Васильки и Лещина

Эта история для Шаста началась на двадцать восьмом году его жизни…    Не найдя себя толком в профессии, а именно в роли дизайнера ювелирных украшений, на которого он выучился сразу после школы, Антон решил, что самое время получить второе образование. У него был постоянный доход и свободный график за счёт того, что он работал над взятыми заказами. Ну, ладно, график был свободным, а вот заработок был весьма плавающим, заказчики могли появиться внезапно сразу в энном количестве, а могли не появиться вовсе, были моменты, когда Шасту отказывались платить за работу, бывали моменты, когда вырученные деньги не окупали затраченного времени и сил… Время идёт нынче очень быстро, технологии развиваются, а дизайна одних лишь украшений явно становится мало для собственного пропитания. Да, уровень жизни работа обуславливала весьма приемлемый, но Шаст, как и любой юноша, да и в принципе, как любой человек, хотел жить лучше. Не хотелось тратить дополнительное время, просчитывая, сколько денег он может потратить на собственные хотелки, чтобы потом ещё иметь возможность справиться материально с бытовыми счетами. Шаст хотел получать столько, чтобы мог прийти и купить что-то, что просто хотелось, без страха, что потом едва будет сводить концы с концами, не хотелось себя ни в чём ограничивать. И последний месяц, когда у Шаста реально начались проблемы с бюджетом, им было принято решение, что надо выучиться дополнительно ещё и на дизайн, который приносит сейчас гораздо больше денег и который в наше время востребован куда больше: дизайн виртуальный.    Поступить проблемы не составило, для вступительных экзаменов требовались те умения, что были у Шаста уже отточены прошлым высшим образованием и опытом в работе. Надо было сдать классический академический рисунок, экзамен по композиции, ну, и перед вступительными творческими, разумеется, стандартные, требующиеся везде ЕГЭ по русскому языку и истории России. Что ж, творческие Шаст сдал на высшие баллы, что компенсировало его ЕГЭ по истории, которое он фактически завалил, ну, хотя бы результаты по русскому у него были относительно приличными. В общем, если отбросить стыд за то, насколько Шаст забыл школьную программу, можно было спокойно порадоваться за себя.    На первых неделях стояли одни только лекции, кое-где разбавленные парами по рисунку, Шаст вспомнил, что ещё во время получения первого своего образования терпеть не мог академический рисунок, как явление. И казалось бы, построение фигур, перспектива, светотень, штриховка — это всё, с чем он работает и так каждый заказ, делая эскизы до чертежа очередного украшения, но блять! Какая же всё-таки это нудная вещь!    С первого дня Антон сталкивается с весьма ожидаемым интересом со стороны своих однокурсников, здесь вызывали крайний ажиотаж и двадцатилетки, которые пришли после колледжа, а вокруг Шастуна, которому без двух лет тридцать, естественно вилось особое внимание. Шаста это напрягало первое время, но к нему очень быстро привыкли, правда, он устал слушать про то, что он совсем не выглядит на свой возраст, да, взрослее остальных, но не на неполных двадцать восемь! Что ж, когда все смирились с этим фактом, Шасту стало легче дышать. Он даже нашёл пару друзей, девочка Оксана, которой было восемнадцать, пришла сразу после школы, и двадцатилетний Дима, который пришёл сюда после колледжа. Дима был собранным и ответственным, его очень быстро назначили старостой их группы, а Окс была просто телесным воплощением солнечного света.    Что особенно нравилось Шасту в творческих вузах — это особенная атмосфера, что царила здесь между людьми. Среди творческих личностей царит какое-то особенное, не встречающееся больше нигде взаимопонимание, эмпатия и поддержка. Здесь никто не осудит тебя за внешний вид, никто не оскорбит за ориентацию, есть, конечно, отдельные неприятные личности, которых можно пересчитать по пальцам одной руки, но все остальные — ходячие солнышки. Оксана не боялась рассказывать про проблемы с отцом и посещение психолога в старшей школе, Дима спокойно мог не соглашаться с мнением других людей, потому что здесь никто бы не смог понять его неправильно, здесь обожали дискутировать и доказывать свою точку зрения, при этом рассматривая и чужую. А Шаст здесь мог спокойно сказать, что он по парням и не быть за это осуждённым. Но сказал он это только своим друзьям, ибо не видел какой-либо нужды оповещать об этом всех. Иногда к нему начинали клеиться девушки с разных курсов, но они очень быстро понимали намёки Антона о своей незаинтересованности данной половой категорией, но опять же не было презрения или отвращения. Шаст мог буквально отшить какую-то одногруппницу, сказав, что он по парням, как та начинала улыбаться и предлагать каких-то своих знакомых Шасту на свиданку. Это, конечно, странно, но было в этом что-то невероятно уютное и семейное.    Так вот, эта история потихоньку начала завязываться уже тогда, на первом курсе. Во вторник второй недели обучения Шаст впервые увидел его.    Он был чем-то волшебным, чем-то постоянно колеблющимся от Дьявола к ангелу и обратно. Был добр и учтив, но остр на язык и язвителен, когда требовала ситуация. Красивый до безобразия. Арсений Сергеевич. Имя такое же красивое, как и его носитель. Нельзя сказать, что Шаст поплыл сразу, нет, он пришёл учиться и всё далее по списку, но проблема была в том, что у Антона были глаза и уши, и Шаст просто не мог не отмечать про себя, какой преподаватель красивый и как интересно, складно рассказывает.    — На этом курсе я преподаю у вас историю России и всемирную историю. Основные модули. Народ, — улыбнулся мягко мужчина, опираясь бёдрами на парту позади себя. — Я прекрасно понимаю, что это не те предметы, за которыми вы пришли, понимаю, что оно вам не надо, но это обязательные модули. Всемирная будет зачёт, история России будет экзамен. Сразу скажу по секрету, — усмехается он, переходя на шёпот, вызывая у всех улыбку, — автоматы возможны, даже за экзамен.    — Что для них нужно? — тут же интересуется Шаст, выпрямляясь, из-за чего девушка, что сидела позади него тут же начинает стучать по его плечу ладошкой, потому что за ним ничего не видно. — Прости, — тихо отвечает Шаст, чуть съезжая вниз.    — Для автомата… Ну, за красивые глазки не ставлю, — улыбается преподаватель, а Шаст едва сдерживает себя от того, чтобы сделать замечание по типу: если бы за такое ставили автоматы, у вас во время учёбы должны были быть все зачёты автоматом. Глаза у него правда были чем-то неземным, вот, вроде, голубой и считается самым распространённым цветом глаз в мире, но такого голубого Шаст не видел ещё никогда. — Ну-у-у, хочу, чтобы вы ходили на все мои пары, — он забавно покачивается, перенося вес тела то на носочки, то на пятки, засунув руки в карманы. — Хочу, чтобы вы говорили со мной, хочу, чтобы проявляли инициативу на занятиях, а на семинарских хочу услышать от каждого личное выступление на минут пять-семь на выбранную тему, — Арсений Сергеевич пробегается взглядом по приунывшим студентам. — Что, слишком много хочу? — смеётся хрипловато мужчина.    — А когда можно первый раз выступить? — интересуется Шаст.    — А Вы уже хотите? — расплывается в улыбке преподаватель, на что Шаст решительно кивает. — Выступления начнутся на семинарских, но если Вы уже хотите участвовать, я могу дать Вам тему следующей лекции, чтобы Вы изучили её заранее. Тогда, надеюсь на это, хоть кто-то будет со мной вести диалог.    Да, Шаст начал тонуть, наверно, уже тогда. Дни шли своим чередом, лекции по некоторым дисциплинам постепенно отсеивались, переходя в практические пары. Шаст включился в учебный ритм, успевал во вторую половину дня делать работу по заказам, всё-таки это прерывать нельзя было, иначе Антон рисковал остаться без каких-либо денег на руках. Бывали дни, когда Шаст сидел с ноутбуком и чертежами на лекциях и делал какие-то наметки и эскизы прямо во время пары. Только на лекциях у Арсения Сергеевича Антон не позволял себе такого, просто не мог оторвать ни глаз, ни внимания от преподавателя. Шаст учился в школе, закончил уже один университет, прошёл через огромное количество учителей и преподавателей, но чтобы кто-то рассказывал свой материал настолько интересно! Таких Шаст не встречал. Арсений Сергеевич рассказывал материал не просто из учебника, он говорил определённые вещи, которые Шаст вспоминал со школьного курса, но он дополнял их какими-то деталями, интересными фактами, историями из личной жизни исторических деятелей. А ещё он рассказывал так, что у Шаста иногда проскакивала мысль: словно преподаватель там был в это время, словно своими глазами наблюдал за тем или иным событием, такая детализация и эмоциональная раскраска рассказываемого. Шаст не был хулиганом или тем самым неблагодарным школьным ублюдком, который ссорился с учителями, ставил все их слова под сомнение с задней парты. Но Шаст и не был тихоней. А потому в один момент, словно он не смог себя сдержать, и всё-таки его прорвало.    — Хорошо, вижу, ваши головы ещё не проснулись, — улыбается преподаватель, объясняя тему неравенства слоёв населения во время средневековья. — Смотрите, вы — мои крестьяне, — говорит он, обводя раскрытыми ладонями аудиторию, послышались смешки с разных сторон, обозначая тех, кто, видимо, не спит на первой паре. Шаст не может перестать подмечать то, как Арсений Сергеевич двигает своими кистями, когда рассказывает, какая элегантная и утончённая у него жестикуляция, не говоря уже о том, что руки сами по себе были очень красивыми. — Я ваш хозяин. И я из раза в раз увеличиваю налоги, хотя обещаю вам их понизить, вы отдаёте мне почти весь урожай, налог повышается в очередной раз и вы понимаете, что если отдадите мне столько, сколько я сказал, вы останетесь без еды на эту зиму. Чем это чревато?    — Ну, наверно, тем, что мы умрём от голода, — усмехается Шаст.    — Нет, Антон, чем это чревато для меня? — улыбается ему преподаватель. — Разве вы действительно отдадите мне весь этот урожай с пониманием того, что не переживёте зиму?    — Чревато для Вас? — хмурится Шаст. — А-а-а. Бунт!    — Верно, — смеётся Арсений Сергеевич, наблюдая за Антоном, воинственно поднявшим кулак. — Мне надо просчитать, насколько я могу ободрать вас, чтобы при этом не лишиться головы в итоге.    — Вы так говорите, словно действительно проходили через это, — усмехается Шаст. — Колитесь уже, сколько Вам лет, Арсений Сергеевич? — Шасту бы прикусить язык сейчас, но эта часть его характера не затыкается. — Ещё при крепостных жили?    — И ещё раньше, — усмехается Арсений Сергеевич, пока на губах расплывается лисья усмешка. — Мне больше всего по душе была Древняя Греция. До войны Спарты и Афин.    Эти «перепалки» вокруг возраста преподавателя и его подробной осведомлённости в том, что происходило в то или иное время, становятся некой традицией, на каждой паре, когда Шастун и Попов были в одной аудитории, начинался этот цирк. Все наблюдали за этим с восторгом. Особенно приятное послевкусие для этих двоих и для всех, кто за этим наблюдал, оставлял факт того, что это никогда не перерастало в настоящую ссору, преподаватель никогда не обижался и не начинал злиться на студента, а Шаст чётко чувствовал момент, когда стоит остановиться, таким образом, каждая такая их словесная дуэль заканчивалась на приятной весёлой ноте.    К концу курса лекций, то есть к началу второй половины первого семестра, Шаст мог без колебаний признаться себе, что влюбился в преподавателя. Шасту двадцать семь, он взрослый и самодостаточный, не отрицающий свою ориентацию, своевольный и умный, он не стал превращать это в какое-то шоу, которое доставило бы проблем преподавателю, никогда не пытался как-то с ним сблизиться в таком плане, прекрасно понимая как то, что у него нет шансов на такие отношения с Арсением Сергеевичем, так и то, что если шанс есть, преподаватель может лишиться работы по статье, если это как-то всплывёт. Шасту он слишком нравился, чтобы доставить ему такие проблемы своим обострившимся чувством симпатии и восхищения.    Тем не менее, они умудрялись сближаться как друзья. Шаст не лез в вопросы личной жизни преподавателя, но мог просидеть с ним в кафе целую форточку, обсуждая темы дисциплины или просто просидеть с ним за одним столом, выполняя новый заказ. Арсений Сергеевич тоже не лез в его личную жизнь, никогда не расспрашивал про семью, пару или дом, всё, что он узнал из личного Шаста, да и то личным это назвать было сложно, это его возраст и то, что он пришёл сюда на второе высшее, что Арсения приятно удивило. Шаст чувствовал, что преподавателю рядом с ним как-то по-особенному комфортно и спокойно, и это более чем его устраивало.    — Красивое, — сказал ему как-то Арсений Сергеевич, нависая сзади и рассматривая эскиз кольца на экране ноутбука. — Ой, прости, я так влез, тебе, наверно…    — Всё нормально, — тут же осекает его Шаст, он разворачивает ноутбук к преподавателю, который сел напротив него в столовой, чтобы он мог лучше рассмотреть, а потом спрашивает: — Вам не кажется, что середина получилась перегруженной?    — Я не дизайнер, — качает головой Арсений Сергеевич. — Я мало что смыслю в этом.    — Но у Вас отличное чувство прекрасного, — улыбается приободряюще Шаст. — У людей, как правило, лучше всего развит один или два канала восприятия. У меня вот тактильный и звуковой, я получаю больше всего информации, слушая всё вокруг и трогая вещи. Иногда можно определить преобладающий канал даже по внешности человека. И по тому, как Вы одеваетесь, сочетаете цвета, даже цветовые палитры и шрифты, что подбираете для презентаций, я могу сказать, что Вы, скорее всего, визуал. То есть, воспринимаете больше через глаза.    — А как внешне определить человека, который воспринимает больше информации через тактильность? — усмехается преподаватель, не сводя глаз с Шастуна.    — Ну, у них могут не особо сочетаться цвета в одежде, но они не придают этому значения, можно заметить ткани, которые они предпочитают в одежде: чтобы свитер был тёплый, мягкий, но не кололся, гладкие ткани — они часто теребят что-то в руках, прощупывают неровности поверхностей и всё в таком духе.    — Не замечал, чтобы ты щупал парты на лекциях, — смеётся преподаватель, переводя взгляд наконец на эскиз. — Или ты щупаешь что-то под партой?    — Арсений Сергеевич, — Шаст склоняет голову набок, прищуривая глаза, пытаясь немножко пристыдить, но Арсений с него только смеётся. — Вы бы знали, сколько жвачек на этих нижних поверхностях, — вздыхает тяжело Шаст.    Антон бы хотел сказать, в какой момент произошло это. Как он умудрился, настолько в это вляпаться. Всё ведь было так хорошо. Он чувствовал себя на парах с Арсением таким счастливым и спокойным, раззадоривался, когда начиналась очередная перепалка, после которой вновь наступало довольное умиротворение. На каждую лекцию и каждый семинар Шаст готовил сообщения или презентацию, всё пытался найти какие-то факты, которые удивили бы Арсения Сергеевича, как многие из тех, что он рассказывал всем и удивляли Шаста. Но сколько бы времени Антон не тратил на поиски информации, какие бы, как казалось ему, интересные, завороченные штуки он не раскапывал, Арсений Сергеевич всё это знал и ещё умудрялся дополнять. С одной стороны это, постоянно неудачные попытки удивить преподавателя, и расстраивало Шаста, с другой, он всё больше пропитывался уважением и восхищением к уровню познаний этого человека, к его уму.    В конце первого семестра Шаст ожидаемо получает автоматы по дисциплинам Арсения Сергеевича. На фоне этого тоже разыгралось целое выступление.    — Так, — говорит Арсений Сергеевич на последнем занятии в этом семестре. — Автоматы за зачёт получают Авдеева, Виток, Корнышевич, Лир, Продольский, Позов, Суркова и, конечно, коротышка-Шастунишка, — усмехается преподаватель. — Вообще, народ, я немного расстроен, половина из вас не выполнила ни одного условия, что я обозначил для авто…    — Я не хочу! — восклицает Шаст. — Хочу идти на зачёт.    — Антон, тебе голову сегодня продуло? Говорил же шапку носить, — негодующе качает головой Арсений Сергеевич, но улыбки сдержать не может.    — Отдайте мой автомат кому-нибудь другому, я хочу поговорить с Вами по билетам, — продолжает требовать Антон.    — Мой ты змеёныш, — усмехается недобро преподаватель, — поговорить мы с тобой можем и на перемене, а на зачёте, чтобы я тебя не видел.    На зачёт Шаст всё-таки припёрся, не сдавал, конечно, потому что Арсений Сергеевич, скрутивши в тубус стопку бумаги, принялся его колотить по плечам, выгоняя в коридор, вызывая у всей группы смех. Антон крайне горделиво остался на коридоре ждать, когда зачёт закончат сдавать, после чего зашёл к преподавателю, который, едва его увидел, кажется, начал молиться, подняв глаза к потолку.    — Что ж ты меня преследуешь, а? — вздыхает преподаватель, собирая бумаги со стола.    — Я не преследую. Мне скучно, — говорит Шаст. — Сейчас начинаются каникулы, домой не хочу, делать нечего, заказов сейчас нет. Я думал, разбавлю время сдачей зачётов с экзаменами, а Вы меня и этого удовольствия лишили, — жалуется Шаст.    — Так тебе просто нечем заняться, дитё? — смеётся тепло преподаватель.    — Я понимаю, что Вы жили ещё при Сократе, но это не значит, что я ребёнок, — фырчит Шаст.    — Да, — кивает как-то слишком серьёзно Арсений. — Ты взрослее всех студентов этой группы, просто обобщаю по привычке.    — Не хочу, чтобы Вы обобщали меня со всеми, — срывается с языка быстрее, чем Шаст успевает подумать.    — Я обобщаю только возраст, — усмехается Арсений Сергеевич. — А во всём остальном тебя вообще ни с кем нельзя сравнить, — говорит преподаватель, трепля по волосам. В этот момент Шаст понимает, насколько в его груди всё запущенно, насколько не управляемо его сердце. — Пойдём прогуляемся по парку возле института, покормим уточек, — Шаст решает промолчать о том, что вряд-ли они найдут уток в такой мороз, но уточек, значит, уточек.    Второй семестр начинается быстрее. Каникулы пролетают незаметно, скорее всего, это связано с тем, что, во-первых, у Шаста появился заказ на дизайн ожерелья и серёжек. А во-вторых, они стали больше времени проводить с Арсением Сергеевичем, они часто переписывались, общаясь о чём-то вселенски важном и при этом ни о чём, перекидывались мемами, иногда кто-то из них мог скинуть песню на оценку, Шаст боялся скидывать песни о любви, думая, что таким образом себя выдаст, даже если они были на другом языке, всё равно не позволял себе скинуть что-то такое преподавателю. А вот Арсений Сергеевич скидывал одни сплошные песни о любви. Их было так много, что Шаст в определённый момент невольно начал думать, что преподаватель ему намекает на что-то, Антон понимает, что в этот момент в нём заиграла надежда на взаимность и быстро откинул это в сторону. К тому же, у Арсения Сергеевича, если проверить аудио в ВК, только одни романтические песни и были, разбавлялись они редкими иными, слушая которые Шаст вообще не понимал, о чём там поётся.    Антон скидывал наброски нового проекта, Арсений Сергеевич по обычаю говорил, что не разбирается в этом, словно принижая себя, прежде чем высказать своё мнение, а потом говорил, что ему нравится или не нравится в украшении, и какой бы изъян он ни находил, Шаст всегда с ним соглашался, осыпал тогда преподавателя благодарностью, на что тот постоянно смущался и снова принижал себя, говоря, что любой бы обратил на это внимание, Шаст просто не замечает, потому что долго работает с этим, а так, все бы заметили. Шасту не нравится эта его черта: странная неуверенность в себе, которую он иногда пытается прикрыть колкими ответами, язвительностью и неестественной напущенной самоуверенностью. Но Шаст видит, что за этим скрывается, говорит и пишет об этом Арсению Сергеевичу, говорит, что надо любить себя и принимать, что надо быть решительнее, на что он отвечает Шасту всегда одно и тоже: «Рядом с тобой я чувствую себя беззащитным, потому что ты единственный, кто это заметил».    Второй семестр пролетает как по щелчку пальцев. Память Шаста накопила ещё несколько моментов, благодаря которым любовь к этому человеку возросла в разы. Причём, уже именно любовь, а не влюблённость. И это более спокойное, более стабильное чувство, помогало Шасту лучше себя контролировать рядом с мужчиной, не давало выкинуть что-то такое, что выдало бы его недвусмысленное отношение к этому человеку. Шаст просто был рядом, когда был нужен, был заботлив и внимателен, продолжал по-дружески подкалывать и разводить дискуссии на ровном месте. И Шаст мог сказать, что у Арсения Сергеевича были к нему тёплые чувства благодаря этому, и Антону этого было более чем достаточно. Хватало того, что он может быть рядом, что может помогать и заботиться, и знал, что со стороны Арсения Сергеевича всё будет так же. О чём и говорили воспоминания о произошедшем во время второго семестра.    Одно из таких воспоминаний связано с весьма хреновым физическим состоянием Шаста. С детства он страдал хронической бессонницей, которая начинала проявляться в те моменты его жизни, когда он волновался и нервничал. В один день Шаст поругался с мамой, они просто не сошлись к одному мнению в одном вопросе и Шаст вспылил, ему не стоило говорить так громко и в таком тоне, он был раздражён, а мама обиделась. Шаст пытался ей дозвониться, чтобы попросить прощения, но она не брала трубку несколько дней, совесть и стыд за своё поведение, сожаление и вина перед мамой Шаста выматывали, на фоне этого стресса он нормально не спал уже третьи сутки.    На пару к Арсению Сергеевичу он пришёл уставший в край, она стояла четвёртой по расписанию. Шаст понимал, что может у преподавателя отпроситься, может получить освобождение в медкабинете, но, видимо, переоценив себя, всё-таки решил, что сможет эту пару отлично высидеть. На трёх предыдущих ему это никак не удалось, первые две вели преподаватели, которые рассказывали свои дисциплины крайне занудно. Первый, увидя, что Шастун уснул посреди лекции, начал высмеивать, а потом ругать его после звонка, мол, я понимаю, что у вас уже есть одно образование, но слушали бы хоть для виду. Вторая преподавательница, видимо, сочла высшей вершиной юмора стукнуть учебником по парте рядом с головой Шаста, который от этого подскочил на ноги весь перепуганный, с заболевшим сердцем от резкого испуга спросонку и звоном в ушах из-за громкого и внезапного резкого звука. На третьей же лекции преподавательница просто каждые десять минут вскрикивала: «Шастун, подъём!!!», дёргая тем самым Шаста постоянно из состояния сна резко в состояние бодрствования, из-за чего ему сильнее разболелась голова.    На паре у Арсения Сергеевича, как и всегда, безумно интересно. Шаст видит, как преподаватель бросает на него вопросительные взгляды, словно ожидает, что Антон по привычке вставит сейчас какую-нибудь свою реплику, но Шаст снова и снова отмалчивался, голова совсем не варила, сил не было. К середине пары Шаст не выдерживает, тело его совсем не держит, он укладывается на сложенные на парте руки, пряча в них лицо и прикрывает глаза, пока слова Арсения Сергеевича продолжают звучать где-то далёко.    — Чернышевский! — окликает резко Арсений Сергеевич, отчего Шаст просыпается немного, но не двигается. Чернышевский сидит за ним, претензия не к Шасту, а значит, можно не волноваться. — Если ты додумаешься засунуть жвачку в волосы спящему человеку, я тебе эту жвачку в задницу засуну! — чуть ли не рычит преподаватель, а Шаст прячет счастливую улыбку в собственных руках.    — Антон, — Шаст просыпается в следующий раз от того, что Арсений Сергеевич аккуратно треплет его по плечу. — Уже закончилась пара, я бы не трогал тебя, но я проверил твоё расписание, у тебя больше ничего нет, иди домой спи.    — Простите, пожалуйста, — извиняется искренне Шаст.    — Да ничего, я же тоже учился, помню, как оно иногда бывает, особенно, когда работаешь параллельно с учёбой, — улыбается понимающе преподаватель. — Да и выглядишь ты дико уставшим.    —Я не могу спать, — признаётся Шаст. Это было первое личное, что он открыл преподавателю, может, он начал стирать грань уже в тот момент?    — В каком смысле? — хмурится Арсений. — Мешает что-то?    — Хроническая бессонница, — кивает головой Шаст. — Не могу спать, когда нервничаю из-за чего-то. С мамой повздорили, вот и… Эх, — Шаст только вздыхает тяжело, что тут ещё сказать.    — Разве тебе не должны прописываться какие-то таблетки в таком случае? Снотворное? — обеспокоенно спрашивает Арсений Сергеевич.    — Рецепт-то у меня есть, но я терпеть не могу снотворное, меня от них мутит весь день, сплю так, что не слышу будильник и всё просыпаю. А потом ещё привыкание и без них вообще заснуть не можешь, — качает головой Шаст.    — Тогда надо убирать раздражитель.    — Маму? — почти испуганно спрашивает Шаст, отшатываясь от преподавателя.    — Ссоры и конфликты, дурень, — смеётся мужчина. — Напиши ей, извинись, всё будет нормально, это же мама. Родители обижаются, когда им начинает казаться, что с ними больше не считаются, что их мнение перестало значить что-то для ребёнка, это грустно, когда теряешь значение для кого-то…    — Но это не так!    — Вот и докажи ей это, — улыбается Арсений Сергеевич, провожая Шаста до выхода из института.    Мужчина в тот день Шаста защитил от тупого юмора одного местного идиота, не дав тому влепить жвачку в волосы. Он дал Антону отоспаться на своей паре, прекрасно видя его не лучшее физическое состояние. А потом побеспокоился о нём, спросил, что случилось, был внимателен, отправил домой отдыхать. Боже, если он продолжит в том же духе, Шаста начнёт физически распирать от нежности и любви.    После закрытия летней сессии, Шасту хочется плакать, он понимает, что ему предстоит целых два месяца без Арсения Сергеевича и он даже не знает, будут ли у них в следующем году пары с ним, боится спросить у Арсения, боится услышать отрицательный ответ и заранее расстроиться на предстоящий год.    Арсений Попов    Ты в городе? Что-то ты притихорился, я тебе надоел?)    Приходящее в конце июля сообщение Шаста чуть ли не окрыляет, из-за чего он сразу же начинает чувствовать себя эмоциональным ослом и сентиментальным бараном. Ну, вот что это такое? Всего одно сообщение, Шаст давно понял, что неважно, какого ты пола, в каком возрасте сейчас, люди всегда от любви немножко тупеют. В хорошем смысле. Но всё же. Шаст как-то рассуждал, что выражение «Любви все возрасты покорны» не о том, что люди могут любить и влюбляться в разное время своей жизни, а о том, что в любом возрасте влюблённый человек становится идиотом. Вот и его это коснулось.    Шаст всё ещё остаётся на своём, он не будет как-то клеиться к преподавателю, ему не нужна его взаимность, потому как Шаст понимает, сколько проблем она может принести, Антону нравится просто вот так вот любить: тихо, незаметно, по-тёплому. Не навязывая и ничего не требуя взамен, его всё устраивает.    В тот день они идут с Арсением Сергеевичем на выставку исторических экспонатов, найденных на археологических раскопках. И снова этот человек поражает своим уровнем знаний и их глубиной. Пока Арсений Сергеевич рассказывает подробную историю эпохи Средневековья, а точнее о начале книгопечатания, Шаст ловит на себе возмущённый взгляд гида, у которой Арсений явно отбирал работу. Но только она увидела Арса в лицо, как недовольство сменилось заинтересованностью, а Шаст подошёл ближе к преподавателю, заслоняя его собой от её глаз. Просто так лучше слышно.    Лето проходит прекрасно, у Шаста достаточно работы, чтобы прокормить себя, ему хватает даже на несколько новых колец, каждое из которых не остаётся незамеченным преподавателем, с которым он гуляет время от времени.    — Я вот всё думаю, насколько уместно твоё «выканье» и деловая форма общения сейчас, — говорит как-то Арсений Сергеевич во время одной из их летних прогулок. Шасту нравится лето тем, что можно носить более лёгкую одежду, хоть он и ненавидит при этом жару. Теперь Шаст любит лето ещё и за шорты, которые позволяют ему увидеть коленки и икры Арсения. Шаст думает, что он безнадёжен. — До института, да и в моменты вне учёбы тебе стоило бы говорить со мной на ты и по имени.    — Хорошо, — легко соглашается Шаст, всё-таки у них не такая большая разница в возрасте, как ему кажется, просто это было в рамках отношений преподавателя и студента. — И как тогда к тебе обращаться?    — Арс, — отвечает мужчина без раздумий. Ещё одна грань смыта.    С началом нового учебного года приходит облегчение: Арсений Сергеевич ведёт у них снова две дисциплины. На этот раз — психологию управления и психологию общий модуль. Арсений негодует, что это вообще не его профиль, но, видимо, решили, что он достаточно умный, чтобы преподавать всё в институте, на что деканат не может найти преподавателей. Шаст искренне рад, что у них будут ещё пары с Арсом, но при этом он и сочувствует преподавателю, на которого с каждым годом накладывают всё больше дисциплин и учебных часов. Арсений пытается шутить, мол, больше пар, больше денег, но Шаст видит, как он на самом деле устаёт, как изматывается. Шаст старается быть максимально внимательным к Арсению Сергеевичу, носит ему кофе на перерывах, помогает после пар проверить какие-то тестовые работы по образцу. В первый раз они чуть не поругались серьёзно на почве того, что Арсений хотел отдать за эту помощь Шасту хоть какую-то часть своей зарплаты, что тот воспринял крайне болезненно и в штыки, разозлился на Арсения Сергеевича, говоря, что делает это, помогая другу, а не рассчитывая на часть зарплаты преподавателя.    Арсений быстро понимает, что задел этим предложением какой-то триггер, понял, что для Шаста это больная тема, быстро извинился и взял свои слова назад. Шаст спустя какое-то время, успокоившись, попросил прощения у Арса за эту вспышку, объяснил, что у него когда-то были серьёзные проблемы с деньгами, время, когда ему не удавалось свести концы с концами и ему приходилось рассчитывать на материальную помощь других людей, которые потом посчитали, что таким образом сделали Шаста навеки себе обязанными, даже после выплаты долга. После этого Шаст не берёт денег ни от кого. Ещё одна часть личного рассказана — ещё одна черта стёрта.    Во время четвёртого семестра, в апреле случается что-то новое, точнее, Шаст бы сказал даже необычное, ладно, реально пугающее. Арсений Сергеевич попросил его остаться после пары. Шаст и так всегда оставался, чтобы помочь Арсу, чтобы поговорить с ним, а тут он зачем-то это сказал, ещё так вкинул между строк. Шасту не по себе стало, он где-то прокололся? Споря о значимости воспитания, перегнул палку? Или Арса достали шутки про возраст? Шаст перестарался? Арс злится? Или он понял, как Шаст к нему относится и решил расставить все точки над «и»? Зачем? Для чего? А главное почему?    А Арсений только прячет улыбку на протяжении всего семинарского занятия, замечая как напугал этой просьбой Шастуна, как заставил его нервничать. Антон сейчас ёрзает беспокойно на стуле, теребит кольца, почти не участвует в разговоре семинара, полностью уйдя в мысли о том, что такого он мог сделать.    — Я что-то не то сказал? — тут же спрашивает Шаст взволнованно, когда дверь захлопывается за последним вышедшим студентом, а аудитория остаётся изолированной от внешнего шума. — Я виноват в чём-то?    — Разве что только в том, что родился в этот день, — смеётся Арсений, разглядывая смену эмоций на чужом лице.    — Что? — хлопает глазами Шаст, не понимая ничего.    — С Днём рождения, Шаст, — с улыбкой говорит преподаватель, протягивая Антону небольшой пакетик.    — Да ты чего, — теряется Шаст, чуть-чуть краснея. Он сам забыл про этот день, а это чудо с васильковыми глазами запомнило. Ужас-то какой. — Боже, вовсе не стоило, — начинает бубнеть Шаст, принимая меж тем пакет.    — Да не фони ты, — улыбается Арсений. — Там нет ничего такого, просто символический. Тебе исполняется двадцать девять, вот исполнится тридцать, сделаю подарок покруче.    — Прошу тебя, не надо, — молит Антон. — Серьёзно, Арс, даже не думай.    — Машину с домом покупать не буду, но…    — Ух ты, — Шаст достаёт из пакета книгу «Декоративная отделка ювелирных изделий» Джинкса МакГраса. — Арс, правда, тебе не стоило…    — Да, Господи ты Боже, она ведь недорогая, — закатывает глаза Арсений Сергеевич.    — С такой бумагой все книги дорогие, — шёпотом говорит Шаст. Арсений, кажется, не дышит, когда наблюдает за длинными пальцами в кольцах, которые проводят бережно по поверхности глянцевой страницы. — Разные виды отделки, — тихо говорит Шаст, пробегаясь глазами по содержанию, — ух ты, а вот этим мы пользовались во время учёбы, — улыбается Шаст. — И этим. Вау, — Шаст раскрывает книгу посередине, просто рассматривает картинки. — Спасибо, Арс, это очень круто.    — Надеюсь, найдёшь тут что-то для себя, может, вдохновение, — улыбается Арс, всё ещё наблюдая за Шастом со стороны. Если бы кто-то спросил с каким растением или цветком у него ассоциируется Антон, Арс бы без промедления ответил: лещина. Лещина плодоносит лесными орехами, скорлупа которых похожа на цвет волос Шаста, а листва — на цвет глаз. Арсу бы о таком не думать — это чревато последствиями.    — У нас было задание на первом курсе, создать различные фактуры, если тут мы их просто отрисовывали, то в ювелирке мы делали их на материале, высекали, вырезали, выжигали. Это было очень сложно и долго, — рассказывает с улыбкой Шаст и Арсений понимает, что чисто физически не может отвести от него глаз. — Помню, я тогда себе все руки опалил и порезал. Сейчас всё уже зажило, — улыбается Шаст, рассматривая свои пальцы. —Хотя подушечки огрубели, но не критично. Боже, какая красота, — вздыхает влюблённо Шаст, рассматривая украшение, изображённое на странице. — У одной моей бывшей одногруппницы, — вспоминает Антон, рассматривая страницу с методом гравирования, — была дипломная работа, она своими руками делала целую коллекцию украшений, сумасшедшая, — усмехается Шаст. — Я помогал ей немного, делал заготовки форм, помогал с оборудованием и мастерской. И она заставила меня сделать какой-нибудь кулон с гравировкой себе, — Шаст поднимает глаза на Арсения, подвисает на пару секунд. — Кхм, я попытался, конечно, но вышло что-то страшненькое, хоть процесс гравировки меня и успокаивал. Просто рука не набита должным образом была.    — Сейчас не делаешь? — с какой-то грустью спрашивает Арс.    — Нет, — качает головой Шаст. — Только эскизы и чертежи, а воплощает мастер. Хотя я бы мог попробовать сделать что-нибудь тебе, — улыбается Шаст. — Но я предупреждаю, выглядеть оно, скорее всего, будет так, что ты не наденешь.    — Не надо, — качает головой Арс. — Побереги своё время и средства.    — Ты ведь просто не хочешь носить что-то уродское, да? — щурит глаза Шаст, расплываясь в ухмылке.    — Дурень, — Арс только головой качает, его беспокоит не это. Его беспокоит то, как они становятся близки и к чему это Арса ведёт, точнее к чему это ведёт его сердце.    — Спасибо, — говорит снова Шаст, вставая из-за парты, подходит к Арсению и обнимает его крепко в сердцах. — Очень классный подарок, правда, Арс, спасибо огромное.    — Там ещё шоколадки есть, — мямлит Арс, едва успевая принять объятия от Шаста, пока находится в замешательстве. Ничего хорошего из этого не выйдет — говорит Арс на повторе своему колотящемуся с безумной скоростью сердцу.    — У меня эта пара последняя была, — говорит Шаст.    — Угу, я знаю, — кивает Арсений, они оба уже знали расписание друг друга лучше, чем собственное.    — Я побежал? — спрашивает Шаст, стоя уже в дверях.    — Да, беги, — улыбается Арс. — Отпразднуй хоть как-то! — кричит уже вдогонку.    — Чаем с твоими шоколадками! — кричит в ответ Шаст, тут же давая себе мысленный подзатыльник, он бы ещё перед деканатом так с Арсом пообщался.    После летней сессии они больше не пересекаются, Арс уехал в Омск к родителям, Шаст поехал в Воронеж к маме. Они писали иногда друг другу контрольные «что нового» и «как дела», но особо не общались. Шаст дико скучал, но навязываться не хотел. Арсений от нехватки Шаста готов был лезть на стену, но упорно сдерживал себя, чтобы не пересекать личные границы в общении со студентом. Никто из них толком не мог сказать, что именно их больше всего останавливало: Шасту было уже двадцать девять, он был взрослым человеком, так что точно не это. Боялся ли Арс или Шаст, что второй может оказаться натуралом? Вообще об этом не думали. Думали ли, что могут быть заняты? Боялись этого. Думали ли, что будут проблемы из-за того, что Арс — преподаватель? Помнили об этом.    В сентябре, когда был благополучно открыт третий курс обучения Шаста, лекций с Арсением у них не было, а значит и не будет уже вообще, Шаста это конкретно расстраивает, хоть он и понимает, что они с преподавателем взаимодействуют каждую перемену, то по инициативе одного, то по инициативе другого.    — Шаст, не хочешь покурить сгонять, мне одному скучно.    — Арс, я тебе кофе принёс, ты как?    — Не хочешь сегодня пройтись после пар? Парк весь золотистый, красиво так.    — Может, сходим куда на выходных? Я так пива хочу в последнее время.    Они всё равно упорно продолжали пропитывать жизни друг друга собой, гуляли, выпивали на выходных где-нибудь, где точно не пересекутся ни с кем из института. Ходили на выставки иногда только вдвоём, а иногда Арсений организовывал групповые для всего курса, делая это исключительно для дополнительного времени с Шастом, якобы не выделяя его таким образом, не выдавая своего особенного отношения к нему. «Особенное отношение» — так Арс решил это называть. По крайней мере пока. Шаст хотел бы сказать, что продолжает оставаться при своём, но мысли о том, каково это было бы, если бы у Арса к нему были такие же чувства, начинают проскакивать всё чаще. Антон всего раз пропустил такую мысль и потом они уже не останавливались. Каково держать его за руку? Каково обнимать, когда захочется? Каково не прятать влюблённый взгляд? Каково чувствовать его губы?    В октябре оказывается, что всё-таки одну дисциплину Арсений Сергеевич у них вести будет, что было принято абсолютно всеми в подгруппе с особенной радостью. А дисциплина эта будет «Этика и эстетика». Шаст понимает, что ещё в прошлом году у преподавателя этой дисциплины не было, а значит, ему навесили на плечи ещё одну новую, снова повысили ему нагрузку. Позже Арс успокоит его тем, что её не добавили сверх тех, что были, он заменил психологию управления на этику и эстетику, а общий модуль психологии на социологию.    — Этика и эстетика, — начинает Арсений Сергеевич, окидывая взглядом всех присутствующих в аудитории, отмечая, что тут есть те, кого он раньше никогда не видел. — Честно сказать, народ, я сам не особо разбираюсь в данном предмете, мой профиль: история, политология, социология, психология и права человека. Если всё это кажется вам туманными науками, которые слишком часто переписываются, слишком непостоянны, то поверьте, в этом случае, вас ждёт полная путаница. По своей структуре и содержанию этика и эстетика ближе всего будет к философии. Опять же не мой профиль, но как есть, рассказать я всё равно смогу достаточно для сдачи вашего зачёта. Скажите, пожалуйста, народ, кому была интересна философия? — по аудитории прокатываются тяжёлые вздохи, Арс смотрит на Шаста, который с кислой миной отрицательно мотает головой. — Хах, я понял, ну, смотрите, вероятнее всего, кому была неинтересна философия, тому будет неинтересна и эта дисциплина, — Шаст уверен, что это не совсем так, он уверен, веди у них философию Арс, а не тот вечно полупьяный сморчок, было бы ещё как интересно. Как бы занудна ни была дисциплина, Арсений сделает её самым интересным, что может быть. — Что ж… С чего начнём? Начнём с презентации, — хлопает в ладоши Арс, открывает быстро презентацию в полный экран. — Как я и сказал, этика и эстетика тесно связана с философией и её основателями являются буквально те же люди, — Арсений переключает слайд на следующий, где изображена гипсовая голова Сократа. — Знакомый дядечка? — улыбается Арсений Сергеевич. — Знаем такого? Рисовали его? Что ж, Сократ, дядечка очень интересный. Знают его как философа в основном, но он был так же и блестящим политиком, участвовавшим в процессе становления Афин как государства, писателем, но всё-таки в первую очередь он был тем ещё мыслителем. Почему тем ещё? Потому что задавал очень и очень много вопросов, интересных, сложных, неоднозначных вопросов: не только себе, но и людям. Просто выходил как-то с утра, с новыми мыслями, что не давали уснуть и начинал расспрашивать, что думают на этот счёт другие люди. Чем, как вы думаете, это закончилось?    — Однажды он спросил что-то не то не у того человека? — предполагает Шаст.    — Вроде того! — кивает Арсений. — Чем это закончилось: на него донесли в суд Афин и он был приговорён к смертной казни через выпивание яда. Он оценивал свою смерть как освобождение своей души от этого бренного мира, после чего она отправится в прекрасный мир идей. Ужасная смерть для гениального ума.    — Длинный язык до добра не доведёт, — говорит с грустным вздохом кто-то с задних рядов.    — Да, согласен, — улыбается Арсений Сергеевич. — По описанию современников, его современников, разумеется, я не настолько стар, Сократ был довольно болтлив и неугомонен, он буквально не отставал от человека, пока не узнавал его мнение на интересующий его вопрос. Знаете ещё забавные факты про Сократа?    — А смерть через выпивание яда — это забавно? — усмехается Шаст.    — Не будь занудой, Антон, — подмигивает преподаватель.    — Тогда, возможно, его жена? — предполагает Шаст.    — Да! — хлопает в ладоши Арсений Сергеевич. — Его жена. Потрясающая женщина! Потрясающая от слова «трясти», потому что трясла она своего мужа конкретно. Она была сварливой, любила поскандалить и, как забавный слушок того времени, обливала его водой во время каждой ссоры.    — Забавный слушок того времени? — переспрашивает с улыбкой Антон. — Арсений Сергеевич, ну, не мучайте уже нас, рассказывайте, сколько Вам лет, если Вы вампир, мы никому не расскажем.    — Шасту-у-ун, моя любимая язва, — делает наигранный влюблённый вздох преподаватель, — как же я целых три месяца без тебя-то провёл, прямо чувствую, что яда в крови не хватать начало.    — Так Вы вампир, питающийся ядом, — задумчиво кивает Шаст, — теперь понятно, откуда его в Вас так много.    — Один-один, мой друг. Но я должен продолжить, — улыбается преподаватель, а Шаст незаметно успокаивает собственное дыхание от этого тёплого взгляда. — Так вот, ходил слушок, что во время особенно пылких ссор она просто брала чайник с водой и поливала Сократу голову, чтобы он «остыл». Говорю же, потрясающая женщина. А Сократ в это время никогда на эти отношения не жаловался. Говорил, что его жена закаляет его характер таким образом, делает его неуязвимым. Вот это любовь должна была быть у него к этой женщине. Как говорится в одном старом анекдоте: найдёшь хорошую жену — станешь счастливым человеком, найдёшь плохую — станешь философом. После Сократа, у нас идёт Аристотель, как и Сократ он изучал философию, но его размышления стали ближе к тому, что мы сегодня принимаем за этику, его размышления были описаны в книге «Никомахова этика» его же сыном. Причём, заметьте, книгу-то сынок назвал в честь себя, а не отца, которые эти мысли излагал. Эх, молодёжь.    — И всё-таки сколько Вам? Звучите как моя бабушка, — снова не сдерживает колкости Шаст.    — Мой дорогой змеёныш, — мурлычет Арсений Сергеевич. — Знаешь ли ты, что археологами был найден папирус со времён Древнего Египта, и в этом папирусе, опять же повторюсь: времена Древнего Египта, была такая фраза, я, конечно, не знаю египетский, но условно переведу вам, чуть упростив, и слова там были такие: «Ох, уж эта молодёжь, ничего с них не взять, раньше было лучше». Древний Египет.    — То есть, Вы жили ещё при Древнем Египте, раз Вашу фразу записали?    — Какой же ты невыносимый, Шастун, — качает головой Арсений, но улыбки сдержать не может. — В таком случае я бы знал египетский. А так я знаю только французский, итальянский, испанский и немного чешский.    — Да-а-а? — растягивает губы в улыбке Шаст, он верит каждому слову мужчины беспрекословно, но состраивает крайне скептичное выражение лица. — Скажете что-нибудь на французском?    — Si tu n'arrêtes pas de m'arnaquer, j'arrête de répondre aux mèmes que tu m'envoies pendant tes insomnies, — говорит с улыбкой, но какой-то строгостью преподаватель. — Достаточно?    —Qu'est-ce qui vous fera alors sourire les nuits que vous passerez à vérifier les épreuves, mon ami? — отвечает с такой же улыбкой Шаст.    — Неожиданно, — по Арсу видно, что он приятно удивлён. — Мы поняли друг друга, а теперь продолжим лекцию, — улыбается мягко Арсений Шасту, отчего тот в момент успокаивает свой пыл, становится спокойным под тёплым взглядом.    — А вы уже это, да? — шёпотом спрашивает сидящая рядом Оксана.    — Чего? — хмурится Шаст.    — Ну, вы так смотрите друг на друга, такие искры летают, что дышать рядом трудно, — хихикает Окс. — По твоему лицу вижу, что ничего у вас нет, хоть и очень хочется, — хмыкает она.    — Обсуждаем гей-порно? — присоединяется к их разговору Дима, сидящий с другого боку от Шаста.    — Нет, — шикают на него Окс и Шаст.    — Тогда можно послушать, — кивает Поз.    — Мы говорили про то, что между Арсением Сергеевичем и Шастом искры летают, — вводит в курс дела Поза Оксана.    — Искры? Да тут, блять, огненный гейзер, — фыркает Дима. — Мне иногда кажется, что в один день они настолько увлекутся друг другом, что забудут про всех, и мы станем невольными свидетелями…    — Я понимаю, что Шастун крайне магнетичен и привлекателен, но, Оксана и Дима, не могли бы Вы от него отлипнуть и слушать материал, первая лекция по новой дисциплине, — холодно говорит Арс, а у Шаста от его слов и взгляда щёки полыхать начинают.    — Ревнует, — бросают в один голос шёпотом Оксана и Дима, отстраняясь от Шаста.    — Так вот, этика предполагает в себе деление на разделы. И забавно то, что один раздел этики разбирает вопросы, что есть высшее благо, что такое добро, что такое зло, а другой раздел той же науки говорит нам о том, что опаздывать на пары некрасиво, — Шаст подставляет две руки под голову, опирается на них подбородок, смотря на Арсения Сергеевича всё теми же щенячьими глазками с переполняющим боготворением. — Мы с вами разберём и то, и другое, и всё сразу, — заверяет преподаватель. — Говоря о сложном и крайне философском разделе этики, нам придётся много рассуждать, часто касаться, возможно, чего-то личного, — задумчиво говорит преподаватель.    — В каком смысле личного? — уточняет Окс.    — Вот вопрос: что для вас есть счастье будет для Вас личным? — спрашивает Арсений у Оксаны, на что та мотает головой. — А для меня будет, — улыбается как-то грустно преподаватель. — Давайте сейчас устроим маленький опрос, пускаем вопрос, что я только что задал, по рядам, кто считает, что этот вопрос для него слишком личный, так и говорит, ход переходит к следующему. Давайте, — Арсений подходит к крайней парте с левой стороны, стучит по ней пальцами дробь. — В чём Ваше счастье? Посмотрим, кто у нас мечтатель, кто философ, а кто просто гость этого мира.    — Ну, для меня счастье, когда счастливы те, кто мне дорог, — отвечает смущённо девушка с первой парты.    — Мечтатель, — кивает Арсений Сергеевич, улыбаясь ей, тут же переводя взгляд на её соседку по парте.    — Новая книга или краски, — пожимает плечами девушка.    — Материалист, — Арсений Сергеевич проходит дальше.    — Страна, в которой все будут равны.    — Марксист, — усмехается Арсений Сергеевич.    — Личное, — стушёвывается девушка рядом с ним, Арс только кивает, проходя дальше.    Так он опрашивает всех, делая какие-то краткие выводы вроде «мечтатель», «материалист», «демократ» или «философ». Очередь постепенно доходила до ряда Шаста, который лихорадочно думал, что ему стоит сказать. В голове крутился только один ответ: «Время с Вами». Но Шаст не может это сказать, не при таком количестве людей, не так открыто, надо придумать что-то другое. Шасту бы, как и многим, сказать просто, что это личное, но хочется услышать, как Арсений обозначит его, какое слово выберет, чтобы определить Шаста. Антону почему-то кажется, что «мечтатель».    — Ну, счастье, — задумывается Окс, загибая пальцы. — Когда денюжек хватает, вкусно покушать можешь и купить, что хочешь, а потом провести вечер в объятьях друга или любимого человека.    — Материалист и мечтатель, — говорит Арсений, а Шаст подмечает, что он впервые назвал кого-то двумя словами. — Дмитрий?    — Равенство, конец дискриминации по половому, расовому и признаку сексуальной ориентации, одинаковые права для всех, урегулирование конфликтов мирным путём, бесплатная качественная медицина, — заканчивает Дима, поправляя очки. В аудитории — тишина, только Арсений Сергеевич кивает ещё какое-то время, словно повторяя слова Димы в уме.    — Идеалист, — наконец говорит преподаватель. — Это очень похвально, такие люди чаще всего меняют что-то в мире. Ну и кто у нас остался? — улыбается Арс, он склоняется над партой, ставит локти на стол, укладывая на них подбородок. Шаст думает, что это кошмар, между ними и половины метра нет. — Что надумала моя язва? — оскаливается хитро Арсений Сергеевич, а у Шаста только одно с губ срывается.    — Васильки, — Шаст вспыхивает краской с первым же смешком в аудитории, бля-я-я, что он ляпнул только что?!    — Прости? — изгибает бровь преподаватель, уверенный, что расслышал не то, но Шаст качает головой, опуская её вниз, хрипит едва слышное «личное».    Больше Шаст за пару ничего не говорит. Ни на вопросы про любовь, ни про счастье больше ответить не порывается, прикусывает язык, чтобы не ляпнуть снова что-то, не подумав.    — Что такое добро, что такое зло, — продолжает Арсений Сергеевич. — Приведите мне примеры простейшего человеческого добра? — Арсений бросает короткий взгляд на Шаста, но тот сидит всё такой же удручённый, не порывается ответить, Арсу это его настроение совсем не нравится. — Ну, народ, перевести бабушку через дорогу — добро?    — Угу, — отзываются солидарным шумом студенты.    — Добро, — кивает Арсений, — особенно, если этой бабушке надо было через неё переходить, — по аудитории проносится гул смеха, Арс бросает взгляд на Шаста: улыбается — хорошо. Через секунду, правда, эта улыбка снова пропадает, и Арсу от этого не по себе.    — Что ж, — говорит Арсений Сергеевич, проверяя время, — у меня, в целом, всё. Ещё пятнадцать минут, бегите в столовую, пока страшные первокурсники не набежали в очередь! А, стойте! — все снова садятся на места. — Простите, забыл сказать, по данной дисциплине будет зачёт. Условия для автомата всё те же: ходить на пары, говорить со мной, если стесняетесь говорить, делайте конспекты, я просмотрю и засчитаю их за участие. Насчёт тем выступлений, пока не знаю, эту дисциплину мне поручили буквально вчера, так что подробнее скажу на другой паре. Теперь всё. У кого-нибудь может есть какие-то вопросы ко мне? Насчёт зачёта или этой лекции? Вопросы по жизни и самореализации? — улыбается Арсений Сергеевич.    — Вы гей? — доносится с заднего ряда. Этот вопрос, пусть и адресован не Антону, прилетает ему словно камень в затылок, ему хочется приложиться лицом об стол. Он узнал голос: это один из парней с дизайна тканей.    — А как моя вероятная ориентация влияет на Вашу жизнь и самореализацию? — улыбается спокойно Арсений Сергеевич, он не выглядит возмущённым или задетым, он выглядит так, словно его только что спросили, идёт ли на улице дождь, а не предположили, что он гей.    — Просто интересно, — пожимает плечами парень, — я вот — да.    — Рад за Вас, — кивает Арсений Сергеевич, но по его интонации Шаст чувствует, что ему не комфортно. — А мне зачем это знание?    — Просто рыбак рыбака…    — Гей — не гей, но пидорас ты точно, — чуть ли не рычит Шаст, оборачиваясь на парня, который в момент бледнеет. — Знаешь, что такое личные границы? Это пиздец как не тактично или не хватает ума понять это?    — Достаточно, — прерывает их Арсений крайне строго. — Все могут быть свободны, идите на перерыв.    Шаст остаётся по привычке в аудитории, наблюдает за тем, как Арсений моет доску, на которой успел расчертить дополнительные схемы. Антон смотрит за тем, как ткань пиджака прилегает к подтянутой спине, как виднеется напряжение рук, когда Арсений тянется вверх.    — Зачем было лезть в это? — спрашивает едва слышно Арсений с тяжёлым вздохом.    — А какого хрена он себе позволяет? — заводится моментально Шаст.    — Это не твоя забота, Антон, — решительно говорит Арсений Сергеевич, выключая компьютер. — Тебе не стоило так реагировать на это. И так разные слухи ходят.    — Слухи..? — не понимает Шаст.    — Да. Слухи, — кивает Арсений. — У нас с тобой сложились достаточно тёплые отношения, что не осталось без внимания. Пожалуйста, не подливай масло в огонь. Я уверен, что ты и сам не хочешь, чтобы у меня возникли какие-то проблемы на этой почве, — вздыхает Арс, он становится напротив Шаста, тот бегает взволнованно взглядом по его лицу. Это что получается? Шаст никак не переходил грани личного, сохранял исключительно дружеские отношения и общение, не пытался даже флиртовать с Арсом, а у того всё равно проблемы?    — Ты хочешь… — Шаст не решается озвучить свою мысль, потому что слишком боится ответа. Но он не маленький мальчик, это надо узнать и придётся принимать правила игры, потому что Шаст действительно не хочет, чтобы у Арса были какие-то проблемы из-за него. — Ты хочешь перестать общаться? — всё-таки решается Антон.    — Что? — Арс выглядит искренне удивлённым. — Нет, Шаст, я не… Я не об этом, Боже. Я не хочу прерывать общение с тобой, мне нравится с тобой общаться и мне приятны твои небезразличие и забота. Но я просто хочу, чтобы ты, не знаю, не выносил это на всеобщее обозрение, как это было только что? Ты мне нравишься, и тебе нравится общаться со мной, но я не хочу… Не хочу, чтобы для кого-то это выглядело как-то двусмысленно.    — Почему тебе не всё равно? — поджимает губы Шаст, обида разрастается внутри, хоть Шаст и понимает, что Арсений прав, что так нужно, тогда в чём его вопрос? Чего он хочет? Чтобы Арс забил на всё и просто кайфовал от их общения, забивая на всех вокруг себя? Эгоистично.    — А ты сам не понимаешь? — ведёт бровью скептично мужчина. — Я понимаю, Шаст, что у нас не столь большая разбежка в возрасте, но всё-таки я твой преподаватель, а это накладывает на меня определённую ответственность, в том числе и уголовную, если я…    — Если ты начнёшь со мной встречаться, — кивает Шаст. — Ты, конечно, прости меня, но по-моему у нас ничем таким и не пахнет, а выходит, что опасения на ровном месте. Пока это не так, это будет просто клеветой в твою сторону. У нас ведь и близко ничего такого нет, — говорит Шаст, пока отчаяние поглощает его изнутри.    — И близко нет? — спрашивает с какой-то непонятной Антону тоской преподаватель. — Да, наверно ты прав, я слишком склонен подчиняться влиянию мнения окружающих…    — Арс, — зовёт Шаст взволнованно. — Ты хочешь что-то сказать?    — Что? Нет, — качает головой преподаватель, выключая свет в аудитории, погружая помещение в полумрак. — Мне больше нечего сказать, Шаст…    С того разговора Шаста не покидало ощущение, что он сделал что-то не так, сказал что-то не то, допустил ошибку, которая что-то загубила между ними, Арс стал вести себя более отстранёно, перестал звать его гулять, перестал присылать смешные фотографии, перестал записывать голосовые на десять минут ни о чём. Арс отстранился от него и это только доказывало Шасту, что в тот день, в тот момент надо было сказать по-другому, надо было подобрать другие слова, надо было вообще заткнуть себя самого, просто кивать на каждое слово Арсения, давая понять, что понял его, потому что ответ явно сломал что-то между ними.    Шаст всё же не переставал пытаться прежнее общение вернуть и иногда выходило, на день, на пару часов, на одну перемену. С каждым разом всё меньше, но всё же удавалось хоть на какое-то энное количество времени получить прежнее тёплое и доверительное общение с Арсом, только вот… Даже в моменты, когда всё у них было хорошо, казалось, что что-то было не так, Арсений не поднимал на Антона лишний раз глаза, перестал называть как-то дурашливо его на парах, оставив в своей речи только «Антон», перестал хвалить работы Шаста, смотреть на него на лекциях.    — Мне это не нравится, — говорит Шаст, оставшийся по привычке после пары.    — Что из всего, происходящего сейчас в мире, тебя не устраивает? — спрашивает с едва заметной улыбкой и потухшими глазами Арсений.    — Наше общение.    Арсений смотрит наконец прямо Шасту в глаза, нет больше яркого василькового, он выцвел, словно васильки высохли и покрылись слоем пыли.    — Тогда… Не общайся? — предлагает сжато Арсений, выглядит он, делая это предложение, конечно, так, словно ему резко ударило болью в зуб.    — Нет. Так мне тоже не нравится, — категорично заявляет Шаст. — Что с тобой творится? Ты то ли избегаешь меня, то ли просто уставший, я не понимаю. Если я как-то тебя обидел, Арс, мне очень жаль, скажи, что мне исправить, что я сделал не так, как вернуть то общение, которое у нас было, и я это сделаю. Я не могу так общаться, меня это нервирует, я плохо сплю, постоянно думаю о том, что я мог сделать не так, где я накосячил, ещё больше себя накручиваю и испытываю всё большие проблемы со сном. Я не понимаю, Арс.    — Всё нормально, — отмахивается Арсений. — Ты прав, я просто устал. От работы, от людей, от общения, в принципе, — Арс бы сказал, что хотел бы услышать от Шаста, что спасло бы их отношения, что спасло бы их общение, только вот спасут эти слова всё только в воображение Арса, в реальности они же всё только разрушат. И его, и Шаста, и всё, что у них было. Поэтому Арс засунет это поглубже, не покажет никому, оставит при себе, тлеть где-то в грудной клетке.    — Тогда, если всё нормально и ты просто устал, — настаивает Шаст. — Давай сходим куда-нибудь сегодня? В парк, в сквер, к пруду, куда угодно. Проветришься…    — Я не могу, — отрезает Арсений. — Сегодня занят вечер.    — Чем?.. — как можно осторожнее спрашивает Шаст, чтобы это не звучало как-то требовательно.    — Иду на свидание, — хмыкает преподаватель, — впервые за тысячу лет.    Арс ждёт старой доброй шутки от Антона про то, сколько Арсу лет, про то, что он вампир, про то, что он живёт со времён Древней Греции. Но этого не происходит, Шаст молчит и Арсений не знает, как интерпретировать его потерянное выражение лица.    — Ясно, — кивает Шаст, опуская глаза. — Понял. Тогда удачи. Думаю, ей очень повезло, — у Шаста улыбка слишком дрожащая, ком в горле никак не проглатывается, жгучее чувство из ревности и досады ворочается в животе. Рассыпается что-то болезненными осколками в груди, царапает внутренности, прошибает холодным потом спину. — Только не облажайся, Арс. Если будешь на свиданке такой же кислый, она сбежит от тебя в первые минуты.    — Учту, — кивает Арсений, а потом смотрит в спину уходящего Шаста, который ничего больше не говорит на прощание.    Шаст возвращается домой разбитый, страх с болью и обидой обнимают холодно плечи, укутывают в одеяло тоски, заставляют колени дрожать. Шаст чувствует, как у него начинается гипервентиляция, которая часто была у него начальным признаком зарождающейся панической атаки в старшей школе. Но Антона научили справляться с этим состоянием ещё тогда, поэтому он и сейчас справляется с ним, успокаивает дыхание. Выпивает стакан воды и ложится на диван, укутываясь в плед. Еда — не хочется, сон — не получается, заказы — отсутствуют, всё вокруг — неинтересно.    Делать Шасту абсолютно нечего, он лазит в телефоне по соцсетям, по его соцсетям, в первый раз он изучал их досконально, пытаясь найти День рождения Арса, нигде его не было, в деканате Шасту отказались отвечать. Но потом Шаст завалился в личные сообщения к найденному в сетях другу Арсения: Серёже Матвиенко — и очень настойчиво начал расспрашивать его о том, когда родился его друг. И Шасту удалось: двадцатое марта. Антон вспоминает, как в начале этого диалога Серёжа сказал, что он как будто бы и знает Шаста, потому что Арс очень часто о нём рассказывал другу и Антону это реально грело душу. А сейчас он абсолютно разбит. Надо взять себя в руки. Что это вообще за бред, он ведь не знал о личной жизни Арса, у него вполне мог быть кто-то всё это время, но его это почему-то не волновало, Шаст знал, что ни о какой взаимности и даже попытке романтических отношений и речи идти не может, но его это устраивало. А сейчас, сейчас Шаст сломлен. Чем? Сложно сказать. Отсутствием прежнего общения, холодом, что теперь был между ними, ощущением, словно его променяли на какую-то свиданку и далее по списку.    Сверху экрана высвечивается строчка с пришедшим сообщением, Шаст сразу заходит в диалог, едва видит имя отправителя.    «Видимо, с кислой рожей была она, потому что я сбежал через пару минут».    Шаст чувствует, как грудь заполняет всеобъемлющим облегчением. Эгоистично, да, но теперь Шаст может быть спокоен снова.    «Ты хотел погулять, я знаю, но у меня совсем нет сил, хочешь просто посидим у меня?».    Шаст не верит своим глазам, Арс никогда не приглашал его к себе, они бывали пару раз у Антона, но у Арса — никогда и, как показалось Антону, Арсений и не особо любил впускать кого-то в свой дом.    «Куда ехать?» — без предисловий печатает Шаст, после чего получает адрес.    «Буду через двадцать минут, если верить навигатору. Ну, добавь ещё десять. Заеду в магаз за пивом и чипсами».    «Я не хочу пасть жертвой твоих гастроэнтерологических экспериментов. Купи мне, пожалуйста, бутылку минералки».    «Я хочу с тобой выпить, а лучше напиться», — печатает Шаст, быстро исправляет опечатки и отправляет, ответ от Арса приходит не сразу, но Антон дожидается.    «Тогда возьми мне к минералке красного вина, на твой вкус».    Что ж, это определённо маленькая победа, радуется про себя Шаст, выбирая в магазине вино. Почему маленькая? Вполне себе победа! Арс свалил со свиданки неизвестно с кем, хочет видеть Шаста, позвал его к себе и вечер они пробухают, а зная Арса, он его пьяным домой не отправит, так что ещё и ночевка обеспечена! С другой стороны, Шаст понимает, что с алкоголем надо быть очень аккуратным, он развязывает, расслабляет, как бы Шасту не оказаться тем самым персонажем, что признаётся в любви и лезет целоваться после бутылки пива. С этим он как-нибудь разберётся.    — Не заблудился? — улыбается Арсений, встречая Шаста возле подъезда. Антон ловит себя на мысли, что дико хочет его поцеловать, эти желания начинают проскакивать всё чаще, а последнее время, за которое Шаст изголодался по нормальному общению с Арсением, их обострило. Пить надо аккуратно. Однозначно.    — Вообще без проблем доехал, — машет Шаст рукой. — Странно, — щурится подозрительно Антон.    — Что?    — Для человека, у которого только что провалилась свиданка, ты выглядишь больно довольным.    — Тебе не угодить, — смеётся Арс. — То я слишком кислый, то слишком довольный, каким мне быть? — у Шаста сердце удар пропускает. Что это только что был за взгляд? Словно с ним… флиртуют?    — Будь собой, Арс, — решительно говорит Антон. — Просто будь собой.    — Как банально, — вздыхает Арсений, он пропускает Шаста в свою квартиру вперёд себя, придерживая перед ним дверь. Шаст немного смущается, но всё-таки проходит, ставит аккуратно рюкзак на пол, слыша как гремят внутри бутылки друг о друга.    — Ты скупил бар? — ухмыляется Арс.    — Не, там ток четыре бутылки, а нет, пять: одна минералка, две бутылки пива и две бутылки вина.    — Две бутылки вина? — Арс принимает куртку из рук Шаста, вешает её в шкаф. — Ты решил меня споить, Шаст?    Арс не знает, насколько сейчас он правильно поступает, насколько потом больно ему будет, когда его вновь отрежут от себя, но на этом проклятом свидании Арс понял одну важную для себя вещь. Ему не интересно с другими людьми как с Шастом, он не чувствует себя живым с другими как с ним. Арса не тянет к другим людям. Да, будет больно в итоге, но ему лишь надо ограничивать себя, отрезать себя от Антона было изначально губительным решением, причём губительным, скорее всего, для них обоих.    — Да, — отвечает Антон гордо. — Споить тебя. Споить себя, хотя себя не так сильно.    — Почему? — изгибает вопросительно бровь Арсений.    — Я три дня назад пил снотворное, не знаю, насколько моей печени сейчас стоит рисковать.    — Думаю, не стоит рисковать вовсе! — категорично заявляет мужчина, перенимая от Шаста бутылки из рюкзака.    — Хочешь напиться, а меня оставить трезвым? Арс, друзья так не поступают, — негодующе качает головой Антон.    — Какая же ты всё-таки змея, Шастун, — так же качает головой Арсений. — Как ты вообще их дотащил, тяжесть такая… Ты её всегда с собой носишь? — удивляется Арс, замечая в рюкзаке книгу, что он подарил Антону на День рождения.    — А что? Мне нравится её пересматривать. Красивая. Очень, — улыбается довольно Шаст, вытягивая из рюкзака книгу, усаживаясь с ней на диван.    — Ты решил пересмотреть её и сейчас? —усмехается Арс, пытаясь скрыть свою нервозность, лучше ему не видеть Шаста в такие моменты, он как-то меняется, когда рассматривает эту книгу, взгляд, когда он смотрит на красивую ювелирную работу, с любовью и нежностью, аккуратные касания к глянцевым страницам, умиротворённая улыбка. Арсу хотелось бы, чтобы Шаст смотрел так на него…    — Я её очень постепенно изучаю, — говорит Шаст, перелистывая страницу, — даже делаю по ней какие-то упражнения. Ну, то есть, прочитал вот про чеканку, сделал эскизы нескольких колец, кулонов и серёжек, которые делаются этим методом. Вот так… Мне нравится…    Арсений с трудом переводит глаза от Шаста к страницам книги, открыто на эмали.    — Эмаль, — читает Арс вслух, — я думал, это просто покрытие краской.    — Хрен там, — усмехается Шаст. — Берёшь заготовленную форму для украшения из металла, делаешь на ней определённый рельеф: впадинки, углубления, высечки — потом заливаешь горячим красящим раствором, знаешь, как заливается? — улыбается Шаст, поворачивая голову на севшего рядом Арса, снова зависает на пару секунд. Ярко-васильковый вернулся. Арсений мотает головой. — Гусиным пером, — хмыкает Шаст. — Набирается раствор в стержень пера, а потом плавно заливается в высечки и впадинки, ну, во все места, что должны быть с эмалью. Гусиное перо — пятнадцатый век, средневековье, блин, — фыркает Шаст, отчего Арс не может сдержать тихого смеха. — Потом на эмаль может наноситься дополнительная структура, какой-то узор, неровность, наложение краски, чтобы она шла какими-то волнами или кружочками. Потом это всё опаляется в печи, после чего тебе ещё надо всё это отшлифовать, почистить и привести в порядок.    — Я думал украшения штампуются на станках каких-нибудь в тысячных экземплярах, — признаётся Арс.    — Какие-то да, — пожимает плечами Шаст. — Но это сухое производство. А это ведь тоже искусство, вот в этой книге все фотографии украшений сугубо ручной работы. И они все прекрасны. У каждого есть какой-то характер, антураж. Даже у их фактуры есть определённый образ.    — Мне нравится, как ты говоришь об этом, — честно говорит Арс, мягко улыбаясь, — хоть я и далёк от этого и мало, что понимаю. Всё, что я могу сказать, что вот эта фактурка мне нравится, — говорит Арс, указывая пальцем на фотографию в книге, где изображена фактура сине-серого цвета с большим полукругом и дугой вокруг него, что были серебристого цвета. — Это говорит что-то обо мне?    — Да, всё что-то говорит, — кивает Антон. — Матовая эмаль, пастельные приглушённые тона, нюансные цветовые отношения, неконтрастные отношения форм. Спокойствие, умеренность, неконфликтность, неуверенность в себе. А ещё это не просто фактура, не узор, это символ, — говорит Шаст отчего-то почти шёпотом.    — И какое у него значение?    — Грустное, — вздыхает Шаст.    — Ты был бы просто ужасным преподавателем, — негодует Арсений.    — Зато у меня есть прекрасный преподаватель, — усмехается тут же Шаст. Ему немного не по себе от этой темы, словно он идёт по тонкому льду, зная, что в любой момент может провалиться. После похожего разговора у них с Арсом общение пошло под откос. Старых ошибок повторять не хочется, напоминая Арсу лишний раз, что он для Шаста преподаватель. — Это символ «Луна». В целом Луна магический и загадочный символ, внутренний стержень, что остаётся людьми незамеченным. Но… Тут — половина Луны. Это другое. Это «надломленность, недостижимый идеал, мечта, что никогда не сбудется».    — И правда грустное, — глухо отзывается Арсений. О том, что оно ещё и правдивое для Арса, он решает умолчать. — Пиво?    — Думал, что ты уже не предложишь, — выдыхает облегченно Шаст, чувствовавший, словно в воздухе растёт какое-то напряжение.    — Ты пьёшь одну бутылку, — твердо говорит Арсений. — Я не хочу быть виновником отказа твоей печени.    — Все старики пытаются сбежать от ответственности, — вздыхает наигранно Шаст.    — Мне тридцать семь, — говорит вдруг Арс совершенно неожиданно.    — Что? — у Шаста отваливается челюсть.    — Тридцать семь, — повторяет членораздельно Арс, наливая Шасту пиво, а себе вино.    — Та-а-ак, — Арс оборачивается к Антону, наблюдая за тем, как тот, выставив ладони вперёд, сидит на диване, буравя взглядом пространство. — Во-первых, я всё-таки разочарован, что ты не жил при Древней Греции, — начинает Шаст.    — Какой же ты невыносимый, — смеётся Арс, принося Шасту его бокал с пивом и тарелку с чипсами, ставя их на столик напротив дивана.    — Во-вторых, — настойчиво продолжает Антон. — Я в ахуе. Тридцать семь? Я думал… с одной стороны по внешней составляющей я думал, что у нас разница ну в года четыре максимум. По внутренней составляющей — лет пятнадцать минимум.    — Золотая середина, — пожимает весело плечами Арс.    — Восемь лет, ты старше меня на восемь лет, — Арс не знает, как оценивать эти слова, что Шаст вкладывает, по его лицу мало что понятно. — Всего лишь восемь лет.    — Охо-хо, всего лишь? — возмущается Арс.    — А ещё я в ахуе от того, как ты выглядишь, — всплёскивает руками Шаст. — Ты охеренно выглядишь для тридцати семи.    — Спасибо, — улыбается Арс уголками губ. — Стараюсь.    — Тридцать семь. Тридцать семь? Охренеть, — Шаст выпивает залпом половину бокала, закусывает чипсами. — Чё делать будем? — интересуется Шаст, прожевав, Арс с него только смеётся. — Что? Может, посмотрим чё-нибудь?    Арс хочет сказать, что смотрел бы только на Шаста, но засовывает эти слова поглубже и даёт Антону молча пульт от телевизора, чтобы он включил себе, что хочет.    — Ты уже думал над темой для дипломной? Она у тебя в следующем году же, да? — спрашивает Арс, пока Шаст листает каналы, пьёт потихоньку вино, не замечая, когда успевает подливать из бутылки в бокал.    — Угу, но ещё не думал, ещё рано, — отмахивается Шаст.    — Боже, дитятко, тебе в этом году тридцать годиков, а ответственности на все восемнадцать. Определяйся с темой, с куратором…    — Хочу, чтобы ты был моим куратором, — бубнит пьяно Шаст, откидываясь головой назад, устраиваясь у Арса на плече.    — Ты учишься на дизайнера виртуальной среды, у меня гуманитарный профиль, — вздыхает Арс, устраивая голову поверх головы Шаста. — Не судьба, Шаст…    — Не судьба, — повторяет Антон. — Разве?    Шаст поворачивается к Арсению, слишком близко. Арс чувствует как колотится взволнованно венка на виске, как дрожит собственное дыхание. Шаст смотрит пристально на его губы, так открыто и очевидно, но Арс, наверно, ещё не настолько пьян, чтобы пройти напролом сквозь свои желания.    — Я говорил, что у тебя глаза, — шепчет Антон, Арс чувствует его дыхание на своих губах, — вылитые васильки?    Арса больше не хватает. Он первый сокращает между ними расстояние, он первый вжимается в губы Шаста своими, он первый углубляет этот поцелуй, делая его всё более требовательным с каждой секундой. Шаст переползает к нему на колени, ни на мгновение не отрываясь от губ, обвивает ногами поясницу Арсения, пока его руки заползают сзади под ткань байки, водят широко по спине мягкие ладони, заставляя Шаста плавиться от этих прикосновений. Арс отрывается от поцелуя только на секунду, чтобы стянуть с Шаста байку, после чего Антон стягивает с него свитер, они прижимаются друг к другу плотно, снова целуясь жадно, чувствуют собственной грудью сердцебиение второго, всё это: жар чужих губ, ладони на спине и плечах, сбитый ритм сердца и сладость от получение столь желаемого — всё это пьянит куда сильнее выпитого алкоголя. Шаст и Арс могут с лёгкостью признать, что то, что сейчас происходит между ними, происходит не из-за алкоголя, не так много его было. Тут уже давно теплящаяся любовь, уже горящая давно страсть и влечение, тут голод по недостающему совместному времени. А алкоголь… Алкоголь лишь помог Шасту привалиться на плечо и сказать про глаза вслух.    Шаст откидывает голову назад, подставляя шею и грудь поцелуям, настойчивым ласкам рук и языка. Антон терпеть не может засосы и всегда злится, когда их на нём оставляют, но когда всего один случайно делает Арс, в нём нет и капли злости, только какой-то трепет, когда на груди после Арса расцветает небольшое соцветие мака.    Арсу бы подумать заранее о том, как больно может быть потом, как будет тоскливо, если всё, что сейчас происходит — итог того, что Шаст по нему соскучился, они оказались вблизи и были пьяны. Если Шаст обвинит его в том, что тот воспользовался им. Если Шаст не чувствует к нему ничего и сейчас просто отпускает тормоза, чтобы получить физическое удовольствие. Арс думает, что ему бы стоило об этом подумать, но нет, не сейчас, сейчас не может. Он слишком занят изучением чужого тела своими губами, слишком поглощен ощущением физической близости с тем, кто важен, кто дорог, кого он любит.    — Пожалуйста, — шепчет Шаст сбито, но его просьба абсолютно понятна, особенно вместе с его действиями, движениями, когда он трётся пахом о живот Арса.    Арс понимает, что они оба сейчас не в лучшем состоянии ни с точки трезвости и контроля своих действий, ни с точки зрения гигиены, так что придётся обойтись руками, но что-то Арсу подсказывает, что сейчас им обоим этого будет больше чем достаточно.    Арс берёт крепко под бёдра, поднимает их с Шастом с дивана и несёт Антона в спальню, сбивая какие-то предметы с полок по пути, но не обращая на это никакого внимания.    — Потрясающий, — шепчет в губы Антон, почти не отрываясь от поцелуя. У Арса внутри то ли разбивается что-то, то ли наоборот становится на свои места, то его колотит ощутимой дрожью, то переполняет неизвестно откуда взявшейся самоуверенностью. Арсений чувствует себя так, словно у него началась лихорадка, но не болезненная, а эйфорическая, он не знает, что происходит с его телом.    Он заваливает их с Шастом на кровать в спальне, не может остановить поцелуи, осыпает ими шею Шаста, грудь, живот, возвращается к ключицам, царапает зубами угол челюсти. Арсений расстёгивает аккуратно ширинку, слышит у уха облеченный выдох. Арса разрывает на части от мыслей. Так нельзя. Он так не может. Но остановиться уже тоже не в его силах. В животе — скрученная горящая пружина возбуждения, в голове — орущая совесть, в груди — разбивающееся сердце.    — Не думай, — приказывает шёпотом Антон, прикрывая ладонью бережно Арсу глаза, переворачивает его на кровать. — Отключи свой блестящий ум сейчас, пожалуйста, Арс, ради меня не думай ни о чём, — сбито говорит Шаст, чередуя каждое слово с поцелуем на теле.    Шаст стягивает с них обоих штаны с трусами, сначала с себя, потом с Арса, покрывает подтянутый живот с выраженными мышцами пресса короткими поцелуями, проводит широко языком по боковому краю рёбер, поднимаясь к груди, прихватывает губами сверхчувствительный сосок, слыша сверху закономерную реакцию на свои действия в виде приглушённых стонов и сбитого дыхания. Арс пытается прикрыть своё лицо так наивно и испуганно, словно боится посмотреть, с кем он сейчас, что с ним сейчас делают. Шастом в этот момент овладевает абсолютная эгоистичность: он хочет, чтобы Арс смотрел, чтобы Арс понимал, с кем он сейчас, чтобы чувствовал Шаста, чтобы не сбегал от этого. Шаст хочет, чтобы Арс понял, что он рядом со взрослым мужчиной, что в этом месте они просто два человека, которые хотят друг друга, и ничего этому не препятствует, Антон хочет, чтобы сейчас Арс видел его как мужчину, как партнёра, а не как студента, у которого он ведёт пару-тройку дисциплин.    — Не бойся, — говорит Шаст, склоняясь к уху, — у тебя не будет проблем, я не позволю никаким проблемам до тебя добраться.    Шаст скидывает быстро с рук все кольца, оставляет их на полу возле кровати. Он ложится рядом с Арсом, переворачивая его на бок к себе, заставляет посмотреть в глаза. Арс понимает, что не сможет Шаст оградить его от главной проблемы: он не сможет оградить Арса от себя.    — Посмотри на меня, — сложно сказать, умоляет Шаст, просит или требует, приказывает или взывает, Арс уже не в состоянии разобраться даже в интонации, смотрит ему прямо в глаза.    — Васильки и лещина, — говорит шёпотом Арсений. И Шаст ничего не спрашивает, понимает его по этим словам, и для него они звучат, как признание. Шаст чувствует счастье.    Арсений же думает, что васильки и лещина никогда не видели друг друга в природе. Васильки растут в поле, часто переплетаясь с золотистой пшеницей, лещина растёт в тени хвойного леса, спокойна и непоколебима, её ветви упруги и тонки, её сложно сломать, можно согнуть, но она тут же выпрямится обратно — так свободолюбиво… А васильки слабы, они недолго цветут, они капризны к погоде, они слишком зависимы от растений, произрастающих рядом. Прятаться в траве и расти в суровом лесу — слишком разные.    Шаст целует в губы сначала очень мягко, его переполняет нежностью от этого сравнения, его накрывает той теплотой, что он чувствует рядом с Арсом постоянно, волной. Со временем тепло перерастает в жар, поцелуй становится требовательным и страстным, Шаст обводит немного нерешительно языком верхнюю губу Арса, не чувствуя сопротивления, проталкивает его внутрь, сплетается языками с Арсом и параллельно с этим обхватывает ладонью их члены. Арс отстраняется от губ, пытается отдышаться, пока всё тело прошибает разрядами тока от контраста мягкой внутренней части ладони и огрубевших шершавых подушечек пальцев.    — Нет, постой, — сипит Арс и Шаст хочет снова сказать, чтобы тот отключил свою лихорадочно соображающую голову, но не успевает. — Не так, — говорит Арс, перекладывая руку Шаста только к себе на член, а свою устраивая на члене Шаста. Антон зажмуривается, пытается дышать ровно от ощущения крепкой, но при этом абсолютно мягкой руки, размеренно движущейся на своём члене. — Так, — выдыхает Арсений, размазывая по всему члену естественную смазку, что стекала с кончика головки.    — Так лучше, — соглашается Шаст, подхватывая ритм, с которым Арс двигает рукой.    Арса накрывает оргазмом буквально на пару секунд раньше, у него рефлекторно чуть сжимается рука, из-за чего хватка на чужом члене становится крепче, отчего с губ Шаста срывается рваный хриплый стон. А потом тишина, прерываемая только сбитым дыханием. Арс тянется за поцелуем, но видит выражение лица Шаста, расслабленные мышцы, прикрытые веки — отключился. Арсений чувствует резкий укол вины. Шаст говорил ему, что напряжение в их общении держит его в постоянном стрессе, из-за чего он не может нормально спать, Арс понятия не имеет, насколько всё было запущено, раз Шаст, по его словам, даже прибегнул к снотворному, которое терпеть не может. Как сильно Арс Шаста измотал молчанием и краткими фразами, отрешённым поведением и замкнутостью в себе, раз сейчас он так быстро уснул?    А главное то, что только что произошло между ними: что это значит для Шаста? Арсений чувствует, как начинает ныть сердце. Он не чувствует вину за то, что Шаст его студент, не чувствует ответственность как преподаватель, сейчас он почти не задумывается об этом. Здесь они просто двое мужчин, один из которых отчаянно любит и желает взаимности. Арс желает взаимности, Арс хочет быть любимым. По-настоящему любимым, а не так, как обычно у него случается: «Ты классный друг и ты офигенно выглядишь, у тебя потрясное тело. Потрахаться? Да. Отношения, прости, не заинтересован». Шаст ведь не такой? У Арса ведь есть шанс быть по-настоящему любимым хоть раз в жизни?    Утром Шаст просыпается один, воспоминания со вчерашнего вечера приходят вместе с пылающими кончиками ушей и краснеющими щеками. Арса рядом нет, Антон проводит ладонью по половине кровати — холодная, если оставался на ночь, ушёл давно. В любом случае, это квартира Арса, вряд-ли он тут оставил Антона одного, да и не такой Арс человек, Шаст уверен в этом, он слишком взрослый и умный, чтобы вот так вот сбегать после совместной ночи. Но он и не остался в кровати… Обозначил расстояние? Грань?    — Доброе утро, — здоровается смущённо Шаст, одевшись и найдя Арсения на кухне сидящим за стеклянным столиком с кружкой кофе.    — Привет, — кивает Арс, поднимая на Шаста глаза лишь на секунду, словно из вежливости, а не из большого желания.    — Арс, нам надо поговорить, я так понимаю?..    — Это было ошибкой, — говорит сразу же Арс, выпаливает так резко, но Шаст в лице вообще не меняется. Шаста не ранят эти слова, не обижают, потому что именно их он и ожидал от Арса услышать, он знал, что Арсений скажет именно это. Но не ранят они не потому, что Шаст их ждал, а потому что он знает, что это не так, знает истинную причину этих слов. Арс говорит так не потому, что считает, что это действительно было ошибкой, он говорит это, потому что боится впускать людей в своё сердце. А вчера он показал Шасту душу и сейчас пытается оправдаться, пытается раньше сказать, что это ничего не значило, чтобы не услышать это от Шаста, потому что будет больно. Только вот Шаст это видит.    — Нет, — спокойно отвечает Антон, спокойно смотря в глаза Арсения, садясь напротив него. — Не было.    — Было, — настаивает Арсений, снова пряча взгляд. — Ты был пьян, мы давно не проводили времени вместе, у меня давно никого не было. Вот и всё. Алкоголь и близость. И всё.    — Нет, — качает головой Шаст, отвечая всё так же спокойно.    — Нет? — впадает в отчаяние Арс. — Тогда что это было, если не ошибка, Шаст? Чувства? Я не влюблён в тебя или что-то такое и я не пускаю на тебя слюни ночами, ты не в моём вкусе.    — И снова нет, — хмыкает Шаст. — Ты не влюблён и не одержим мной. Всё ведь намного хуже, Арс, ты любишь меня.    — Нет, — продолжает упираться Арсений. — Я не люблю тебя.    — Ты был внимателен и заботлив.    — Я хороший человек, я так полагаю, — сбито отвечает Арсений, теребя пальцами ушко кружки.    — Ты всегда принимал мою сторону и помогал мне, — продолжает Шаст, не отрывая глаз от Арса, следит за его эмоциями.    — Мы хорошие друзья, разве не так?    — Ты расстроился в тот день, потому что я сказал, что между нами ничего такого и близко нет, — говорит Шаст уверенно, хоть это и дошло до него буквально только что. Арс молчит. — Ты отстранился от меня, потому что думал, что так будет легче переживать фактически то, что тебя отшили. Ты был подавлен мыслью, что я отношусь к тебе только как к другу, по моим словам, а ведь ты уже относился ко мне иначе.    — Не знаю, о чём ты говоришь…    — И на свидание ты пошёл, потому что думал новым человеком заменить любовь именно ко мне, думал, получится переключиться, — хмыкает невесело Шаст, наблюдая за тем, как на чужой шее дёргается кадык от нервных сглатываний. — Но ничего не получилось и ты больше не мог так дальше.    — Это всё не так, всё совсем по-другому, — машет головой Арс, пытаясь спрятать лицо, склонившись.    — Арс, — Шаст встаёт из-за стола, подходит к Арсению, берёт бережно его за лицо, поднимая к себе его голову. — Почему твой блестящий ум не смог увидеть очевидную вещь?    — Какую вещь? — теряется Арс, ему больно, ему страшно, он не знает, что от него хотят, он не знает, чего хочет сам.    — Я люблю тебя, — говорит Шаст так же спокойно, как и говорил до этого. — Ещё с первого курса так-то. И теперь, когда я знаю, что это взаимно, это взаимно, Арс, я теперь тебя никуда от себя не отпущу. Можешь говорить, что это была ошибка, но я знаю, что это не так. И ты знаешь.    Сложно сказать, что происходит сейчас у Арса в голове, что происходит в его мыслях, что происходит с его сердцем, но на глаза слёзы наворачиваются.    — Не бойся, — просит шёпотом Шаст, прижимая голову Арса к своему животу. — Я не доставлю проблем, но и не брошу. — Шаст чувствует, как руки Арса вцепляются ему сзади в ткань байки, как сжимают её, прижимая ближе к себе. — Всё нормально.    — Ты правда это сказал? — слышится приглушённый вопрос Арсения.    — Правда, — кивает Шаст. — То, что произошло, не ошибка. Я люблю тебя. И это тоже не ошибка. И твоя любовь ко мне — тоже.    Жизнь продолжает идти своим чередом, только намного лучше, чем шла до этого. В стенах института ничего не изменилось, никто из них не позволял здесь себе сделать или сказать что-то такое, что принесло бы им неприятности, только прежнее колкое общение во время лекции осталось, препирательства, кто-то подмечает, что Шастун перестал шутить про возраст преподавателя, понимают, что Антон всё-таки добил преподавателя и тот раскололся и сказал Шасту свой возраст, но Антон был нем как рыба и таинственную цифру так никому и не назвал, даже Позу и Оксане, это было какой-то его маленькой гордостью и тайной, и он тихо со счастливой улыбкой продолжал держать её в секрете.    Шасту дико хотелось выкинуть что-то, чтобы обозначить близость с Арсом в институте: дотронуться до его ноги под столом в столовой, провести по спине, проходя мимо него к доске, поцеловать, когда в аудитории оставались только они вдвоём. Только вот ничего из этого Антон себе сделать не позволяет, он в душе радуется, что ему сейчас тридцать, а не каких-нибудь двадцать, радуется, что в нём не бурлят уже так гормоны и он может с собой совладать и не доставить Арсу проблем. Правда, Шаста дико напрягали моменты, когда они оставались, как и раньше, вдвоём после пары, говоря о чём-то отдалённым, а в аудиторию всё чаще заглядывала одна женщина из деканата…    — Я бы не согласился с этим высказыванием, Шаст, я понимаю, что каждый вправе говорить за себя, — разглагольствует после лекции по этике Арс, пока Шаст моет доску. — Но ты должен понимать, что каждое высказывание должно быть аргументировано, если нет оснований, это просто пустые слова. Я вот могу сказать, что зелёный — на самом деле жёлтый.    — Как это? — хмурится Шаст, присаживаясь на край стола, за которым сидит Арс и пишет что-то в журнале.    — А вот так! Зелёный — это жёлтый и всё тут!    — А, вот, что ты имел в виду, — смеётся тихо Шаст, — утверждение без аргументации…    — Ага, — кивает Арс. — Это высказывание — бред. А если я скажу, что зелёный — это отчасти жёлтый, так как он получается путём смешивания жёлтого и синего, в нём есть определённая доля жёлтого, значит, зелёный — отчасти жёлтый. Видишь разницу?    — Угу, — кивает Шаст.    — Просто решительное высказывание без доказательств и высказывание с оговоркой и аргументами — так рождаются гипотезы, которые впоследствии могут стать… — Арс отвлекается на звук скрипнувшей двери, которую кто-то старался открыть очень медленно.    Шаст остаётся сидеть, как сидел, если резко отойдёт или отдёрнется от Арса, может показаться, что они тут занимались чем-то странным, так что остаётся сидеть на углу стола, точно так же переключая внимание на человека за дверью.    — Мария Петровна? Вы что-то хотели? — удивляется Арсений, прикрывая журнал и закрывая ручку колпачком.    — Нет-нет-нет, — говорит женщина. — Просто проверяла, свободна ли аудитория.    — Я сейчас отсюда ухожу, так что берите ключ, — говорит Арсений, вставая из-за стола и отдавая женщине ключи от аудитории.    — Спасибо, — кивает она, — я пока схожу за учебниками, Вы же пока ещё тут?    — Да-да, конечно, идите, я подожду, — кивает Арсений.    Шаст дожидается, когда закроется дверь, подскакивает со стола, подходит к двери и прислушивается к отдаляющимся шагам с цоканьем каблуков.    — Мне это не нравится, — хмурится Шаст, подходя к столу Арсения.    — Что в этот раз? — смеётся Арс тепло.    — Ты не замечаешь? — шепчет Антон. — Она буквально вьётся вокруг тебя.    — Ревнуешь? — улыбается Арс.    — Что? Нет, Арс, блять, сосредоточься, я не об этом, — ругается Шаст шёпотом, — она как будто наблюдает за тобой и мной. Она хотела тихо открыть дверь, чтобы её не заметили. Я постоянно ловлю на себе её взгляды, когда мы сидим в столовке и я молчу про то, что ей всегда нужны аудитории, в которых у нас только закончилась лекция с тобой. Это странно. Будь внимательнее.    — Мне очень приятна твоя забота, Шаст, но я знаю Марию Петровну сто лет, твои опасения напрасны.    — Я бы не был так уверен, — вздыхает Шаст. — Хорошо, если так, Арс. Но всё же будь внимательнее, пожалуйста, я ей не доверяю.    — Змеёныш становится параноиком, — посмеивается под нос Арсений.    — Арс. Ну, пожалуйста, прими мои слова серьёзно.    — Я тебя услышал, Шаст, я буду осторожен, — успокаивает Антона Арсений. — У тебя последняя пара, беги домой.    — Ты… — Шаст замолкает, когда в аудиторию заходит Мария Петровна. — В общем, я подумаю над этим, — улыбается Шаст. — До свидания, Арсений Сергеевич.    — До завтра, Антон, — кивает Арс, стараясь не провожать фигуру Шаста глазами.    Как Шаст и думал ни чем хорошим это не закончилось. Эта женщина действительно села плотно Арсу с Шастом на хвост, проверяла их после каждой пары, что стояла у них вместе, подслушивала иногда на коридоре, о чём они говорят, оставаясь вдвоём, следила за ними пронзительным взглядом в столовой, отчего у Шаста постоянно бежали неприятные мурашки от затылка к пояснице по линии позвоночника. Спасало их то, что в институте им хватало ума никогда даже не поднимать в разговорах тему их отношений, не приближаться к друг другу, оставляя между ними всегда расстояние около метра. Шаст начинает уходить сразу после пар, они не ходят больше гулять в парк возле института и стали меньше сидеть на перерывах в столовой. Шаста это бесит. Из-за наблюдений этой дамы, какова бы причина этих наблюдений ни была, Антон лишается времени с Арсом. Да и пусть у них теперь огромное количество совместного времени и куда более приятного дома, но Шаста напрягает сам факт того, что кто-то пытается влезть в их отношения с Арсом, обнаружить их, раскрыть.    — Привет, Антон, — здоровается с ним Мария Петровна, садясь напротив него в столовой. Шаст дочерчивает линию в ноутбуке, чуть замедленно поднимая глаза.    — Здравствуйте, Мария Петровна, — Шаст старается звучать спокойно. Ему хочется продолжить чертёж, но он понимает, что это будет по крайней мере не очень вежливо, поэтому он сохраняет работу и прикрывает ноутбук, обращая всё своё внимание на преподавательницу.    — Давненько мы с тобой не общались.    Шасту хочется сказать, что, вроде как, они вообще никогда не пересекались, но потом он с трудом, но всё же вспоминает, что эта женщина вела у них на первом курсе лекцию по информационным технологиям. В любом случае, лично с Шастом они не общались никогда. Болтает на лекциях Шаст только с Арсением.    — Э, да, давненько, — улыбается скомкано Шаст преподавательнице, стремясь эту ломаную улыбку как можно быстрее спрятать за стаканчиков кофе. — Вы что-то хотели?    — Ты ведь и сам понимаешь, — щурится преподавательница.    — Нет, не понимаю, — качает головой Шаст упрямо. — Говорите прямо. У меня осталось мало времени, через семь минут пара.    — Я поговорила с девочками с твоей группы, узнала, что ты по парням.    — И? — Шаст изгибает бровь в деланном непонимании, как его ориентация касается этой женщины.    — И ваши отношения с Арсением Сергеевичем…    — О, я понял Вас, — смеётся наигранно Шаст, добавляя немного возмущения в свой голос. — Когда ты гей, и проводишь время с приятным и умным мужчиной, это сразу говорит о том, что ты в него влюблён по уши и только и мечтаешь, что склеить его. Геи же не умеют просто дружить с мужским полом.    — Мне жаль, если я Вас обидела, — спешит добавить преподавательница, переходя на деловой тон общения. — Я просто хотела убедиться, что всё не так, — пожимает она плечами. — Если Вы с Арсением Сергеевичем просто дружите, то никаких вопросов.    — А если не просто дружим, — говорит Шаст на эмоциях. — Вас это бы как касалось? То есть, Вас беспокоит факт того, что он мой преподаватель или же Вы сами к нему неровно дышите?    — Я пропущу эти слова мимо ушей, потому как вижу, что обидела Вас своим предположением, — говорит спокойно Мария Петровна. — А как бы меня это касалось бы… Никак, кроме того, что я дружу с его женой и гуляю по выходным с его дочерью.    Шаст столбенеет, даже не замечает, как она выходит из столовой, не слышит, как звенит звонок на пару, не чувствует земли под ногами. Что. Она. Сказала? У Шаста сердце колотится в бешеном ритме прямо в горле, тревога и непонимание, смешавшись в единый сгусток, ворочаются в животе, беспокоят солнечное сплетение, словно Антон катается на американских горках и, только что поднявшись на самую вершину, полетел резко вниз. Ладони потеют, пальцы трясутся. Шаст подхватывает со стола все свои вещи и несётся в аудиторию.    — Ух ты, змеёныш опоздал, необычно, — улыбается Арс, а Шасту от этого прозвища и улыбки только хуже становится. Это всё было какой-то огромной шуткой над ним? Издевательством? Как всё это теперь вообще понимать? — Антон, всё в порядке? — хмурится Арсений, замечая необычную бледность на лице Шаста, такая была только во время бессонницы, но, Арс знает это наверняка, Шаст нормально спал последние ночи. Антон ему ничего не отвечает, проходит молча мимо, усаживается нехарактерно на заднем ряду, тут же открывая ноутбук, принимаясь за работу. Плевать, что бы там ни было, Шасту надо думать о том, чем он будет расплачиваться в этом месяце за квартиру.    Арсений на протяжении всей лекции старается привлечь Шаста как-то к разговору, иногда обращался к Антону напрямую, но тот бросал только короткие «не знаю», «может быть», «Вам виднее». У Арса сердце испуганно стучит, очевидно, что тут что-то личное, Шаст не просто в плохом настроении или самочувствии, Шаст на него за что-то в обиде, причём в сильной, но Арс не сделал и не сказал ничего такого, что могло бы Антона как-то зацепить, ранить, обидеть. Арс не может найти причины этого поведения и обиды.    — Я бы хотел, — говорит отрывисто преподаватель, печатая что-то в телефоне, — чтобы вы записали список литературы, которая поможет вам… сдать зачёт, если вы… планируете его… сдавать, — Арсений откладывает телефон в карман, у Шаста высвечивается сообщение на экране. «Что случилось? Я чем-то тебя обидел?». — Все, приведённые на слайде книги — это в целом всё, что советует программа плюс парочка тех, что советую я. В целом, вы можете скупать всё, что содержит в названии слово «этика». Я бы порекомендовал прочитать «Никомахову этику», ту самую, что написал сын Аристотеля. Но вы сами должны понимать, какой сложный там будет язык, всё-таки Древняя Греция. Но просто вам к сведению, по сути, все книги по этике — это переписанное с этики Аристотеля. Только более современным языком, так что смотрите пособия, в которых будет указанным источником, — Арс чувствует вибрацию телефона в кармане, достаёт его, тут же разблокирует, смотря в переписку, — этика Арис… — у Арса пропадает голос.    «Ничем. Но стоило бы сказать, что ты женат и отец ребёнка. Это, знаешь ли, немного всё меняет. А нет, не немного. Это пиздец как всё меняет».    — Арсений Сергеевич? — зовёт тихо Позов. — Вы в порядке?    — Можете идти, — говорит мужчина, падая на стул за преподавательским столом. — Сфотографируйте список литературы и идите…    Когда аудитория освобождается от студентов и погружается в тишину, в ней остаются только Арсений, сидящий с понуренной головой, и Шаст на заднем ряду.    — Оправдания какие-то будут? Объяснения, может? Или я пойду? — говорит с вызовом Шаст.    — Иди сюда, — просит Арсений.    — Мне и отсюда хорошо слышно, — отрезает Шаст. Арсений вздыхает тяжело, сам поднимается на верхний ряд и подходит к Шасту, садясь на ступеньку рядом с партой, за которой сидит Антон.    — Я не хочу говорить об этом на всю аудиторию, — шёпотом говорит Арс.    — Судя по тому, что я этого не знал, ты решил, что это вообще не нужно говорить, — Арсений видит, как ходят раздражённо желваки под кожей Шаста, как напряжённо он смотрит перед собой, не желая пересекаться с Арсом глазами.    — Шаст, — тихо зовёт Арсений. — Всё не так, как выглядит. У меня есть жена по паспорту, это правда, — говорит устало Арс. — У меня есть дочь, которую я люблю всем сердцем. Я не могу развестись… Мы с супругой не переносим друг друга, то, что было хорошее между нами, уже давно… Давно погасло. Но она не даёт мне развод, точнее… Она сказала, что если я перестану быть её мужем, то перестану быть и отцом дочери, а я… Я так люблю её, Шаст…    Антон наконец смотрит на Арса, тот выглядит действительно подавленным и разбитым.    — Я не люблю жену, скорее, я глубоко обижен на неё за всё, что было, а ещё и этот ультиматум с дочерью… Я не могу лишиться общения с ней, Шаст…    — Почему не рассказал? — качает головой Шаст, успокаиваясь, пропитываясь чужой тоской и сожалением.    — Боялся, — признаётся Арс. — Мне казалось, что никто не захочет связывать свою жизнь с мужчиной, который не может развестись, ещё и с ребёнком… Думал, ты не захочешь таких отношений…    — В любом случае, это намного лучше того, что я успел напридумывать, — вздыхает Шаст, а потом отвечает на вопросительный взгляд Арса: — Я подумал, что для тебя это всё было несерьёзно… Что я какое-то развлечение, разбавляю скуку женатого дяденьки…    — Какого ты обо мне мнения? — негодующее всплёскивает руками Арс, сводя брови к переносице, как будто ему от одного лишь этого предположения стало больно. — Ты такой дурак, Шаст, — вздыхает Арсений.    — Тебе не стоило волноваться… Я всё понимаю, я… Это, правда, сложно осознать, ну, что у тебя есть ребёнок, но это ничего не меняет между нами, — говорит Шаст, чуть краснея. — И… Прости, что сразу так разозлился, не спросив у тебя про это…    — Ты имел на это полное право, — вздыхает Арсений, — мне стоило рассказать раньше… А как ты вообще узнал?    — Мария Петровна, — кривится Шаст. — А я говорил, что эта горгона смотрит за тобой и мной.    — В тебе так много яда, Шастун, — смеётся тепло Арсений, — как я с этим справляюсь?    С того дня Арсу становится легче на душе, эта недосказанность, эта тайна, что он нёс внутри себя, давила на него каждый день, омрачала беззаботное время с Шастом. Больше тайн не было.    На День рождения Арсу Шаст делает украшение в мастерской, он связывается с Лесей, той самой одногруппницей, которая делала коллекцию украшений на дипломную работу, сейчас у неё была своя ювелирная мастерская, Шаст просит у неё разрешение на использование мастерской, станков и инструментов для изготовления одного украшения, обещая, что будет использовать исключительно свои материалы и ничего у девушки не подтырит. Леся смеётся с него, говорит, что совсем не против была бы, если бы Шаст подтырил у неё металл, только не драгоценные, за них она свернёт Шасту голову. На изготовление украшения у Антона уходит два месяца, он использует собственные материалы, вырезает долго форму для отливания, придавая необходимую форму и рельеф.    — Это серебро, девятьсот пятидесятая проба, — констатирует факт позади него Леся, рассматривая небольшой серебряный слиток, который Шаст подготовил на столе, пока сам уже доводил до ума заготовку для отлива металла.    — Ага, на нём написано, — смеётся тихо Шаст.    — Язва, — закатывает глаза девушка. — Смотри, дотрындишься, прогоню из мастерской. Кому делаешь?    — Ну… Любимому, — говорит Шаст, думая, что это наилучшее наименование.    — Прелесть, — улыбается Шасту девушка. — Гравюра, рельеф, просто серебро будет?    — С эмалированием.    — Эмаль? — удивляется девушка. — Тонкая работа, Шаст.    — Ага, но он того стоит, — говорит Шаст, прикусывая кончик языка, ставя в разогретую печь серебро на плавку в специальной ёмкости. — Он стоит всего и гораздо больше…    — Рада, что ты нашёл такого человека, — улыбается Леся. — Я могу тебе чем-то помочь?    — Ответ всё тот же: я хочу сделать всё сам, — кряхтит Шаст.    — Ладно, тогда я пошла, уже поздно, закроешь мастерскую, ключи…    — На столе, я всё помню! — отзывается Шаст. — До завтра.    К концу первого месяца была закончена металлическая часть украшения. Это был кулон прямоугольной формы с округлёнными углами, спереди был приготовлен рельеф для нанесения эмали, а сзади были аккуратно высечены гравировкой переплетающиеся василёк и ветка лещины. К середине марта Шаст заканчивает и с эмалью, он нанёс буквально такой же узор и структуру, что понравились Арсу в книге, только вместо половины луны, что значили нерешительность, зажатость и недостижимость мечты, он сделал полную: таинственность, могущественность и притягательность. Впадины были залиты матовой эмалью пыльно-голубого цвета, который хорошо сочетался с серебристым. Шаст в это время думает, что белый или серебристый и синий или голубой, это очень старое цветовое сочетание, пошедшее буквально со времён Древней Греции. Золото и кроваво-красный — Спарта, белое серебро и небесно-синий — Афины. Шаст думает, что Арс идеально бы подходил Афинам, или Афины Арсу. Цвет его глаз, ум и мудрость, философствования и манеры. Афинянин.    Цепочку для кулона Шаст подбирает очень кропотливо, долго и, кажется, он задолбал всех продавцов в ювелирках этого торгового центра, но он должен убедиться в том, что всё будет идеально.    — Арсений Сергеевич, останьтесь после пары, пожалуйста, — шепчет довольный Шаст, проходя мимо Арса с утра. Арс быстро догадывается, что чертов Матвиенко сдал его дату рождения и Шаст сейчас этой фразой сделал отсылку к тому, как свой первый подарок дарил Арс.    — Шаст, пожалуйста, давай без подарков, — просит Арс, когда они остаются вдвоём после пары.    — И что мне теперь с ним делать? — спрашивает Антон, скептично изгибая бровь. — Выбросить что ли? Давай, как ты там сказал в тот раз? Не фони, — вспоминает Шаст, улыбаясь, а потом протягивает Арсу небольшую коробочку.    — Шаст… — едва слышно на выдохе, у Арса трясутся руки, даже внешне это заметно, поэтому Антон придерживает снизу его ладони, вкладывая подарок в его руки. Шаста самого немного трясёт сейчас, он волнуется, понравится ли Арсу этот подарок, правильно ли он его воспримет, к тому же у всех свои вкусы и предпочтение в украшениях… — Оно потрясающее, — говорит Арс, вырывая Шаста из мыслей. Он достаёт аккуратно кулон на цепочке, оставляет коробку на столе, разглядывает украшение с двух сторон. — Васильки и лещина, — улыбается Арс, разглядывая гравировку, — и полная луна.    — Да, — кивает Шаст, — вообще ты можешь носить как хочешь, выбрать сам лицевую сторону, но… У меня была мысль, задумка, но тебе вовсе не обязательно ей следовать, — неловко говорит Шаст. — Короче, я думал, что должно носиться луной наружу, как бы, показывая всем, что ты сильный и таинственный, а васильки с лещиной, чтобы прижимались к сердцу, ведь… Но тебе необязательно носить так, это мой замысел, это не значит, что…    — Мне нравится эта задумка, — улыбается Арсений, он надевает цепочку так, чтобы гравировка была к сердцу, а эмаль наружу, — застегни, пожалуйста, — просит Арс. Шаст берёт аккуратно края цепочки, застегивает карабин, поправляет цепочку, чтобы она не перекручивалась. Не сдерживается и оставляет короткий, но оттого не менее чувственный поцелуй на задней части шеи у кромки волос. — Шаст! — вспыхивает Арсений в этот же момент, поворачиваясь резко на него, смотрит чуть ли не испуганно, держась за то место, где только что были губы Антона.    — Прости-прости, — шёпотом молит Антон, не в силах сдержать улыбку. — Я не сдержался, такого больше не повторится.    — В институте не повторится, — исправляет его едва слышным шёпотом Арс. — А дома ради Бога. Спасибо большое, мне очень нравится, оно потрясающее. Твой чертёж?    — И исполнение, — краснеет немного Шаст. — Так что если какие неровности… Что? — не понимает взгляда, которым на него смотрит Арс, Антон.    — Я люблю тебя, — говорит Арс в чувствах.    — Арс! — шипит на него Антон, прикрывая старшему двумя ладонями рот, отчего тот только смеётся.    — Прости, — смеётся тихо Арсений, когда Шаст убирает руки от его губ. — Не удержался. Больше не буду.    — Будешь и очень много, но только не здесь, — качает головой Шаст. Так и замирают на несколько минут, просто рассматривая друг друга.    — Я ещё никогда не был так счастлив, — с улыбкой и влажными глазами говорит Арсений. Он хочет сказать что-то ещё, но его прерывает звонок. — Нам пора бежать?    — Пора, у тебя — политология у второго курса культурологов в двести четырнадцатой.    — А у тебя академический рисунок в четыреста шестой, — кивает ему Арсений. — До вечера? — шёпотом спрашивает Арс.    — До вечера, — улыбается Шаст счастливо.    Вечер они проводят вместе. Шаст приезжает к Арсу, когда на улице уже темно. Когда Арс перед ним лежит на белых простынях абсолютно голый, хватается пальцами ломано за одеяло, пока Шаст плавно двигается в нём, Антон замечает, что Арс переодел кулон так, что гравировка была повернута на лицевую сторону, потом Шаст поймёт, что он всегда так делать будет: разворачивать гравировкой с васильком и лещиной кверху, когда они остаются одни, и переворачивать её к сердцу, когда они в институте или ещё где-то, пряча от чужих глаз.    Свет из окна — луна, подчёркивает каждый изгиб тела, но не выделяет их по-особенному. Если бы Арс был драгоценностью… Мрамор и серебро, обсидиан и чёрный жемчуг, синие сапфиры и лазурит. Шаст не может насмотреться на эту красоту.    — Шаст, — зовёт Арс шёпотом сквозь стон от очередного толчка, тянет к Шасту руки и тот наклоняется, падая в объятия к Арсу. — Я люблю тебя, — шепчет на ухо, срываясь в бездну удовольствия, вцепляясь крепче пальцами в плечи Шаста.    Четвёртый курс начинается весьма быстро, Шаст почти не появляется в институте, работает над дипломом. Они с Арсом больше не пересекаются в институте, но нехватки Арсения Шаст не чувствовал. Ещё бы её чувствовать, он от Арса практически не уезжал, фактически жил у него. Ему нравится, как Арс целует его в макушку, приходя с института и повисая сзади на плечах, как ставит кружку кофе рядом с Шастом, который за день не сдвинулся с места, работая в компьютере. Нравится, как Арс даёт о себе заботиться, позволяя готовить себе, хоть он и привык не завтракать, даёт Шасту промывать ему волосы по пять раз, просто дурачась, делая из пены разные причёски на голове у Арса. Как жмётся спиной к груди Шаста, засыпая. Шаст был в восторге, что они оба были в этих отношениях абсолютно равны, оба могли как получить заботу, так и дать её другому. Не было такого, что кто-то из них был постоянным спасателем, а кто-то постоянной жертвой, как это бывало в некоторых прошлых отношениях Антона. Нравилось, что Арс позволяет о себе заботиться и не строит из себя какого-то мускулинного альфача, а наоборот, показывает, что вне зависимости от пола и разницы в возрасте он такой же человек, который тоже нуждается в любви, нежности и внимании. Нравилось, как Арс соблюдал личные границы, но при этом был крайне ревнив, когда к Шасту кто-то открыто фактически домогался. Они были в клубе всей группой, уломали и Арсения сходить с ними, и один парень на танцплощадке очень однозначно вился вокруг Шаста. Арс подошёл тогда, так посмотрел, что у парнишки, наверно, сердце ледяной коркой от страха покрылось, а вот у Шаста в тот момент сразу встал. Вспоминать дико стыдно, но как есть, этот режим Арса, когда он начинал за Шаста рвать зубами и убивать одним лишь взглядом, Антона реально заводил. В ту ночь, когда они доезжают домой, после душа Шаст требует, чтобы Арс взял его прямо сейчас или он сам всё сделает, член Арсения в своей заднице получит. И опять же — стыдно вспоминать. Шаст был пьян, и говорил слишком грязно, что впрочем Арсу, кажется, нравилось. СТЫДНО ВСПОМИНАТЬ!    Шасту в Арсе всё нравится, вообще, всё. А Арсу нравится всё в Шасте. Нет, не просто нравится, они любят всё друг в друге, настолько сильно, что иногда это начинает бесить. Хотел бы кто-то из них поругаться, только, блять, ну, не могут!    — Иди на хуй, Шаст!    — Только, если на твой!    — Не флиртуй со мной, когда я злюсь на тебя!    — А ты не одевайся как секс-модель, когда хочешь поссориться со мной!    — Я одет как обычно!    — Вопрос: почему ты обычно выглядишь как секс-модель?    — Невыносимый…    И так постоянно.    Шаст защищает дипломную работу, получает диплом и теперь заказы на дизайн не только ювелирных украшений, но и на оформление сайтов, приложений и кучи всего подобного, что всегда было актуально и приносило много денег. Но для души Шаст продолжал делать дизайны украшений, даря на каждый праздник, что они провели вместе с Арсом, ему по какой-нибудь прелести. Кольца, кулоны, браслеты, серьга, с которой Арс без понятия, что делать. У Арса накопилась целая шкатулка, но самым любимым остался кулон с васильком и лещиной…    После выпуска из института прошло два года. Арс всё так же женат-недоразведён. Шаст всё так же безумно и взаимно его любит, получает достаточно денег, которые может потратить на свои хотелки и на то, что хочет подарить своему мужчине. Они уже живут в одной квартире, всё так же устраивают забавные перепалки друг с другом, ходят на выставки, гуляют по паркам и обсуждают интересные вещи, всё так же несносно и неумело пытаются поссориться хоть раз серьёзно и терпят в этом неудачи.    Эта история продолжается до сих пор, хоть с её начала и прошло уже много лет. Арсений сменил место работы на то, где его перестали заваливать десятком дисциплин, на которые деканат не мог найти преподавателя. Шаст оброс кудрями и щетиной, ну, и, конечно, новыми кольцами. На пятый год совместной жизни Арс дарит им с Шастом парные кольца, внутри которых было выгравировано всего четыре слова, которые тронули Шаста до слёз, что по-настоящему потрясло Арса, он обнимал Шаста мягко, поглаживая по плечам успокаивающе, и говорил, что любит его. А сам рассматривал слова выведенные курсивом на благородном металле: «Это не было ошибкой».    Эта история началась очень давно, она идёт и по сей день. И закончится она ещё ой как не скоро…