Ничего не случилось

      — Ничего не случилось.       Джинни оборачивается к нему и широко улыбается. Она восхитительно хороша в своем платье, щедро украшенном от подола к груди свежими летними маргаритками, которые так и искрятся от магии, сохраняющей их живыми… Волосы густой волной скользят по белоснежной коже, на которой случайными брызгами кисточки сверкают веснушки.       — Всё хорошо, Гарри. Ничего не случилось, — снова повторяет она и протягивает руки. Гарри сглатывает густой комок в горле, от которого почти задохнулся, стискивает пальцы в кулак, но всего на мгновение… и тянется к ней навстречу.       Ее ладони обжигающе горячие. Ему кажется, что он дотянулся до самого солнца, когда они соприкасаются кожа к коже. Джинни фыркает, как смешной котенок, попавший под брызги, и прячет лицо на его плече. Годы почти не изменили ее.       …она такая же прекрасная, как и на шестом курсе, когда, немного запыхавшаяся после матча по квиддичу, влетела в его объятия, а Гарри не смог удержаться и в первый раз поцеловал ее в переполненной гостиной Гриффиндора…       …такая же прекрасная, как в тот миг, когда они прощались почти навсегда, потому что он должен был уйти в самое долгое приключение — искать крестражи, и она подарила ему жаркий и нежный поцелуй в ее комнате, наполненной светом и будущим…       …такая же прекрасная, как тогда, когда они увиделись в Выручай-комнате перед битвой за Хогвартс…       …такая же прекрасная, как в день их свадьбы, когда в шатре он кружил ее в платье, похожем на переплетенье паутинного кружева, а она смеялась, запрокинув голову и открыв изящный изгиб шеи…       …такая же прекрасная, как тогда, когда вернулась из Мунго после родов и сидела в его объятиях на софе, держа на руках их первенца Джеймса Сириуса и смаргивая счастливые слезы…       …такая же прекрасная, как тогда, когда кружила в парке Альбуса Северуса, чтобы развеселить его после разбитой на песчаной дорожке коленки…       …такая же прекрасная, как в день рождения Лили Луны, когда еще только пришла в себя после непростых родов и лежала распластанная на кровати, но улыбалась с такими озорными лучинками счастья в глазах, что он рассмеялся, несмотря на осколки слез…       …такая же прекрасная, как в день первого отбытия Джеймса Сириуса в Хогвартс, когда бархатисто рассмеялась, глядя вслед уезжающему поезду, и сказала, что ещё четыре года, и они наконец-то смогут узнать, что такое «побыть наедине»…       — Джинни, послушай, — осторожно начинает Гарри, положив руки ей на плечи. — Кое-что произошло… Очень серьезное.       …он не помнит точно, что… Но ведь произошло. Именно поэтому они здесь, на затопленной солнечным светом кухне их просторного дома. И не тревожит шумная возня детей, а утро за окном пасторально прекрасно в своих мягких лучистых красках…       Джинни вздрагивает, поднимает голову и смотрит на него. В светло-карих глазах, так напоминающих горчичный мед, сверкают золотистые искорки. Она похожа на фэйри, заманивающую путника плясать с ней на холме…или на вейлу…       — Ничего не случилось, Гарри. Тебе показалось, — твердо произносит она и торопливо тянется за поцелуем, как будто хочет поскорее согнать тревожную морщинку с его лба.       …и Гарри ловит ее губы, позволяя себе погрузиться в пылкий торопливый танец, который разгоняет кровь и будоражит пламя, вкус которого был забыт им в последние дни… ведь как давно не выпадало такого спокойного утра! Сминаются маргаритки под его ладонями, щекоча лепестками, мед растекается по коже и грудь колет от недостатка воздуха. Джинни заливисто смеется, вновь открывая изящную шею. Он целует ее в подбородок, соскальзывет ниже и утыкается носом в ложбинку. Поверхность кухонного стола такая твердая и прохладная… она будто оттягивает на себя жар, исходящий от них. Чем смелее его ласки, тем больший холод Гарри чувствует, то натыкаясь пальцами, то прикасаясь кожей бедра или локтем…       — Джинни, — с мольбой выдыхает он, когда ее медовое тепло обволакивает его, не прогоняя, впрочем, могильный холод поверхности, на которой они оказались…       — Ничего не случилось, Гарри, — шепчет любимая, нависая над ним, а на длинных ресницах дрожат слезинки. — Ничего…       Слова