В треугольнике кошмаров

— Тайлер? — голос Кинботт доносится словно сквозь плотный слой ваты. Я несколько раз моргаю, пытаясь сфокусировать рассеянный взгляд, но в голове шумит, а виски пульсируют острой болью. И хотя умом понимаю, что нахожусь в кабинете Штерна, я продолжаю видеть перед собой угольно-чёрные глаза со страшным немигающим взглядом и слышать одуряюще тяжелый запах пряного парфюма. Боль в висках становится все сильнее с каждой секундой, неизбежно вызывая нарастающую тошноту. Совершив над собой титаническое усилие, принимаю сидячее положение и машинально хватаюсь за голову. Запускаю пальцы в волосы, яростно впиваюсь в кожу, словно пытаясь добраться до мозга и вырвать оттуда воспоминание о чокнутой девчонке со странным именем. Это она психически нездорова. Она и её гребаный муженек. Это они, а не я должны быть в этом кошмарном месте. — Тайлер, сделай глубокий вдох и выдох… Старайся дышать ровнее, — я чувствую лёгкое прикосновение тёплых рук к своим — истерзанным и дрожащим. Мягко, но настойчиво Валери тянет меня за запястья, принуждая открыть лицо. В ясных голубых глазах отчетливо сквозит беспокойство. — Как ты себя чувствуешь? Хочешь пить? Нахожу в себе силы лишь на то, чтобы молча кивнуть. Блондинка подходит к шкафу в углу кабинета, достаёт оттуда непочатую бутылку воды — уверен, Штерн пришел бы в ужас от такого наглого покушения на его личные запасы — и протягивает мне. С трудом открутив крышку заметно дрожащими пальцами, жадно припадаю к узкому горлышку. Прохладная вода слегка избавляет от накатившей было тошноты, но сердце до сих пор неистово бьётся в клетке из ребер. Следуя совету Кинботт, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Она внимательно следит за моими судорожными движениями, скрестив руки на груди. — Ты что-то вспомнил, верно? — мягко спрашивает женщина, усаживаясь рядом со мной и осторожно коснувшись локтя. — Ты пробормотал несколько фраз. Я их записала. Она протягивает руку к небольшому блокноту, лежащему на подлокотнике, и открывает на одной из страниц с загнутым уголком. Стараясь успокоить учащённое сердцебиение, заглядываю в аккуратные строчки, выведенные каллиграфическим почерком. Мидл Виллидж. Трехгранная отвертка. Худшая помеха в жизни — не опасность, а скука. Вайпер. Последнее слово подчёркнуто. При упоминании этого имени меня снова бросает в жар. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, набатом пульсирует в висках. — Кто такая Вайпер? — пытливо спрашивает блондинка, пристально уставившись на меня. Мягкий взгляд голубых глаз вкручивается в мой воспалённый мозг, словно шуруповёрт, включённый на полную мощность. — Я… — секунда размышлений. — Я не знаю. Я увидел только свое место работы. Наверное, это кто-то из постоянных посетителей кофейни в Мидл Виллидж. Я не знаю, почему лгу. Совершенно очевидно, что Вайпер… нет, не Вайпер. Её зовут не так. Совершенно очевидно, что Уэнсдэй Аддамс повинна в моём заточении здесь. Совершенно очевидно, что я немедленно должен сдать копам эту чертову психопатку и её благоверного. Но какая-то часть моего сознания — крохотная, но невероятно сильная — по непонятным причинам противится этому благоразумному поступку. В моих воспоминаниях на улице стояла примерно первая четверть октября, а обнаружили меня лишь в середине декабря. Что же происходило на протяжении этих двух месяцев, пока я находился в плену у семейки психов? Одного воспоминания недостаточно, чтобы полностью воссоздать картину случившегося. Я должен разобраться в этом самостоятельно, прежде чем принять окончательное решение. Уверен, мудозвону Штерну плевать на меня, а значит, Кинботт приехала сюда по настоянию полиции — и если я расскажу правду, у копов появятся подозреваемые. В таком случае есть риск, что сеансы гипноза прекратятся. Наверное, я действительно сумасшедший. Но я хочу вспомнить всё. — Но я действительно вспомнил хоть немного о прошлой жизни… — уверенно вру я. — Думаю, мы должны продолжить. — Конечно, — с огромному облегчению, Валери кивает без раздумий. — Но на сегодня достаточно. Встретимся снова через неделю в это же время. Ты слишком разнервничался… Я попрошу доктора Штерна увеличить дозу успокоительных. — Нет! — от осознания, что они намереваются окончательно превратить меня в безвольного овоща, всё внутри холодеет. — Пожалуйста, не надо… Я в порядке. Правда. — Боюсь, это не тебе решать, Тайлер… — на лице блондинки отражается сочувствие, но в интонациях звучит непоколебимая решимость. — Нам нужно контролировать процесс, иначе может произойти рецидив. Я попрошу санитара проводить тебя в палату. Я не успеваю возразить. Лишь поспешно вскакиваю с дивана, но Валери уже открывает дверь кабинета и делает знак здоровенному амбалу, сидящему за дверью, как верный цепной пёс. Он пытается грубо стиснуть мой локоть, но я вырываюсь и самостоятельно выхожу в коридор, направляясь к своей персональной клетке. Остаток дня проходит в обычном унылом режиме. Обед в час дня — подают серое картофельное пюре и крохотный кусок говядины, по вкусовым ощущениям напоминающий жесткую резиновую подошву. Затем свободное время — горстка психов собирается во внутреннем дворе лечебницы, чтобы поиграть в настольные игры — главный мудозвон убежден, что подобное времяпрепровождение готовит больных к социализации. Вяло расставляю шашки на чёрно-белых клетках под лихорадочным взглядом