Смерть любит тебя до самой луны

– Похорони их уже.   Ангел смотрит, как тонкий дым трогательно растворяется между чужих пальцев. Сидит у открытого окна, позволяя тёплому ветру зализывать бледные перья. Голос тихий, едва слышимый – говорить о таких вещах громко просто не получается.   Аки смаргивает с глаз сон и налёт запылившейся печали.   – Кого похоронить?   Его речами бы да отсекать головы демонам. Бархатистый, спокойный тон в умелых руках Аки – совсем как бесшумное лезвие катаны. Ангел удерживает чужой пристальный взгляд, как будто пытаясь доказать, что видит глубже.   – Всех, кого тащишь за собой. Тебе нужно их похоронить. Если не сможешь, ад начнётся для тебя намного раньше, чем думают твои демоны.   Дослушивает тихий смешок и продолжает смотреть, как Аки выпускает изо рта узоры дыма. Под молочным осадком луны они выглядят, как настоящее чудо. Как традиционное японское изобразительное искусство – белый ситец, нанизанный на воздух. Витые облака.   – Мне плевать на ад и плевать, что со мной станет.   Аки говорит так, будто зачитывает инструкцию к стиральной машине. Как будто не его жизнь догорает, а чья-то чужая, далёкая и вообще вымышленная. Аки выглядит так, будто они сидят не в прокуренной квартире, а гуляют по побережью или уезжают отсюда навсегда. Постно, ровно, безжизненно.   – Зачем тебе эта ноша?   В один из таких вечеров Аки таким же тихим голосом рассказывал ему, как лепил снежки с младшим братом. Как мороз щекотал коленки сквозь тёплую одежду и как простая, детская радость грела сильнее солнца. Тогда Ангел подумал: ого, вот какие отголоски бывают у счастливых воспоминаний. Хочу себе такое же, хочу, хочу, хочу, хочу, хочу. А потом Аки отвернул голову, прерывая свой рассказ, и дальше Ангел догадался сам.   – Для того, чтобы помнить, кому мстить. Чтобы если загробная жизнь существует, не стыдно было бы посмотреть им в глаза. И чтобы сохранить им верность.   Аки смотрит так, как смотрел бы на него, если бы Ангел стоял на кипенном фоне Асакусы и всматривался в чужие силуэты. Как если бы у них было только это: время, силы и длинная дорога, уводящая далеко за горизонт.   – Ты умрёшь через два года, Аки.   Смотрит, как будто они в Канагаве. Держит на расстоянии вытянутой руки, как настоящее стихийное бедствие. Держит и любуется – как на Большую волну.   Смотрит, как на маленькую смерть.   – Умру я завтра или через два года – неважно, – Аки кладет окурок в пепельницу, а мягкий лунный свет отражается в глянцевом покрытии новой пачки, – если смогу доказать, что всё это было не зря, каждая секунда перед гибелью будет ощущаться, как вечность.   Но ведь это не правда. Ангел видел, как умирают люди, и он видел их глаза. В последние секунды жизни люди не верят ни в вечность, ни в рай – они не могут поверить в рай в реальности, где даже ангелы появляются из ада.   Ну почему люди не закрывают глаза, когда умирают? Вся эта непрошенная тоска, эти синие, зелёные, карие стёклышки непролитых слёз – зачем они Ангелу? Он ведь никакая не ворона и не сорока, ему не нужны безделушки.   – У тебя ещё остались дорогие тебе люди и по эту сторону.   А кто потом соберёт слёзы с глаз Аки?   Ангелу тяжело даже думать об этом. Он не знает, как можно так жить.   – Если бы я сказал такое пару лет назад, я бы застрелился, но среди дорогих мне сердец почему-то почти совсем не осталось человеческих.   Он глушит смешок и поворачивает голову, цепляясь взглядом за распущенные чёрные волосы. Только внутри как будто что-то застревает.   – И что? Не хочется ещё чуть-чуть пожить даже для того, чтобы посмотреть, что будет с демоницей и пилоголовым?   Он хочет спросить Аки, неужели ему не хочется создать какое-нибудь новое счастливое воспоминание. Что-нибудь, что позволит захотеть пожить ещё немного. Переиграть партию в снежки. Не спрашивает, потому что уже знает ответ.   