Мужицкая болезнь

      Василий Иннокентьевич Двухвостов, владелец пяти тысяч душ, десяти лошадей и модного восточного халата, на досуге любил сыграть в штосс да о судьбах России словечком-другим перекинуться. После того, как он вышел в отставку в чине статского советника, выдал замуж дочерей, проводил старшего сына в Петербург, а младшего — в очередную турецкую кампанию, этого досуга стало столько, что хоть целый день играй в картишки. Вот только без партнеров в этом деле было никак. Мог Василий Иннокентьевич играть с женой, конечно, но это было не то, в такой внутрисемейной игре не было должного азарта, подобающего салонным развлечениям. Да и разговор о том, Европа ли Россия, или свой у неё путь, другой какой-то, поддержать Поликсена Сократовна не умела. К счастью в соседнем селе, в Заозёровке, как раз находился хозяин, Илья Константинович, гвардейский подполковник, то есть, ровня. Ну, а давний друг Сергей Сергеич Басов, тоже, по счастью, в имение на время приехал. Поэтому Василий Иннокентьевич отправил Прошку в Басовку, а Ваську — в Заозёровку, чтобы пригласить гостей на ужин, на игру и на беседу об испортившихся нравах молодёжи.       И надо же было этой неприятности произойти именно сегодня, когда и обеденный, и ломберный столы уже ждали едоков и игроков, а Василий Иннокентьевич даже мысленно речь подготовил о том, что у России есть путь свой собственный, и потому мужиков отпускать — не дай Боже!       Именно сегодня…       Впрочем, неприятности никогда не происходят вовремя.       С другой стороны, может быть, это было не так уж и плохо. С соседями он сможет посоветоваться. Ситуация-то неординарная, прямо скажем! Поликсена Сократовна тут не помощник: ей вообще лучше не знать о приключившемся. А то сердцем плохо станет, так за доктором придётся посылать в самый Симбирск — и всё убытки. Да и не большого она ума, всё одно ничего путного не скажет. А Басов с Заозёрским сказать могут. Не поверят, конечно, сначала. Но как увидят своими глазами — так, глядишь, у них в голове и зашевелится. Втроём авось придумают, что делать… — Едут, едут! — крикнул Прошка. — Их высоблагородие пожаловали, Сергей Сергеич!       Двухвостов бросил взгляд в окно, действительно увидел коляску Басова, и пошёл его встречать.       Через десять минут два помещика уже расположились в столовой, а Прошка был отправлен сказать повару, чтоб подавали закуски. — Ну что там в Петербурге говорят, какие новости? — завёл Василий Иннокентьевич светскую беседу, не спеша говорить о том, что беспокоило его по-настоящему. — Пишут, англичане Соловецкий монастырь бомбили. Да ещё какой-то город в тех местах. — Это им ещё зачем? — Двухвостов нахмурился. — Известно: за турка нам мстят. — Да уж… От англичанки только пакостей и жди. — Только нам нипочём эти пакости. Ушла англичанка с Белого моря несолоно хлебавши. И Петропавловск от них наши тоже отбили. — Оно и понятно! — Двухвостов развеселился. — Отродясь еще такого не бывало, чтобы нашим богатырям-то и битыми быть! Врёшь, не возьмёшь нас! Знаешь, что, Сергей Сергеич? Мне ведь когда года три было, я у Кутузова у самого на коленях сидел! Он меня «мон пти шери» звал, по головке гладил… Тогда англичане за нас были… — А нынче к Севастополю идут с французами заодно, — завершил за хозяина гость. — К Севастополю?! — Да, натурально. В Крыму их десант был. — Царица Небесная! Что ж это в мире творится?! Все, что ль, с ума посходили?! — Суа транкиль, Василий Иннокентьевич, будьте покойны! Вот увидите, там англичанка еще раз по шапке получит. А коли мы большого-то Наполеона гнали аж до Парижа, нешто нынешного, мелкого, не сможем? — Сможем, сможем, обязательно! — сказал Двухвостов весело.       