Мартина Джейкобса, страдающего шизофренией. Терпеть не могу настольные игры — скучнее этого может быть только чтение бульварных романчиков из скудной местной библиотеки — но отказаться нельзя. Дежурные медсестры неотрывно следят за каждым пациентом, готовясь в любой момент сделать пометку об асоциальном поведении или о другой малопонятной ерунде. С трудом выдержав несколько партий, снова направляюсь в столовую — рыба, поданная на ужин, отдаёт неприятным душком речной тины. Но отсутствие аппетита тоже является симптомом многих психических расстройств, поэтому с отвращением поглощаю еду, стараясь дышать через раз. Вскоре унылые психи с изможденными посеревшими лицами разбредаются по палатам. Прикрыв незапирающуюся белую дверь, я наконец оказываюсь наедине со своими мыслями. С ногами устроившись на тонком продавленном матрасе, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. В голове вихрем проносятся вновь обретённые воспоминания — пытаюсь сосредоточиться на самых последних, но… Получается из рук вон плохо. Словно кто-то в моих мозгах включает на повтор одну и ту же картинку. Мои ладони лежат на хрупкой талии. Холод мертвецки бледной кожи обжигает подушечки пальцев. Маняще приоткрытые багряные губы в нескольких сантиметрах от моих собственных. И глаза — бездонная чернота радужек гипнотизирует и затягивает в пропасть. Те самые глаза с жутким немигающим взглядом, которые я неоднократно видел во снах, но счёл медикаментозным бредом. Выходит, это был вовсе не бред. Все это происходило на самом деле… И всё это привело меня в такое кошмарное место. Облупившаяся дверь палаты приоткрывается и входит дежурная медсестра — грузная женщина, разменявшая пятый десяток, с суровым одутловатым лицом. Она не удостаивает меня даже кивком в знак приветствия, просто подходит немного ближе и достаёт из пластикового контейнера несколько таблеток разных форм. Привычного шприца в её толстых коротких пальцах сегодня нет. — Пей, — безапелляционным тоном заявляет она, указав взглядом на лекарства. — Укола не будет? — спрашиваю я, не особо надеясь на ответ. Но медсестра неожиданно отвечает. Похоже, сегодняшний день однозначно станет самым необычным из всех двухсот шестидесяти пяти. — Новая докторша скорректировала курс лечения, — хмуро произносит женщина. — Теперь только таблетки. Не веря в свою удачу, я осторожно кладу таблетки на ладонь — одна большая белая с глубокой риской посередине и две мелкие полупрозрачные капсулы — и быстро проглатываю, запивая большим глотком воды. — Открой рот, — требует медсестра, и я тут же подчиняюсь. Убедившись, что я действительно выпил лекарства, она сухо кивает и направляется к выходу из палаты. Но как только за ней закрывается дверь, я стремглав бросаюсь к видавшему виды унитазу в углу комнаты и решительно засовываю два пальца в рот. Отвратительное ощущение, но что поделать. Рвотный рефлекс срабатывает незамедлительно — желудок сводит спазмом, и чертовы медикаменты, дурманящие сознание, отправляются в унитаз вместе с непереваренными остатками мерзкого ужина. Прополоскав саднящее горло большим количеством воды, я возвращаюсь в постель и с головой забираюсь под местами заштопанное тонкое одеяло. Очень скоро в коридоре звенят часы, отбивая десять вечера, и в палате с негромким щелчком гаснет свет. Опустевший желудок неприятно ноет, но мне наплевать — я впервые за много дней чувствую ясность в голове. Закрываю веки и очень быстро проваливаюсь в сон, отчаянно надеясь, что пробудившийся от забытья разум подсунет мне порцию новых воспоминаний. Но этого не происходит. Я проделываю нехитрую манипуляцию с таблетками и на второй день, и на третий, и на четвёртый — но мне не снится совершенно ничего. Даже привычные образы угольно-чёрных глаз исчезают без следа. К концу шестого дня я уже теряю надежду. Окончательно сорванное горло адски першит, измученный желудок колет режущей болью — настолько сильно, что я ворочаюсь в постели не один час в безуспешных попытках заснуть. Относительный покой дарит лишь мысль, что уже послезавтра состоится очередной сеанс гипнотерапии. Но что, если это не сработает второй раз? Что, если я больше не увижу… её? Наверное, мне должно быть страшно от осознания, что я с таким парадоксальным рвением стремлюсь вспомнить человека, удерживающего меня в неволе целых два месяца. Но мне наплевать. Ведь впервые за бесконечно много дней в моём бессмысленном существовании появляется цель. Я должен разгадать эту загадку, а если сдамся — неведение сведет с ума. Лихорадочно размышляя об этом, начинаю понемногу проваливаться в странное пограничное состояние между сном и реальностью — то самое, когда ты ещё осознаешь, что бодрствуешь, но уже не можешь пошевелиться. И тут виски пронзает резкой болью. Перед закрытыми глазами вспыхивает ослепляющий свет, а когда он рассеивается… Совершенно обнаженная Уэнсдэй выгибается в спине, запрокидывая голову назад с громким протяжным стоном. Мои руки ложатся на аккуратную мертвенно-белую грудь, пропуская между пальцев затвердевшие соски. Она прикрывает рот маленькой тонкой ладонью, пытаясь сдержать очередной стон, но мне это категорически не нравится. Хочу слышать её. Хочу ловить каждый невыносимо сладкий звук, срывающийся с багряных губ. Хочу знать, что я и только я грубоватыми быстрыми толчками довожу её до состояния абсолютного беспамятства. И потому ускоряю