевшего юношу, которого может обмануть и сбить с пути любой из столичных интриганов. Рокэ видит его недостатки и слабости, но чувства лишь сильнее разгораются. В чужих ошибках он не находит ожидаемое раздражение, но зарождает желание беречь. Сердце бьётся от одного заинтересованного взгляда Ричарда и для Ричарда.       Пальцы сами наигрывают какую-то незатейливую мелодию, пока Рокэ вспоминает слова, что способны отразить его чувства и в то же время будут понятны Ричарду. Не так-то просто подобрать скупые строки на талиге для выражения пылающего жара кэналлийского сердца.       — Нега волшебная, ночь голубая, трепетный сумрак весны, — пропевает он первые строки и ловит взгляд Ричарда. — Внемлет, поникнув головкой, больная шёпот ночной тишины.       И песня не о том, совершенно не о его чувствах — слишком мрачная, слишком собственническая, не о любви даже, не в начальном её смысле, но ближе Рокэ ничего не нашёл. Ричард же слушает, затаив дыхание, ещё более очарованный, чем обычно. Рокэ привык в последнее время, что ему внимают с упоением, с извечным восторгом, но всё же это внове для него. Раньше он не видел ответа на свои серенады, лишь дожидался конца и захватывал результат — окончательное решение. Но не ловил отзыв на каждое слово.       Нет уже тёмной улицы, освещённой лишь скупым лунным светом. Нет звёзд, густой россыпью обозначающих направление. Нет полуоткрытого окошка, за которым его ждёт та самая, что должна слушать его серенады, ради которой он старается.       Да и не было никогда столь благостной картины. Рокэ выбирали, чтобы обмануть, слушали, лишь бы дождаться конца. Прятались ли они в тени не из страха быть пойманными иными людьми, его врагами, а из нежелания показывать раньше времени самому Рокэ истинные чувства? И всё с умыслом. Хоть кто-то слушал его искренне в надежде услышать?       Ричард смотрит с интересом, хмурится и под конец даже сопит в негодовании. Рокэ всё же заканчивает изобретение не кэналлийцев, более мрачное и торжественное, чем привычные ему признания.       Серенада не о том, совершенно не о том. Но бросать на половине Рокэ не привык, и теперь себе не позволяет. Лишь перевирает мелодию под себя, акцентирует нужные слова. Надеется, что Ричард уловит и поймёт вложенные чувства.       — О, задушу я тебя — в крепких объятьях: любовный мой лепет слушай!.. молчи!.. Ты моя!       Рокэ откладывает гитару, не готовый продолжать. Ричард же принимает это за призыв к действию, поднимается, нависает, опираясь на подлокотник у руки Рокэ. Впервые он чувствует всю скромность своего положения против рослого противника, но сердце не ведает страха, полнится предвкушением.       — Выбор, конечно, у Вас, — тихо бурчит Ричард, прежде чем склониться совсем низко, мазнуть волосами по лбу Рокэ и коснуться его губ поцелуем.       Первым, совсем не робким, и вместе с тем полным не страсти, а скорее раздражения на глупо неподходящие слова серенады. Рокэ успевает обрадоваться собственному таланту передавать эмоции музыкой, не ложными словами.       Сердце юноши бьётся под ладонью сильно и часто.