Особенность

Влюблённость.

Когда Рыжий в первый раз приходит в комнату не после отбоя Тянь чувствует долгожданный покой, закрывая тонкую дверь на замок. Шань долго возмущается, что Шэ Ли это не одобрит, что Цунь Тоу может потребоваться помощь в успокоении Хуана, что Шуи едва ли обрадуется одиночеству, разделяемому только с Сян и звёздами, но Хэ закрывает дверь, и это уже лучше всяких слов говорит о намерении провести хоть одну ночь в мире и тишине. На изумление всего света, Рыжий соглашается: растягивается по кровати в уличной грязной одежде с искренним удовольствием и прикрывает светлые глаза, прижимает ближе к тяневской водолазке флисовую рубашку и жмурится. На противоположную кровать садится Тянь и спрашивает тихо, без надежды на ответ: — Ты давно спал нормально? — Какая разница? — кривит брови даже в полусне, — давно. Будто появления Шаня, потрёпанного, но целого, живого, с блеском между ресниц и сладким дурманящим запахом воли — мало, его доверчивого расслабленного тела на непозволительно близко стоящей кровати — мало, Бог даёт Тяню ответы, даёт чарующе спокойного Рыжего, способного говорить без сквозящей злобы, без боли и опасений. — Значит, самое время это исправлять, — негромко говорит и бросает сверху мягкий, слишком нежный для этого местечка боли плед; выключает свет, тухнущий медленно, заметно позже щелчка выключателя. Шуршит одеяло, Шань устраивается поудобнее и сопит звенящим уютом, теплом, комфортом, а Тянь только беззвучно охраняет внезапный сон соседа внимательным наблюдением за ним и дверью (стоит напомнить соседям, норовящим проникнуть внутрь, что замок уже сломан в ноль, и попытки его выбить шутки ради в силах довести до закономерного конца могут привести к разбирательствам за порчу интернатного имущества). Сперва не происходит ничего особенного: Рыжий в комнате ощущается правильно, хорошо, к месту, что даже усыпляет тяневскую бдительность (и не одну её), когда голос, до невозможности хриплый, режет тишину ядовито-грубым: — Чего уставился? И облако серого тумана, ненамного светлее черноты ночи, рассеивается, уступая место тяжёлому дыму с сигаретным привкусом, оседающим на языке и в самой глотке горечью неловкости и осознания положения. Тянь выдыхает. Ему нельзя даже заботиться, и Рыжий напоминает. — Хочешь что-то сказать — скажи, — Шань отворачивается к гардеробу и прячется в отсутствии освещения. — Ты намного милее, когда спишь. Сказать это получается просто и приятно-мягко, потому что честно, потому что хочется, потому что колючему и близкому, потому что Мо. — Тогда, блядь, не мешай мне это делать. Тянь замирает и натурально слышит трепет собственного сердца. — Я только что назвал тебя милым, — уточняет он, сокрушаясь, что не может видеть лицо отвернувшегося Шаня. Тот предпочитает исключительно молчать. На скрипучей кровати и отвратительно жёстком матрасе Тянь спать ненавидит, ненавидит прозрачные шторы с бликами луны по полу, ненавидит и множественные одеяла, тонкие, как платки; ненавидит, но сейчас больше всего любит за возможность чувствовать лучше каждый шорох и выдох. За редкую возможность разделить ночь с кем-то, кто небезразличен на совсем ином уровне восприятия, чем в тишине, лоске и дорогом настойчивом хюгге, Тянь неудобства эти почти боготворит. Он снова смотрит за шевелением тела под одеялом, за определённым смыслом быть здесь, за загнавшим в тупик, и из него же вытащившим. Он смотрит за тем, в ком заключается основная проблема и её решение, и смотрит слишком откровенным и влюблённым взглядом. Рыжий чувствует и знает. Они оба знают. — Ты слышал что-то о местных легендах? — спрашивает тихо Хэ и аккуратно устраивается на самом краю кровати. — Не так много, — признаётся Шань, — но перевидал достаточно сплетен. — Я дружу с главным сплетником этого места, — смёется в пустой тишине Тянь, — но он не любит говорить о том, какие истории были здесь раньше. Однако, представляешь, я встретил кое-кого, решившего поделиться со мной этой информацией. — Здорово, конечно, что ты сблизился с Цзянь И, но меня это как касается? Шелестит заговорщический шёпот: — Говорят, что по ночам… — Ох, Госп- Дьяв- блядь… Хэ с хитрой улыбкой продолжает: — Так вот, однажды ночью один мальчик исчез по пути в туалет, — не услышав сопротивления, Тянь распаляется, — никто не знал, куда он мог деться… Шань протяжно стонет и накрывает лицо подушкой. — Но подросток, курящий в тот момент в коридоре, рассказал, что из туалета выползло загадочное нечто, напоминающее монстра из детских сказок в библиотеке. Это нечто и утащило мальчика. После этого — Хэ выдерживает паузу, — учителя запретили воспитанникам ходить по ночам в туалет до тех пор, пока его не освятят. — Отлично, — вырывается у Шаня, — и что мне теперь делать с этой информацией? — Ну, — Тянь пожимает плечами и грозным шёпотом предостерегает, — не ходить ночью в туалет, потому что его так и не успели освятить. Рыжий молчит. Хэ тоже молчит. Звенящая напряжённая тишина давит на нервы. — Вот ты вроде хотел исправить моё бедственное положение со сном, — напоминает Шань. — Да. Попытался рассказать сказку — не получилось, — он улыбается, — теперь, полагаю, спать? Перед ответом Шань уже успевает подняться с кровати и выругаться: — Ага, конечно. Теперь моя очередь рассказывать сказки. До Тяня лишь спустя мгновение доходит, что и друзья Шаня любят рассказы про лесную нечисть. — Море, на котором стоит интернат, — вопреки всем ожиданиям еле слышно начинает Рыжий, — не любит людей и их бессмысленные переживания, но страстно желает быть рядом с ветром. Поэтому штормы, шумный прибой и холодный бриз — идут так близко, так рядом. Есть легенда… Не то чтобы местная, просто достаточно известная в узких кругах, что, на самом деле, море и ветер во время Всемирного потопа были единственными друг для друга — не имели преград на пути, могли днями и ночами играть вместе, радовались свободе и пустоте, но люди восстановили свой род, вернули сушу и горы, вернули суету и житейские печали, вновь разделили только нашедших счастье. Люди лишили друг друга море и ветер, не ведая того сами, и тогда стихии разгневались и создали цунами и ураганы, смерчи и наводнения. Всё горе природы, вся её боль — отзывается катаклизмами, потому что так она мстит за разрушенную…

в воздухе стоит острое “любовь”

— …связь. Хэ не говорит ни слова и слышит только, как Рыжий снова заворачивается в три слоя худых одеял и располагается ко сну, а сам чувствует откровенность почти надрывную, чувствует

связь,

которую нельзя потерять наваждением сна, трусостью или неверным словом, потому просит совсем жалко: — Пойдём на пляж? Ловит с благодарностью понимающее: — Сигареты с тебя. И чувствует, что влюблённость горячая, как тлеющий фильтр, необходимая, как воздух, волнительная, как прыжок в бездну, стягивает путами руки, волосы, шею и последние остатки здравомыслия, а потом открывает окно и ласково смотрит на недовольное лицо, чтобы улыбнуться в ответ трепетно-нежно и вылезти на волю, к звёздам, солёному ветру и крапинкам воды на песке, к нему и его нужде в высоком небе и холодном объятии воздуха, к своей нежданной и колючей любви с рыжими волосами и легендами о чём-то большем, чем несвобода.