темп, сходя с ума от обжигающей влажности внутри её совершенного тела, так резко контрастирующей с трупной холодностью нежной кожи. Иссиня-чёрные волосы почти сливаются по цвету со смятыми тёмными простынями, пока она в экстазе подаётся бедрами навстречу каждому движению моего члена. И вдруг её глаза распахиваются. Тяжёлый, леденящий душу взгляд гипнотизирует меня… Порабощает. В этом взгляде — сущее безумие, пучина Ада на бренной Земле, и мое сердце против воли сжимается в оковах липкого парализующего страха. Я боюсь её. Боюсь до иррационального животного ужаса. Она опасна, очень опасна — в той же степени, в какой притягательна. Блять. Я вдруг понимаю, что трахаю её отнюдь не потому, что сам этого хочу… Нет, разумеется, я её хочу. Безумно сильно, настолько, что член начинает пульсировать, кровь закипает в венах, а по телу проходит сокрушительная волна дрожи, предвещая скорую разрядку. Но быть здесь — не мой выбор. У меня нет выбора. Мне не сбежать и не спрятаться. Я здесь, потому что этого захотела она. И в этом царстве тотального безумия нет других законов, кроме тех, что создала чокнутая психопатка Уэнсдэй Аддамс. Я резко распахиваю глаза, жадно хватая ртом воздух. Всё тело бьёт мелкой лихорадочной дрожью, как при высокой температуре. Обычно после подобных снов с откровенно эротическими сценами я просыпаюсь со стояком, но не в этот раз… Парализующий страх сковывает бешено бьющееся сердце. Пытаясь абстрагироваться от этого ощущения, переворачиваюсь на другой бок, с головой укрываясь одеялом — дурацкая привычка из детства, способная защитить от монстров под кроватью? Но это не поможет, ведь самые чудовищные монстры живут в моем разуме. И не только в разуме. Они существуют в реальном мире — и в отличие от детских страшилок, они скрываются не под кроватью, а под личиной пугающе совершенной красоты и обманчивой хрупкости. Они ходят по этой земле наравне с обычными людьми и носят странное имя в честь четвёртого дня недели. И они повергают других в пучину безумия в угоду грёбаным собственным прихотям. Мне так и не удалось сомкнуть глаз, поэтому весь следующий день проходит в тумане — к счастью, медперсонал не обращает внимания на мое вялое состояние и темные круги под осоловевшими глазами, очевидно, списав это на действие новых препаратов. Тем лучше. Я на автопилоте проделываю обыденные действия — ем на завтрак грубую несолёную кашу, плетусь на прием к дежурному врачу — он не психиатр, а обычный терапевт. Необходимая мера, чтобы пациенты случайно не умерли от инфаркта или пневмонии, пока им с переменным успехом пытаются вправить мозги. Несмотря на разбитое внутреннее состояние, все физические показатели в норме. Быстро поглощаю такой же отвратительный обед, играю в шашки с Билли Уайтом — говорят, у Мартина ночью случился рецидив, и его упрятали в карцер. Так здесь называют комнату без окон с мягкими стенами — воистину последний круг Ада, где я провел трое суток после неудачной попытки побега. После ужина направляюсь в свою палату, где впервые за неделю не стараюсь вызвать рвоту, чтобы избавиться от успокоительных препаратов. Мне все ещё невыносимо страшно. Я не хочу видеть её снова. Я просто хочу забыться глубоким сном, в котором не будет порабощающего взгляда чернильных немигающих глаз. И оттого меня совсем не радует, что уже завтра состоится очередной сеанс гипноза, где доктор Кинботт будет копаться в моих мозгах, вытаскивая наружу пугающие воспоминания. Но моего мнения никто не спрашивает. На следующий день сразу после завтрака ко мне подходит кудрявая молоденькая медсестра и безразличным тоном сообщает, что доктор Кинботт уже ожидает меня в кабинете мудозвона. Я вяло плетусь по хитросплетениям коридоров, полностью погруженный в собственные мысли — тяжелые, опутывающие разум склизкими холодными щупальцами, подобно ядовитым медузам. Сегодня я даже не испытываю желания придушить старого хрена Штерна или кого-то из его прихвостней — меня охватило тотальное безразличие к реальному миру. Физически я ещё здесь, но моё сознание намертво приковано к воспоминаниям из прошлого. — Доктор Штерн сообщил мне, что в последнее время у тебя развилась небольшая апатия… — сообщает Валери вместо приветствия. — Есть предположения, с чем это связано? — Наверное, с новыми препаратами, — вру я, не поведя бровью. Вот же редкостное дерьмо. Всё-таки мудозвону доложили, что уже целую неделю я веду себя отстраненно. Глупо было полагать, что моё тотальное безразличие останется незамеченным — ведь прежде я денно и нощно сверлил весь персонал ненавидящим взглядом, даже не стараясь скрыть откровенной неприязни. Но теперь мне стало на них наплевать. Разумеется, они сдали меня с потрохами, явно истолковав моё поведение как тревожный симптом какого-нибудь нового психического расстройства. Погано, чертовски погано. Я должен быть осмотрительнее. Иначе они могут вновь назначить уколы, от действия которых я уже не смогу избавиться, корчась над унитазом. — Или ты всё-таки чего-то недоговариваешь? — с сомнением спрашивает блондинка, пристально вглядываясь в моё лицо. — Пойми, Тайлер… Ты должен быть со мной откровенен. Я хочу тебе помочь. Но её слова звучат совершенно фальшиво. Тень симпатии, которой я проникся к ней изначально, испаряется без следа. Я вдруг понимаю, что совершенно не могу ей верить. Как и никому другому. Все люди склонны к обману, в большей