Оптимизм визитёра передался ему, и даже беспокойство по поводу неординарного феномена, как назвал его хозяин про себя, чуть отпустило. Тут закуски как раз принесли. Повар Филимон, выигранный в карты ещё при прежнем государе батюшкой Василия Иннокентьевича и не подводивший ещё ни разу, порадовал и сегодня. Так что, когда гость спросил, как дела у Двухвостова, то наконец-то решился и вывалил: — Уж не знаю, с чего и начать-то, Сергей Сергеич, да только у меня тут диво дивное твориться, чудо чудное! Мужики человеческим голосом заговорили! — Что, все? — Нет, пока что один. И того мне довольно. — И что ж, по-французски? — Бог миловал. По-русски. Но не по-мужицки, дорогой Сергей Сергеич! По-другому! — Это ж как же, по-другому-то? — Не могу сказать, как именно, — ответил хозяин. — Да только одно знаю: мужикам так говорить не полагается.       Басов был заинтригован. Для того, чтоб изложить ему всё в точности (а как просить совета, если не ввести толком советчика в курс дела?) Василий Иннокетьевич велел рассказать про всё Прошке: ведь именно от него, своего камердинера, Двухвостов сам узнал про феномен. — Стало быть, Ваше Высокоблагородие, был у нас тут в деревне такой Гаврилка, — принялся рассказывать камердинера. — Гаврилка, сын Степана, моего родного дядьки. С неделю назад занемог он, в горячке лежал. С каждым днём ему всё хуже было. Ну, решили, не жилец. Уж и брат ему гроб сколотил. Вдруг вчера просыпается — жив и здоров-здоровёхонек! — Ну?! — сказал Басов. — Не врёшь? — Ей-Богу, не вру, барин! Не иначе, как Богородица над ним смилостивилась. Вернулся, одно слово, с того света. Да только вернулся как будто бы он — и не он. — Это как же? — А вот. Наш Гаврилка, он что был? Мужик как мужик. Грамоте не обучен, смирный, работящий, в Бога веровал. Окромя жены, руку ни на кого ни разу не поднимал. Подушную подать платил за себя и за брата. А тут как подменили! Принялся вопросы задавать такие, словно то ли сам рехнулся, то ли остальных всех полоумными считает: народе «Какой сейчас год?» или «Где мы находимся?». Начал чваниться, смотреть на всех эдак, как будто бы первый раз видит. Слова говорит петербургские, умные: я их слыхал от господ, а в деревне их знать-то не знают! Да складно говорит, как по бумаге! — А что говорит-то? — Говорит, барин, что-де он не отсюда, нам не ровня. Мол, живём мы все не так и не-правильному. А он-де один только знает, как надо. — Каков, а? — заметил хозяин. — Ну и как же, он, считает, правильно? — с любопытством поинтересовался Сергей Сергеевич. — Дозвольте, Ваше Высоблагородие, мне того не пересказывать! Стыдно мне эту крамолу повторять! Язык не повернётся. — И то верно! — заметил Двухвостов. — Нечего повторять всякую пель-мель за интелихентами! Так недолго и в солдаты загреметь. Где он сейчас, ваш Гаврилка? — Заперли, барин, в людской, как велели. — Ну и славно. Теперь вы с Васькой сюда его ведите. Только крепче держите, не дайте ему убежать! — Будет сделано-с. Прошка ушёл. — Вот такой вот феномен, — сказал Двухвостов. — Ума не приложу, что мне с ним делать. — Н-да, — сказал Сергей Сергеич.       Взял на вилку малосольный огурец и принялся рассматривать его со всех сторон, словно в рассуждении о феномене. Двухвостову кусок в горло не шёл. Он немного подождал, не скажет ли гость что-нибудь полезное о феномене прямо сейчас — ну вдруг в Петербурге такая болезнь мужиков уже стала известна и вдруг от неё есть лекарство… Но Басов молчал.       Наконец, Васька с Прошкой ввели феномена.       Это оказался молодой мужик, почти без морщин на обветренной морде, загорелый, как все они, но с каким-то странным, пугающе осмысленным взглядом. — Так это ты Гаврилка, стало быть? Ну здравствуй! — обратился к нему барин.       