Исповедь неполноценного человека в стиле Аки Хаякавы в единственном акте:   – Мы не всегда получаем то, чего хотим.   Им нравится небо, как птицам, но они не смогут улететь и переждать эту бурю где-нибудь под облаками. Ангел пытается спросить: «хорошо, пусть птицам – небо, ну а тебе тогда что?».   Может, хватит уже жалеть этих зябликов. Тебя самого так же легко раздавить.   Он в первую очередь демон, но для Аки каждый раз делает исключение. Удивительно даже, что кто-то смог так играючи поменять полюса и вывернуть его нутро наизнанку. Что же ты за человек такой, Аки Хаякава.   – Когда я смотрю на вас, мне кажется, что ты стал для них кем-то вроде бесячего старшего брата.   – И для тебя я тоже как старший брат?   Его в аду не научили, как с этим справляться. Аки для него не старший брат и не лучший друг.   Иногда для Ангела он даже не живой человек. Это его беспокоит. Бывает, что он ловит чужие движения взглядом, ловит эту выцеженную жестокость, а потом – потерянность и усталость в глазах, и ему кажется, что Аки призрак. И только в такие тихие моменты он начинает снова его узнавать.   – Нет.   – Это хорошо.   Он кричит только у себя в голове – о том, почему люди такие странные и что в этом хорошего. В этом: в скованности в груди, в веках, режущих глаза, как наждачная бумага. В том, как больно оказывается наблюдать за тем, как угасает настоящее, любящее сердце. В том, как сложно вслушиваться в его биение и гадать, когда же оно оборвётся. И в этом: в дрожащих коленях, в учащённом дыхании при взгляде на чёрные топи его зрачков, в предательски выступающих пятнах румянца – что в этом хорошего? Ангелу же вообще не нужно было дышать.   Что в этом может быть хорошего? О чём из этого он просил?   Ангел думает: лучше бы я тебя никогда не знал. Думает, что так было бы легче. Много думает о том, почему когда он чувствует эту тягу к живому сердцу, ему кажется, что по этой дороге он уже ходил. Но никогда не может завести мысли дальше.   Пальцами собирает пыль с подоконника и набирается сил спросить:   – Чего ты хочешь, Аки?   Аки отвечает просто:   – Не люблю повторяться.   – Нет, я спрашивал не об этом. Кроме мести в память о тех людях, есть ещё что-то, чего ты хочешь?   Ангел знает, какой будет смерть Аки на самом деле – очень маленькой. Почти никто не заметит, как его жизнь сметёт водоворот крови и бесконечной резни. За него не будут отмаливать место в раю. Если кто-то останется, то это будет девчонка, мальчик-бензопила и, наверное, он. Три демона и их полуживая панихида по мёртвой душе.   Аки тоже всё понимает, но Аки это и не нужно.   В его голосе мерещится треск гаснущего костра и глухие всплески – последние отголоски Большой волны перед безбрежным штилем.   Иногда само собой получается представить, как они случайно встречаются в аду. Для Ангела эти фантазии страшнее любого кошмара.   Аки Хаякава – человек без ничего. Он по идее ещё совсем мальчишка, но об этом уже давно никто не вспоминает. У него почти нет своих собственных желаний, есть только череда контрактов с демонами за спиной. Этот мальчишка уже сам себя похоронил. Он уже прокурил себе все лёгкие.   Этот мальчик, слепленный из пыли, смога и окурков, снова тянет руки к зажигалке. Достаёт новую сигарету, подносит к ней оранжевый язычок огня, но огонь замирает, не дотянувшись.   Жизнь Аки догорает у всех на глазах, а он наклоняет голову в сторону Ангела и говорит о том, как хотел бы остаться.   Ангел опускает ресницы, хочет дослушать эту редкую искренность и утопиться в ней, как в море.   – Больше всего на свете, кроме того, чтобы отомстить, я, наверное, хотел бы остаться с ними. Жить у меня дома, ходить на завтраки к Химено, может быть, завести собаку для Денджи, приучить Пауэр к душу. Может быть, если бы всё так и получилось, у нас была бы своя собственная карманная вечность.   