или меньшей степени. И иногда склонность бездумно доверять им может довести до того, что ты очнешься связанным в тёмной комнате, а девчонка, которую ты просто хотел хорошенько отыметь, будет стоять над тобой и плотоядно насмехаться, упиваясь собственной властью. Ты не хочешь мне помочь. Ты просто хочешь отработать свой гонорар, прикрываясь напускным сочувствием, грёбаная ты белобрысая сука. Наверное, я и правда схожу с ума от вынужденного заточения. Чем ещё объяснить тот факт, что меня швыряет из крайности в крайность? Странная, иррациональная ярость окутывает мой разум и тело, вызывая лихорадочную дрожь. — Мне нечего вам сказать кроме того, что я говорил на прошлом сеансе, — выплевываю я, тяжело дыша и поминутно сжимая руки в кулаки. — Хорошо… — Кинботт, кажется, вовсе не замечает моего состояния. — Ложись на диван. Я колеблюсь с минуту. Впрочем, какой в этом смысл? Зачем я веду себя так, будто у меня есть выбор? Если я откажусь ей подчиняться, по одному щелчку её наманикюренных пальцев в кабинет ворвётся двухметровый санитар и скрутит мне руки. И будет держать до тех пор, пока нелепая мантра Валери не введёт меня в состояние гипнотического анабиоза, когда я уже не смогу контролировать собственное тело. Поэтому я приближаюсь к дивану и опускаюсь на него, устроив голову на широком подлокотнике. Машинально закрываю глаза, не дожидаясь команды блондинки. Её вкрадчивый голос звучит очень тихо, зачитывая уже знакомый текст. — …дыхание становится медленным и спокойным. Твои веки тяжелеют. Когда я досчитаю до трёх и дважды щелкну пальцами, ты заснешь и вспомнишь, что именно с тобой произошло. Раз. Сознание ускользает гораздо стремительнее, чем в первый раз. Покалывание в кончиках пальцев быстро разливается по всему телу волной дурманящего тепла. — Два, — секундная пауза. — Три. Щелчок. Щелчок. За окном моей импровизированной тюрьмы снова темно — но это уже не непроглядная чернота глубокой ночи, а скорее мягкие сероватые сумерки. Онемевшие руки сводит тянущей судорогой, и я машинально пытаюсь потереть неприятно ноющие запястья, но веревки мешают это сделать. Скрипнув зубами от боли и досады, принимаюсь осматриваться по сторонам. Чокнутой Аддамс и её благоверного здесь нет. Я совершенно один, и это невольно вызывает облегчение — насколько это вообще возможно в моём незавидном положении. Стараясь отвлечься от неприятных ощущений в затёкших конечностях, обвожу комнату внимательным взглядом. Здесь почти нет мебели, не считая массивного письменного стола и широкой низкой кровати, аккуратно застеленной покрывалом графитового цвета. За стеклом единственного окна виднеется кусочек вечернего неба, затянутого низкими свинцовыми тучами, и очертания деревьев, утопающие в полумраке. Кажется, это сосны. И это крайне дерьмово. Вероятно, я нахожусь совсем не в Нью-Йорке, а где-то за городом. Блять, и как меня угораздило так вляпаться. Перевожу растерянный взгляд на свои ноги, туго стянутые веревками — и упираюсь глазами в полупустую бутылку воды, небрежно брошенную совсем неподалеку. Жутко хочется пить, словно у меня во рту самая настоящая Долина Смерти. Но мои запястья и лодыжки накрепко связаны одной длинной веревкой, я даже не способен подняться на ноги. Прозрачная жидкость в пластиковой бутылке кажется самым настоящим эликсиром жизни. Поразмыслив с минуту, неловко заваливаюсь набок и пытаюсь подползти к заветной цели. Наверное, со стороны это выглядит ужасно позорно — извиваюсь всем телом, словно жалкий дождевой червь. Благо, я один, и никто никогда не узнает об этом унижении. Впрочем, какая разница? С большей долей вероятности, психованная семейка прикончит меня в самое ближайшее время. Расстояние между мной и спасительной бутылкой понемногу сокращается, я уже отчётливо вижу крохотные пузырьки газа на пластиковых стенках. Нервно сглатываю, пытаясь собрать слюну, чтобы избавиться от комка в горле — но во рту совсем сухо. Ничего. Мне осталось совсем немного. Я уже почти чувствую солоноватый освежающий вкус минералки на языке. Но боковым зрением замечаю, что дверь комнаты вдруг бесшумно распахивается. Я так и замираю в нелепом положении в нескольких сантиметрах от цели. Первой входит Уэнсдэй, облачённая уже в другое платье — такое же длинное и чёрное, но с запахом и широким поясом. Не обращая на меня абсолютно никакого внимания, она решительно подходит к письменному столу и начинает сосредоточенно перебирать лежащие на нём бумаги. Следом, вальяжно сунув руки в карманы, вышагивает её проклятый муженёк. Он бросает в мою сторону короткий, ничего не выражающий взгляд, а затем останавливается за спиной Аддамс, заглядывая через её плечо в хаотично разбросанные листы. Выждав ещё пару секунд — чтобы убедиться, что они пришли сюда вроде бы не за тем, чтобы разделаться со мной — я возобновляю попытки добраться до воды. Бутылка уже ровно напротив моего лба, и я принимаюсь мотать головой, чтобы задеть её и подтолкнуть ниже, к намертво стянутым рукам. — Упражняешься в акробатике, Тайлер? — вдруг насмешливо выдаёт Ксавье. Резко вскидываю голову и сталкиваюсь взглядом с его глазами — в них отчётливо сквозит неприкрытая издёвка. Похоже, наглухо отбитый мудак откровенно наслаждается моими слабыми потугами. — Пошел нахуй, псих, — выплевываю я сквозь зубы, силясь вложить в эти слова всю свою ненависть. — Я бы на твоём месте вел себя