Феномен посмотрел исподлобья и бросил: — Привет. — Ты как с барином держишься, хам?! — крикнул Васька. — «Ваше Высокородие» где?! — Отвали, без тебя разберусь, — буркнул странный. — Вот, извольте видеть, барин, — вздохнул Прошка. — Рехнулся совсем наш Гаврилка. Умом повредился, наверно, пока был в горячке. — И ты отвали! — зарычал феномен. — Вы достали! Хватит уже говорить про меня как про сумасшедшего! Сами в жизни ни одной книги не прочитали, а туда же, халдеи! — Интересно-интересно, — сказал Басов. — А ты их, Гаврилка, читал, получается? — Я не Гаврилка. — Ах вот как! А кто же ты тогда, позволь узнать? — Да уж действительно, интересно было бы выяснить, с кем мы имеем дело! — поддакнул Двухвостов. — Что за новая душа у меня в собственности? — Ну, во-первых, моя душа ни у кого в собственности не находится, — по-книжному нагло ответил Гаврилка. — А во-вторых, скажите слугам, чтобы они прекратили держать меня за руки. Это бесит вообще-то. Давайте я сяду и мы пообщаемся по-человечески. У меня действительно есть, что сообщить вам, господа дворяне Российской Империи. Басов и Двухвостов переглянулись. Вёл себя феномен возмутительно. Его хотелось тут же наказать, чтоб место знал. В то же время было очень любопытно. «А ну как на том свете побывал, — мелькнула мысль у Василия Иннокентьевича. — А ну как расскажет, чего он там видел»… Наглость феномена была интригующей, а говорил он так складно и не по-мужицки, что помещики, пожалуй, сожалели бы всю жизнь, не узнай они, какие-такие важные сведения собирается он им поведать. И всё же это был не повод позволять крепостному сидеть в своём присутствии. Договорились на том, что Прошка и Васька отпустят его, но, однако же, будут неподалёку. При этом держать речь он будет стоя. — И кто же вы, сударь мой, будете? — обратился к не-Гаврилке Басов иронически на вы. — Честь имею представиться: Кошкин Артём Николаевич, 1990 года рождения, уроженец Нижнего Тагила… — Феномен ненадолго замялся, как будто подумал, что ляпнул не то. Но продолжил: — Прямиком из века двадцать первого. — Вот загнул! — прокряхтел недовольно Двухвостов.       Ему было всё-таки стыдно, что его крепостной мужик позволяет себе такое при господах. У Басова, чай, все крестьяне смирные… — А имя у вас всё-таки крестьянское, милейший! — Сказал Басов. — Чем Артёмка лучше, чем Гаврилка, уж не знаю… Впрочем, как по мне вы можете называть себя хоть Наполеоном! — Кстати говоря, о Наполеонах, — заметил Кошкин. — Вот что я сказать имею, господа, вам. Войну эту Россия проиграет. — Чтооо? — Возопили Двухвостов и Басов одновременно. — Что слыхали, товарищи барины. — Тем, что есть, французов с англичанами с свалишь. Середина девятнадцатого века на дворе, а у нас, блин, флот весь парусный. У англичан винтовки в три раза дальше, чем наши ружья стреляют! Ну куда это годится?! — Ты коней попридержи! Ишь разошёлся! — Если господа тебе ради забавы слово сказать позволили, это не значит, что ты, паршивец… — Да нашим солдатикам тьфу на английские ружья! Они и без ружей всё могут! — Вот именно! «Пуля дура, а штык молодец»! Так еще Суворов говорил! А Суворов учитель Кутузова! А у Кутузова я на руках в детстве сиживал! Он мне знаешь, что сказал?.. — Потом расскажете — небрежно бросил Кошкин. — А сейчас спасать Россию надо, вот и всё. Короче, слушайте.       Он сел без приглашения и продолжил: — В общем, так. Есть такой автомат Калашникова. Вы про него, конечно, не знаете, но он есть. Оружие будущего. Я могу разобрать его полностью за три минуты, а не полностью — секунд за двадцать. И собрать, соответственно, тоже. Наверно. Нужно только, чтобы меня доставили к государю-императору и дали доступ к необходимому оборудованию и сырью. Чертёж я нарисую по дороге в Петербург… Надеюсь, господа, вы понимаете, что я — это единственный шанс России отстоять Севастополь? Басов с Двухвостовым переглянулись. — Он бредит? — спросил первый. — Да бредит, точно так! — сказал второй. — Ты хоть что-нибудь понял? — Кажется, купец Калашников — это что-то из Лермонтова, — неуверенно проговорил Сергей Сергеевич. — Ну точно! — И Двухвостов всплеснул руками. — Всегда знал, что Россию погубят литераторы. — Россию погубят те, кто не желает, чтобы она развивалась! — по-резонёрски ответил Кошкин. — Кроме автоматов, надо срочно наращивать производство паровых котлов! Все технологии для этого есть, дело за малым: государственная воля да инвестиции. Котлами оснащаем корабли, хотя бы те же самые, что есть. Это всё же лучше, чем