Тело Ангела его обманывает. Тяжёлое, солёное в горле – это ведь неправда. Оно ведь не в нём должно сидеть, не ему должно принадлежать. Это о том, как могут чувствовать только люди и придуманные ангелы, которые не отнимают прикосновением жизни и не питаются падалью. Ему до таких, как до луны.   Ангел по своей сути в первую очередь демон, и это значит, что при желании он может обмануть кого угодно.   Только тернии, скребущие внутренности, просят его не быть голословным.   – Ангел, что ты скажешь, если узнаешь, что я хотел бы оставить там место для тебя?   Отнимать твёрдую веру в настоящее и реальное даже у ангелов – это уже непростительно. Да что же ты за человек в самом деле, Аки Хаякава.   – Скажу, что только не надо про вечность. Только не ты. Чтобы держал себя в руках и не сходил с ума, как твой пилоголовый.   Ангел не знает, как давно соприкасаются их плечи.   – Я не Денджи и ты не Макима.   – Да, и вечная преданность – это для собак, а не для людей, Аки.   Аки выдыхает дым. Двигает пальцем неосторожно – и новая сигарета ломается на две половинки. Маленькие коричневые крошки осыпаются на подоконник.   – Это значит, что тебя бы у меня не было?   – Это значит, что я не хочу висеть очередным трупом у тебя за спиной. Не хочу быть ещё одним поводом идти на плаху в обмен на призрачный шанс спасения для остальных. Если это твой способ заботиться о близких, то я бы хотел остаться за бортом. Если это твой язык любви, то я бы не хотел его знать.   – Жестоко даже для демона.   Ангел подпирает голову о его предплечье. Он внезапно чувствует, насколько уже утомлён.   – Но ведь ты тоже поступаешь жестоко. Если бы ты ждал другого ответа, я бы всё равно не смог его дать.   Если бы он правда хотел другой жизни, отказался бы от охоты и постарался бы воплотить свою карманную мечту – в первую очередь для себя самого.   Ангел не говорит, что если бы не было этой жестокости, никого из них бы здесь не было. Но ведь в их мире теперь смерть – не пустой звук даже для демонов. Если Ангел вдруг умрёт раньше, чем Аки, для него самого это не будет концом, но он станет очередным балластом, который только ускорит падение.   Аки не сводит взгляда с тускнеющего неба, с чёрных непроглядных мазков на его полотне.   – Ты же не разрешишь себя поцеловать, да.   Ангел выдыхает воздух дрожащими губами.   – Извини, храню себя для Иисуса.   Такая непосредственная, скомканная усталость – харакири в исполнении мальчика из ничего, мальчика без имени, без семьи и без жизни.   – Тогда просто посидим ещё немного. Мне нравится, как твои крылья отливают звёздным светом.   Но там нет звёзд. На небе их сегодня нет, на его крыльях – тем более. Ангел не помнит, когда видел их в последний раз. Возможно, их никогда и не было.   Слышит сбоку какое-то копошение, а следом эту тихую речь, убаюкивающую, как колыбельная:   – А может мы с тобой встретимся когда-нибудь там, внизу. Имею в виду, совсем-совсем внизу. У тебя дома. Кто знает.   – Может и так, – устало и мягко отвечает Ангел, а потом глупо ойкает, – только ты, пожалуйста, туда не попадай.   Он слегка бодает чужое предплечье головой и радуется, что ещё чувствуется тепло сквозь тонкую ткань кофты. Тоже переводит взгляд наверх. Ангел всегда видит больше, чем человек.   Он точно чувствует, почему небо такое чёрное. Для него это не ледяная пустота, а приглушённый в темноте, разрушительно нежный реквием. И это они его сочиняют – Химено, сослуживцы, младший брат. Его настоящая семья. Последнее одолжение судьбы для одного одинокого ребёнка. Это реквием о тебе, Аки Хаякава. Не стоит тебе его сейчас слышать, не сможешь уснуть.   Им ведь завтра ещё на работу.