посдержанней, — издевательски усмехнувшись, ублюдок потирает переносицу небрежным жестом. — Ведь в противном случае твое положение может легко усугубиться. — Закрой. Свой. Поганый. Рот, — чеканю я с упрямством человека, которому уже нечего терять. Ну в самом деле, что ещё они могут сделать? Лучше быстро подохнуть, чем томиться в мучительном неведении, медленно сходя с ума от жажды. Все равно они убьют меня, иначе бы не назвали своих настоящих имен. Где-то на задворках сознания вспыхивает мысль — может, это тоже не настоящие имена… Но почему-то я совсем в неё не верю. Странное интуитивное чутье подсказывает, что теперь они не врут. Торп снова усмехается одними уголками губ и делает шаг в мою сторону. В его руках нет никакого оружия. Вероятно, он попытается меня придушить. Достаточно хреновый вариант — отец как-то упоминал, что смерть от асфиксии бывает очень мучительной. Забавно, что за считанные минуты до своей кончины я вспомнил только это. Да было бы что вспоминать… В моей жизни не было ровным счетом ничего примечательного. Вот только я никогда раньше об этом не задумывался. А теперь уже поздно. Грёбаный психопат приближается нарочито медленно, крадучись — словно ему доставляет огромное удовольствие созерцать страх, отразившийся на моем лице. Ну уж нет. Я не позволю им вдоволь насладиться этим зрелищем. Титаническим усилием воли заставляю себя с вызовом вскинуть голову. Торп останавливается в одном шаге от меня и не двигается несколько мучительно долгих секунд. Воцаряется настолько звенящая тишина, что я почти слышу звук собственного учащенного сердцебиения. А затем он наклоняется и, обхватив бутылку воды по-паучьи длинными пальцами, откладывает её подальше на несколько десятков сантиметров. И тут же выпрямляется, удовлетворенно осматривая результат собственных действий. Я молча хлопаю глазами, уставившись на свою самую заветную цель, которая теперь стала дальше, чем была изначально. И чувствую, как кровь резко приливает к щекам, а дыхание перехватывает — но уже не от страха. А от ослепляющей сокрушительной ярости. — Чтоб ты сдох, гребаный мудак! — ору я, срывая глотку до хрипоты. — Пошли вы нахуй, слышите?! Идите нахуй, психопаты! Оба! — Ксавье, — очень тихо говорит Уэнсдэй, но я все равно слышу её ровный голос сквозь собственные бурные вопли. — Он меня отвлекает. Она все также стоит с неестественно прямой спиной, оперевшись одной рукой на столешницу и сосредоточенно перебирает бумаги с таким равнодушным видом, словно здесь не происходит ничего из ряда вон выходящего. — Мне… его вырубить? — с сомнением переспрашивает Торп, оборачиваясь к ней. — А как же тогда… — Нет, — краем глаза вижу, что она недовольно поджимает кроваво-алые губы. — Просто дай ему воды. Чёртов ублюдок качает головой, словно не желая исполнять просьбу жены, по интонации больше напоминающую приказ, но возражать вслух не торопится. Чуть помедлив, он снова наклоняется за бутылкой и швыряет её мне прямо в руки. — Наслаждайся, — ядовито бросает он, прежде чем вернуться к столу, но прямо сейчас мне тотально наплевать на любые дерзости. Крепко схватив бутылку обеими руками, я отползаю обратно к стене — и, оперевшись на неё спиной, зубами откручиваю крышку. Спасительная прохладная жидкость наконец попадает в рот, и я готов поклясться, что никогда ещё не пил ничего вкуснее… Вот только вода заканчивается чудовищно быстро. Но становится чуть легче. Сухость в горле отступает, даже пульсирующая головная боль немного притупляется. Я наконец снова могу думать о чем-то, кроме изнуряющей жажды. — Зачем я вам? — спрашиваю я, подняв взгляд на парочку психопатов. Они выглядят раздражающе спокойными, словно их никоим образом не беспокоит наличие связанного пленника в собственном доме. — У меня ничего нет. А если вы похитили меня, чтобы потребовать выкуп, то тут тоже ничего не светит. Мой отец уже год как не работает, и за душой у него ни гроша. — Уэнсдэй, нельзя ли было подобрать менее тупую кандидатуру? — с иронией спрашивает Торп, протянув руку к одной из длинных чёрных кос и бережно убирая её за спину девушки. — Он совсем идиот, раз считает, что мы нуждаемся в деньгах. — Тайлер — наиболее подходящий вариант, — бесстрастно отзывается Уэнсдэй, не поднимая взгляда. Смысл её слов доходит до меня лишь спустя секунд тридцать. Наиболее подходящий вариант? Что это, блять, вообще значит? Выходит, моё похищение не было случайностью? Они это… планировали? Ну разумеется. Похоже, я и правда совсем идиот, раз понял этот очевидный факт только сейчас. Иначе и быть не могло. Сомневаюсь, что у каждой среднестатистической американской семьи имеется в баре бутылка вина со снотворным и толстенная джутовая веревка. И становится только хуже, когда перед моими глазами вдруг вспыхивают воспоминания о нашем диалоге в баре. Какой же я непроходимый идиот. Ведь тогда Аддамс прямым текстом спросила, как давно я живу в Нью-Йорке — откуда она могла знать, что я родом из другого города? Блять. Блять. Блять. Как я мог не заметить настолько очевидного подвоха? Ну конечно же, я не заметил — мысли были заняты совершенно другими вещами. Если бы не грёбаное неуемное желание поскорее отыметь её, меня бы здесь не было. Мне хочется заорать во всю глотку. Хочется проклинать их, хочется поносить последними словами этих грёбаных поехавших психов. Но из-за крайней степени шока слова застревают в горле, и я просто