самим топить их. — Да что же это он городит, мать честная?! — закричал опять Двухвостов. — Русский флот потопить собирается! — Ничего-ничего, — сказал Басов. — Пусть выкладывает всё как на духу. А потом мы решим, что с ним делать. — Отправить в Петербург и познакомить там с людьми, принимающими решения, — хлёстко ответил Кошкин. — Да как можно скорее отправить! У вас же до сих пор всё гужевое! Хорошо, если до сдачи Севастополя успею дотащиться. Железнодорожную сеть, конечно, тоже срочно надо наращивать. А то как подкрепление в Крым-то везти? На телегах? — В каждое село железку строить? — Басов презрительно поднял бровь. — Не знал, что нынешние мужики настолько изнеженны и требовательны к средствам передвижения. Кажется, совсем ещё недавно те телеги, о которых вы, друг мой, изволите так презрительно выражаться, всех вполне устраивали. Это что же, предки, что ль, глупее вас были? А может, это с вами, молодёжью, не так что-то? Не задумывались, а? — Суворов через Альпы без железки перешёл и без телег! — сказал Двухвостов и внезапно ощутил, что так обиделся, как будто он Суворов тот и есть, а Кошкин его подвиг умаляет. — Времена поменялись, — сказал феномен. — Понимаю, что мои предложения звучат для вас странно и неожиданно. Но к кому мне ещё обратиться? В своём мире я умер от ковидной пневмонии, очнулся тут в теле какого-то крепостного, понял, что попал во времена Крымской войны… Уверен, что судьба забросила меня сюда лишь с одной целью: изменить ход истории; подсластить самую горькую для России пилюлю XIX века. Поверьте, господа, я сам чувствую себя сумасшедшим во всей этой катавасии. Но я желаю лучшего для Родины. Против промышленно развитой Англии старинной, крепостнической России не…       Последнее слово феномена было погребено под криками возмущённых помещиков. — Какой?! — «Крепостнической»?! — Что за словечки?! — Повеяло либерализмом! — Нет у нас никакого крепостничества! Никто не вводил его! Если ты такой умный, мужицкая морда, так покажи нам, в каком-таком царском указе написано, что оно вводится! — Вот именно, дурак! Герцены да Гегели всякие напишут околесицу, а и повторяешь! Нет у нас крепостного права! А мужики за господами живут потому, что им лучше так! Прошка! Скажи! Ты вот хочешь «свободы»?! Может, хочешь, чтоб я тебя выгнал?! — Никак нет-с, — ответил камердинер. — Прошу-с не выгонять-с, Вашвысокро… — А ты, Васька? Скажи! Я обижал тебя? Разве плохо тебе при мне быть?! — Хорошо, барин, лучше не сыщешь! Никогда не обижали, вы же добрый! Всей семьёй за вас молимся ежевечерне! — Слыхал?! «Крепостничество»! — Бросил Двухвостов Артёму. — Дальше что? Конституцию скажешь ввести? — Не трать слов, Василий Иннокентьевич, — встрял Басов. — Этому субъекту, вижу, толку нет чего-то объяснять. Он французской заразой болеет. — Толку нет, — согласился Двухвостов, не сразу сообразив, что речь о заразе революционной. — Васька, Прошка, уведите полоумного! Заприте опять, да получше! Общаться ни с кем не давайте, да сами не слушайте!       Камердинеры того только и ждали. Подхватив под белы руки феномена, они поволокли его, упирающегося прочь из гостиной. — Ружья хотя бы не чистите кирпичом! — проорал напоследок Артём. — Они портятся так!       Василий Иннокентьевич не счёл необходимым отвечать на это абсурдное заявление, а, с удовольствием пронаблюдав, как феномен получил пинка от Васьки и исчез из виду, обратился к Сергею Сергеичу: — Ты, Сергей Сергеич, уж прости, что пришлось эти глупости слушать из-за меня. Я и сам-то знать не знал, какую ересь он примется городить теперь. — Господь с тобой, не стоит извинений! — Но что мне делать с ним, Сергей Сергеич? — напрямик спросил Двухвостов. — И вообще, как ты считаешь: он эспьон? — Эспьон, я полагаю, — сказал Басов. — Иначе, для чего все эти речи… — Но как неприятель сумел оттуда, из Европы, прельстить мужика? Да ещё научить говорить его складно и нагло? — Думаю, это болезнь. — Как? Болезнь?! — Да, она. Помнишь, двадцать лет