как лезвие вжимаются ему под самое сердце, выдирая ускользнувший осколок воспоминаний, когда Джинни была прекрасна в последний раз…       …белая до мраморного оттенка кожа с россыпью веснушек… распахнутые карие глаза с дрожащими капельками слез боли и неверия… напряженная линия губ, которые силятся выдавить утешающую улыбку… и кровь… багряные цветы, расцветшие на летнем платье — букете маргариток…       — Ни…че…го… ннн…слу…чи…лось… Гарри… — выдыхает она, пока он дрожащими руками водит над ней палочкой и пытается повторить исцеляющее заклинание. И это словно зеркало того черного дня, когда в туалете Плаксы Миртл Гарри напал на Драко и применил темную магию, не зная, что она темная… Но там был профессор Снейп, который умело мог сплести кружево друидских песнопений, способных устранить раны. А Гарри…       Срывающимся голосом он зовет на помощь, пока Джинни буквально угасает на его руках, расточая крупицы жизни, а у него нет возможности укрепить треснувший сосуд и наполнить живительной водой. И, не дождавшись помощи, трансгрессирует в больницу Святого Мунго, чтобы там маг-целитель скорбным голосом известил его, что уже очень поздно…       — Джинни… ты умерла, Джинни, — шепчет он, гладя ее по щеке, и чувствует, как в груди распахивается острозубая бездна. Так не было больно и от Круциатуса… Сердце рассыпается в черный вязкий пепел прямо сейчас, и ничего нельзя сделать.       …как ничего нельзя было сделать тогда, когда «уже не Джинни» лежала на левитируемых целителями носилках. Ее закрытые глаза никогда не распахнутся и не взглянут на него…       Лицо Джинни морщится, как у маленькой девочки. Слезы текут по щекам и падают ему на лицо ледяным дождем.       — Я знаю, Гарри… Знаю… Прошу тебя… Забудь. Забудь. Давай останемся здесь. Прошу тебя. Давай останемся здесь.       Слезы жгут глаза и Гарри. Он садится и сжимает ее в объятиях так крепко, как будто это может унять разбушевавшуюся бездну. И только сейчас понимает, где их «здесь».       Здесь — последнее мирное утро перед тем роковым происшествием. Здесь — развилка, когда так велико желание поменять историю. Здесь — момент, который может замереть в вечности и остаться идеальным…       Но он разжимает руки, выпуская Джинни из объятий.       Она соскальзывает со стола с довольной улыбкой сытой кошки, и ее глаза сухие — ни следа от пролитых слез. Тонкие руки взлетают и ныряют в волосы, пытаясь сотворить из каскада прядей единый поток. Конечно, шевелюра Джинни не столь буйная, как у Гермионы, но Гарри все равно восхищает, как она берет над ней власть безо всякого волшебства.       — Морган попросила меня зайти к ней на чай, а потом я прогуляюсь по Косому переулку. Нужна новая мантия на званный ужин в твою честь, мой героический аврор. Присоединишься?       — Конечно. Только обсудим с Роном и Гермионой, что же все-таки вчера произошло. Возможно, что тот псих действовал не один, — бросает он, поднимая с пола рубашку и встряхивая. — Ты же еще не разучилась давать бой?       — Можем устроить дуэль, аврор Поттер! — бодро чеканит Джинни, схватив с края стола палочку.       — О, пощади меня, жестокая Джиневра! — дурашливо восклицает он, спрыгивает со стола и обнимает ее. — Я люблю тебя, Джинни, — шепчет он ей в волосы.       — А я тебя, Гарри, — отзывается она, вскидывая подбородок, и по-озорному целует его в губы. Это короткое касание, лишенное страсти… пыла… в нем только игристая нежность.       — Увидимся через пару часов?       — Да, в Косом переулке, —Джинни еще раз поправляет платье и идет к выходу из кухни. — Надеюсь, что ваша троица не найдет приключений на свою голову за такое короткое время.       И пусть до двери совсем недалеко, но ему кажется, что Джинни идет ужасающе долго… так долго, что у него есть вся вечность, чтобы остановить ее…       — Джинни, — срывается с его губ, и она оборачивается, положив ладонь на косяк.       — Ничего не случилось, Гарри, — улыбается полынной горечью. — Всё хорошо.       И он просыпается в полупустой супружеской постели… Спускает на пол босые ступни, зарывается пальцами в волосы и тихонько воет от бритвенной боли, раздирающей остатки его сердца, к которой он так и не привык за весь прошедший с того дня месяц…