молча хватаю ртом воздух, взирая на чокнутую парочку широко распахнутыми глазами. И глаза распахиваются ещё шире, когда Торп вдруг запускает руку в карман и извлекает наружу маленький пакетик с белым кристаллическим порошком. Отсыпав немного на гладкую поверхность стола, он достаёт серебристую кредитку и ловкими отточенными движениями превращает горку порошка в длинную дорожку. Снова запускает руку в карман — на этот раз в его пальцах оказывается стодолларовая купюра. Свернув её в трубочку, Ксавье склоняется над столом и втягивает через нос половину дорожки. А мгновение спустя — и вторую. Уэнсдэй не выказывает ни малейшего удивления, она вообще не обращает никакого внимания на действия благоверного. Значит, это далеко не первый раз. Превосходно. Блять, потрясающе просто — хренов Торп не только законченный психопат, но ещё и наркоман. Лучшего сочетания и вообразить нельзя. От стены, возле которой я сижу, до массивного стола — метра три с половиной, если не больше. Но даже с такого внушительного расстояния я вижу, как зрачки Торпа резко расширяются, заполняя своей чернотой почти всю зелень радужки. Я продолжаю нелепо хлопать глазами, не в силах вымолвить ни слова. Все происходящее напоминает какой-то ёбаный тотальный сюр. Кажется, меня уже ничем не удивить. Но им удаётся совершить невозможное. Потому что в следующую секунду Торп одним резким движением притягивает Уэнсдэй к себе, останавливаясь за её спиной. Она неторопливо откладывает в сторону бумажные листы и вдруг поднимает на меня колючий ледяной взгляд чернильных глаз. Руки Ксавье ложатся на её точеные плечи, скрытые чёрной тканью длинного платья и очень медленно скользят вниз к тонким запястьям. Аддамс выглядит как всегда бесстрастно — на её лице неживой фарфоровой куклы не отражается ни единого проблеска эмоции — но я готов поклясться, что она подаётся назад ровно на миллиметр, плотнее прижимаясь к своему богатенькому ублюдку. Он медленно наматывает обе длинные косички на кулак и резко дёргает на себя, принуждая девушку слегка запрокинуть голову. И она подчиняется. Я не знаю, что меня шокирует сильнее — то, что они делают это прямо на моих глазах или то, с какой покорностью психопатка Уэнсдэй, кажущаяся такой неприступной, немного склоняет голову, открывая своему наркоману-муженьку полный доступ к мертвецки бледной шее. Она продолжает сверлить меня прямым немигающим взглядом, пока губы Ксавье хаотично блуждают по её коже, то опускаясь почти до ключиц, то поднимаясь выше и задевая мочку уха. — Какого хрена вы творите, грёбаные извращенцы? — озлобленно выплевываю сквозь зубы. Но почему-то не могу отвести взгляд. Блять. Какой тотальный ужасающий кошмар. Разумеется, они не обращают никакого внимания на мою резкую реплику, словно я для них — не более, чем один из предметов дорогущей пафосной мебели. Торп бросает в мою сторону короткий насмешливый взгляд — теперь его глаза почти такого же цвета, как у неё из-за аномально расширенных зрачков — а мгновение позже его свободная рука ложится на грудь Уэнсдэй, крепко стискивая сквозь тонкую ткань платья. Её багряные губы чуть приоткрываются на выдохе. Я пытаюсь отвернуться, пытаюсь опустить глаза в пол, но пристальный немигающий взгляд Аддамс словно гипнотизирует меня, вводит в состояние безвольного транса. Я не хочу наблюдать за развратными действиями парочки законченных психопатов, но… не могу не смотреть. Как будто тугими веревками связаны не только руки и ноги, но и моя голова. Как будто я тряпичная кукла на ниточках, которые Уэнсдэй с каждой секундой натягивает всё сильнее. Пальцы Торпа ложатся на пояс её платья, чуть расслабляя узел, и чёрная ткань — вроде бы это шифон, хоть я и не силен в девчачьих тряпках — немного распахивается. Мой взгляд против воли падает на ложбинку между хрупкими ключицами, изучающе скользит ниже… Но грудь по-прежнему прикрыта одеждой, и это почти разочаровывает. Блять, каким образом я до этого докатился? Я что, в самом деле хочу поглазеть на поехавшую психопатку, которая опоила меня какой-то дрянью и связала по рукам и ногам? Эта мысль слегка отрезвляет, и мне наконец удаётся оторвать взгляд от сюрреалистичного порносюжета. Потупив глаза в пол, я принимаюсь преувеличенно старательно разглядывать собственные запястья, на которых уже отчётливо проступили красноватые полосы. Я едва чувствую свои пальцы — очевидно, верёвки почти полностью перекрывают кровоток. Если эта семейка психов-извращенцев не убьёт меня, то однозначно оставит инвалидом. Но если я могу опустить глаза, то заткнуть уши не представляется возможным. И я невольно вздрагиваю, когда до моего слуха доносится судорожный вздох. Совсем негромкий, приглушенный. Но в комнате царит настолько звенящая тишина, что мне кажется, будто этот звук эхом отражается от высоких темных стен. А может быть, он отражается эхом в моем воспаленном сознании. Машинально поднимаю взгляд и… О господи. Лучше бы я никогда этого не видел, потому что это зрелище мгновенно врезается в память. За долю секунды выжигается каленым железом на подкорке мозга. Кукольное личико Уэнсдэй больше не выглядит бесстрастным — чернильные глаза сверкают нездоровым, маниакальным блеском. Она пошло прикусывает нижнюю губу, пока длинные пальцы Торпа скользят по изгибам её точеной хрупкой фигуры. Все ниже и ниже. Это неправильно до безумия. Это чертовски грязно и отвратительно, хотя я никогда не отличался склонностью к пуританским взглядам. И это дьявольски завораживающе. Каким-то интуитивным чутьем я знаю, что больше не сумею отвести взгляд, как бы не старался. Ублюдок Торп собственнически сжимает её бедро, и пальцы ловко сминают легкую ткань, задирая её выше. Грудь Уэнсдэй тяжело вздымается, а с кровавых губ срывается протяжный стон. Моё сердцебиение стремительно разгоняется — я бы мог списать такую бурную реакцию на шок, но… Я начинаю чувствовать нарастающее напряжение в паху. Потрясающе, блять. Превосходно. Мне отшибло последние мозги, если меня действительно это заводит. Но спорить с очевидным бессмысленно. Добро пожаловать в клуб извращенцев, мистер Галпин. Проходите, располагайтесь. Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в плену. Рука Торпа скрывается в полах длинного платья, и у Аддамс вырывается ещё один стон, будоражащий моё сознание и заставляющий член налиться кровью ещё сильнее. Я машинально делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, но это нихрена не помогает. Взбудораженный мозг атакуют непрошенные воспоминания — как мои собственные руки лежали на её тонкой талии. И непрошенные мысли — интересно, какие на вкус её губы? Я так и не успел этого почувствовать. Но если бы убойная доза снотворного подействовала на десять секунд позже… Чёрт, она ведь была так умопомрачительно близко. А теперь мне только и остаётся, что наблюдать со стороны, как этот ублюдок прикасается к ней везде, где только хочет. Словно угадав мои мысли, Уэнсдэй вдруг развязывает пояс платья. От увиденного у меня буквально вышибает из лёгких весь воздух. Полупрозрачное кружево её нижнего белья больше демонстрирует, нежели скрывает. Явственно вижу очертания напряженных сосков, плоский животик с едва заметными линиями упругого пресса… Пусть она наглухо поехавшая, пусть она явно психически больная, но… Блять, какая же она красивая. В джинсах становится чертовски тесно. Наглая рука проклятого Торпа частично закрывает мне обзор — собственнически стиснув грудь и тем самым сорвав с приоткрытых пухлых губ Уэнсдэй очередной сладкий стон, он опускает широкую ладонь на низ её живота. Оттягивает большим пальцем кружевную резинку и уверенно запускает руку ей в трусики. Аддамс содрогается всем телом, а взгляд угольно-чёрных глаз становится совсем затуманенным. Меня кидает в жар. Маленькие ладошки Уэнсдэй упираются в стол, и она слегка подаётся вперед, прогибаясь в спине. Нервно сглатываю, расширенными глазами неотрывно взирая, как рука Торпа проникает глубже. Аддамс стонет всё громче — чертовски развратно и совершенно бесстыдно. Переступает на месте, шире раздвигая стройные ноги. Но взгляда не отводит, пристально глядя мне прямо в глаза — чернильная бездна её радужек затягивает, словно пропасть. Словно грёбаная Марианская впадина. Мой член болезненно упирается в ширинку, а все мышцы измученного тела против воли напрягаются. Я вдруг понимаю, что ужасающе сильно хочу сбросить веревки — но уже не для того, чтобы сбежать. Я хочу оказаться на месте ублюдка Торпа. Хочу намотать на кулак гладкие чёрные косы. Хочу своими пальцами почувствовать горячую влагу между её раздвинутых бедер. Уверен, она холодная только снаружи. Голос разума на задворках сознания истошно надрывается — кричит, что я окончательно двинулся мозгами, словно каким-то непостижимым образом их совместное безумие передалось и мне. Наплевать. На всё наплевать. Я хочу её так, как никогда и никого не хотел за всю свою жизнь. Похоже, чертова психопатка воздействует подобным образом не только на меня. Бросаю короткий секундный взгляд на Ксавье — тот, кажется, совсем обезумел от действия наркотиков… или от близости Уэнсдэй. А вероятнее всего, от этого опасного сочетания. Сорвав с манящих багряных губ несколько особенно громких стонов, он вынимает пальцы из её трусиков и медленно, с наслаждением облизывает. В другое время я счёл бы это зрелище отвратительным, но захватившее меня желание туманит разум. Настолько, что я почти физически чувствую солоноватый вкус её возбуждения на кончике языка. Аддамс дышит тяжело и прерывисто — и выгибается сильнее, скользнув ладошками немного вперед. Хрупкие бледные пальчики с чёрным маникюром впиваются в разбросанные листы на столе, безжалостно их сминая. Торп возится за её спиной, с лихорадочной поспешностью задирая длинное платье. Я слышу звук расстегиваемой молнии и негромкий звон от металлической пряжки ремня, упавшего на пол. А в следующую секунду его рука ложится на бедро девушки, притягивая её к себе максимально близко. Уэнсдэй с готовностью подаётся назад и давится протяжным стоном. Ксавье делает первый толчок — резкий, размашистый — я не могу этого видеть, но уверен, что он входит сразу на всю длину. Она на секунду зажмуривается, но тут же распахивает глаза вновь, с извращённым упоением наблюдая за моей реакцией. Я отчаянно пытаюсь дышать ровнее. Меньше всего на свете я хочу, чтобы она поняла, насколько сильно меня заводит эта аморальная по всем меркам картина. Но чёртова Аддамс явно вознамерилась довести меня до белого каления — издав особенно громкий стон, режущий барабанные перепонки своей сладостью, она нарочито медленно проводит кончиком языка по верхней губе. Помада цвета запёкшейся крови слегка размазывается, пробуждая в моем воспаленном разуме самые порочные фантазии. Я не хочу этого