назад французы с поляками точно также заразили нас холерой? Она тоже заставляла мужиков плохо вести себя. — Точно, — вспомнил Двухвостов. — Бунтовали от холеры, было дело. И сходство действительно есть… Чрезвычайное… Точно так же хлещет гадость, извиняюсь, не заткнуть… — Вот в том и дело! Полагаю, — сказал Басов, — англичанка подменила настоящего Гаврилку заражённым, надеясь начать у нас новую эпидемию… Мужики, конечно же, легко приняли подкидыша за своего, ведь пахнет он по-мужицки, а с лица они все одинаковы… Хорошо, Василий Иннокентьевич, что мы с тобой сумели разоблачить этого лазутчика! — Может, его просто в рекруты сдать, а? — Да что ты! Ни к чему. Солдат попортит. Надо свезти его в город и сдать там жандармам. — Так ведь спросят с меня же! Скажут, чей мужик, как барин допустил, куда глядел… Да не водит ли барин таких разговоров за чаем… Да что барин, дескать, сам и научил его… И всё! Это ж я же оглянуться не успею, как уж в Третьем отделении окажусь! — Но скрывать подобного смутьяна в своём имении было бы ещё более подозрительно! — парировал Сергей Сергеевич. — Если станет известно, что ты на него не донёс, то тогда…        Они начали спорить, перебирая всё более и более скверные варианты. По всему выходило: Двухвостову не избежать неприятностей из-за феномена. В какой-то момент он так загрустил, что даже стал злиться на друга, да и на себя заодно тоже: надо было тихонько сгноить феномена в какой-нибудь клетке, на цепь посадить, как делала его матушка Екатерина Алексеевна при матушке Екатерине Алексеевне… Вот ведь, сам же дурак! Разболтал, показал, а теперь что?..       Дискуссию помещиков и переживания Василия Иннокентьевича прервал очередной крик камердинера: приехал Заозёрский! Двухвостов и Басов помчались приветствовать нового визитёра. Разговор сам собою отвлёкся от феномена. Поговорили о погоде, о сватовстве племянницы, о карасях в сметане, о новой повести графа Толстого… Потом, уже снова в столовой, когда подали горячее, Двухвостов узнал от гостей, что, оказывается, теперь ещё и в Испании началась смута — не иначе, англичане и туда лапу просунули… Снова вспомнился феномен, настроение испортилось…       А Басов — будто за язык его кто тянул! — взял да и выложил Заозёрскому всю историю с этим Гаврилкой-Артёмкой!       Двухвостов ужасно смутился и подумал, что Илья Константинович сейчас непременно подумает про него что-то плохое. А то и вслух скажет. Обвинит, что Василий плодит у себя либералов…       Но Заозёрский, к удивлению остальных, даже не удивился! Вальяжно откинувшись на стуле и погладив усы, он сказал: — Как я вижу, господа, это болезнь распространённая! У меня ведь такой мужик тоже был! — Да?! — Неужели?! — И что ж он? — Сказывал, будто погиб на какой-то войне и душа его в одну из моих душ попала якобы. Жуткие вещи предсказывал! — Это какие? — Болтал, что войну проиграем? — О, хуже! Что в будущем смута случится. Россию, говорил, мы потеряем. Ни царя, ни православия не будет, а одни только жиды и гегельянцы. А знаете, что он потребовал сделать, чтобы не допустить этого?! Не поверите! — Что же! — Да что же! — Убить Илью Ульянова! — со смехом сообщил Заозёрский. — Только не спрашивайте, кто это такой! Знал мой карбонарий только то, что искать этого антихриста следует в Симбирской губернии! Каков безумец, а?! — Дикость какая… — промямлил Двухвостов. — Час от часу не легче, — согласился Басов… — И что же вы сделали с этим опасным безумцем? — Сдали в армию или жандармам? — Ни то, ни другое! — Сказал Заозёрский, нимало не беспокоясь. — Кончилось всё тем, что этот сумасшедший запросил французских булок. Только чёрствых, чтоб хрустели, представляете?! Ха-ха! Я спросил, сколько штук, он сказал: «пары хватит». Ну я и велел ему выдать за каждую булку десяток плетей! — О, вот так вот! — А он? — Живо в разум вернулся! После порки извинился, сказал, что Ульянова трогать не надо. И что сам он не из будущего вовсе. И что всё идёт в России так, как надо.