представлять, но мозг уже давно мне не подчиняется. И я представляю, как эти пухлые губы скользят вниз и вверх, вбирая мой член. Как стирается помада, смешиваясь со слюной. Как я грубо надавливаю на её затылок с ученически-ровным пробором, и член упирается ей в горло. Как от глубины проникновения в уголках жутких чернильных глаз выступают слезы. Блять. Возбуждение становится слишком болезненным. Почти невыносимым. Окончательно потеряв контроль над собой, Торп вбивается в её хрупкое тело в бешеном ритме. Она настолько мокрая, что при каждом толчке раздаётся характерный влажный звук. Взгляд Уэнсдэй становится совсем безумным. Стоны — оглушительно громкими. Торп почти рычит, как разъяренный хищник, стискивая изящные узкие бедра с такой силой, что я явственно вижу, как белеют костяшки его длинных холеных пальцев. Это наверняка причиняет ей боль. Но Аддамс стонет так протяжно, словно испытывает такой же экстаз от жестокости, как её поехавший муженек — от наркотрипа. Мой пульсирующий от напряжения член упирается в грубую ткань невыносимо плотных джинсов, отчаянно жаждя разрядки, которая вряд ли предвидится. В какой-то момент Уэнсдэй резко выпрямляется, меняя угол проникновения, и вскидывает руку, вцепившись пальцами в его шею. Под остро подпиленными ногтями выступают мелкие бисеринки алой крови. Торп шипит сквозь зубы, но темпа движений не замедляет, вколачиваясь в неё с нечеловеческой силой. Лёгкое платье Аддамс распахивается сильнее, съезжая с одного плеча — я замечаю на белоснежной коже россыпь бледно-лиловых отметин. Чертов псих Ксавье сиюминутно склоняется над ней и яростно впивается зубами в тонкую шею, оставляя глубокий след. Любому нормальному человеку стало бы адски больно. Но только не ей — Уэнсдэй лихорадочно дрожит всем телом, как при сильном ознобе, и вновь врезается в его шею длинными стилетами чёрных ногтей. Садистка медленно раздирает до новых кровавых царапин… Торп глухо стонет, закатывая глаза с аномально широкими зрачками. Блять, они однозначно больные на всю голову, раз творят друг с другом такую немыслимую жесть. И я тоже, раз продолжаю за этим наблюдать. Но прекратить не могу. Поехавший наркоман убирает одну руку с её бедра и дразняще медленно проводит ладонью по впалому животу. Аддамс неотрывно сверлит меня глазами, но в её взгляде уже давно нет ничего человеческого — это взгляд обезумевшего от крови зверя. Мне должно быть страшно. По всем законам самосохранения я должен впасть в оцепенение от ужаса, но обжигающее возбуждение пылает во всем теле, испепеляя прочие чувства. Торп снова запускает руку ей в трусики — сквозь тонкую кружевную ткань я вижу, как его пальцы принимаются быстро ласкать клитор. Стоны Уэнсдэй почти срываются на крик. Стол перед ними совсем низкий, и даже с такого расстояния я отчётливо вижу, как на внутренней стороне её широко разведённых бедер блестит липкая влага. Вторая рука Ксавье резко взлетает вверх, стискивая её горло железной хваткой. Багряные губы распахиваются сильнее в инстинктивной попытке сделать вдох — и Уэнсдэй наконец отводит от меня гипнотизирующий взгляд, откинув голову на плечо своего чокнутого благоверного. Словно освободившись от оцепенения, вызванного зрительным контактом, я прикрываю глаза. Но продолжаю слышать шлепки соприкасающейся обнаженной кожи вместе с оглушительно громкими стонами и чувствовать носом тонкий аромат разгоряченных тел. И заодно ощущать болезненную пульсацию собственного члена, стоящего колом. Спустя несколько секунд Аддамс стонет особенно сильно и протяжно, а потом воцаряется тишина — и я машинально открываю глаза. Она стоит, глядя прямо перед собой совершенно затуманившимися глазами, словно с трудом осознавая реальность. И крепко цепляется обеими руками за локоть проклятого Торпа, пока тот сосредоточенно застегивает молнию на темных брюках. Тонкую фигурку Уэнсдэй по-прежнему бьёт лихорадочной, конвульсивной дрожью. Она делает неуверенный шажок в сторону, но пошатывается, словно пьяная — похоже, ноги отказываются её держать. Ксавье решительно наклоняется и, ловко подхватив её на руки, устремляется к выходу из комнаты. У самых дверей он останавливается, быстро вводя код на замке, и на секунду оборачивается в мою сторону. Я ловлю взгляд их обоих. Её — рассеянный и абсолютно ничего не выражающий, словно оргазм окончательно отшиб её неизлечимо больные мозги. И его — сквозящий неприкрытым самодовольством и чувством собственного превосходства. Как будто мерзкий ублюдок насмехается надо мной. Чтоб он подох. Когда они покидают мою импровизированную клетку, я запрокидываю голову назад с такой силой, что больно ударяюсь затылком о стену. Но эта боль действует слегка отрезвляюще, и возбуждение понемногу начинает спадать. Господи, неужели это происходит на самом деле? Пожалуйста, пусть это окажется галлюциногенным бредом, как в тот раз, когда мы с Кэссиди обдолбались экстази на вечеринке у её подруги. Проснувшись наутро с тяжелой головой и состоянием, напоминающим самое мучительное в жизни похмелье, я пообещал себе, что больше никогда не повторю подобного эксперимента. Но боль в затекших запястьях напоминает мне, что это вовсе не галлюцинация. Я правда здесь. Связан по рукам и ногам. В одном доме с помешанной психопаткой и её муженьком-наркоманом. И я не имею ни малейшего представления, зачем я им понадобился, и что будет дальше. Щелчок. Щелчок.